Что касается сложившейся ситуации, то в случае, если сэр Тирдал Сан Фиг-Знает-Кто работает на «клякс» и может мысленно связываться с ними, Кинжалу не поздоровится. Хотя что за бред? У Тирдала было два дня, чтобы попросить помощи, – он этого не сделал. В общем-то, стоит упомянуть о подозрении насчет «клякс», чтобы замести следы преступления. А если сказать про это в паре-тройке злачных мест, тогда явно появится слух о том, что «исчезновение» Кинжала связано с его секретной работой на правительство.
Температура продолжала повышаться; и когда тепловая волна достигла своей высочайшей точки и осталась там столь долго, что весь город, его здания, его водные пути, его жители рискованно приблизились к кипению, — тогда господин Билли Баттута и его компаньон Мими Мамульян, недавно вернувшиеся в столицу после периода пребывания в гостях у уголовных властей Нью-Йорка, объявили вечеринку в честь своего «великого освобождения». Связи Билли в деловом центре города обеспечили ему доброжелательность судей во время слушания; его личное обаяние убедило каждую из свидетельствовавших по делу богатых дамочек — с которых (включая мадам Струвелпетер) он взыскал столь щедрые суммы ради выкупа своей души из лап Дьявола — подписать прошение о помиловании, в котором матроны заявили о своей уверенности в том, что господин Баттута честно раскаялся в своих ошибках, и попросили за него — в свете его клятвы сосредоточиться впредь на своей удивительной, блестящей предпринимательской карьере (общественная полезность которой в плане созидания достатка и обеспечения занятости для множества людей, напомнили они, тоже должна рассматриваться судом в качестве смягчающего обстоятельства), — а также последующего обещания подвергнуться полному курсу психиатрического лечения, способствующего преодолению его слабости к преступным стремлениям; после чего достопочтенный судья решил ограничиться более мягким наказанием, нежели тюремный срок: «средство достижения цели, лежащей в основе такого лишения свободы, лучше обеспечивается в данном случае, — как полагали леди, — решением, наиболее христианскими по своей сути». Мими (согласно судебному заключению — не более чем обманутая любовью сподручная Билли), получила свой приговор условно; для Баттуты дело закончилось высылкой и жестоким штрафом, но даже это решение было смягчено согласием судьи исполнить просьбу поверенного Билли, что его клиенту будет позволено покинуть страну добровольно, без впечатанного в паспорт клейма принудительной депортации, которое могло бы нанести серьёзный ущерб его многочисленным деловым интересам. Через двадцать четыре часа после суда Билли и Мими вернулись в Лондон, крича об этом на весь Крокфорд
{1169} и рассылая причудливые пригласительные билеты, где обещали провести лучшую вечеринку этого странно знойного сезона. Один из этих пригласительных, стараниями господина С. С. Сисодии, нашёл свой путь к резиденции Аллилуйи Конус и Джабраила Фаришты; другой, с некоторым опозданием, прибыл в логово Саладина Чамчи, просунутый под дверь заботливым Нервином. (Мими пригласила Памелу по телефону, добавив со своей обычной прямотой: «Не могу понять, как Ваш муж докатился до такого?» — На что Памела ответила с истинно английской неловкостью: да эээ но… Мими вытянула из неё всю историю меньше, чем за полчаса, что было не так уж плохо, и победоносно заключила: «Похоже, твоя жизнь налаживается, Пэм. Тащи обоих; тащи любого из них. Вот будет цирк!»)
Сейчас угрозы не существует. Хотя нет, имеется. Дархелу грозит смерть от пули стрелка. Хорек вообще не в счет. Не удалось-таки соблазнить его деньгами и убить, а жаль.
Как раз в этот момент поступил сигнал от Хорька.
Место, выбранное для вечеринки, оказалось очередным необъяснимым триумфом Сисодии: циклопическая концертная площадка на шеппертонских
{1170} киностудиях была приобретена, по всей видимости, забесплатно, и, следовательно, у гостей будет великолепная возможность насладиться огромной реконструкцией диккенсовского
{1171} Лондона, расположенной в окрестностях сцены. Музыкальная адаптация того — последнего законченного — романа великого писателя, что назывался «Друг!»
{1172} (вместе с книгой и стихами знаменитого гения эстрады, господина Джереми Бентама
{1173}), доказала свою мамонтическую хитовость в Вест-Энде и на Бродвее
{1174}, несмотря на жуткий характер некоторых её сцен; ныне, соответственно, «Старина»
{1175}, как он стал известен в деловых кругах, получил почести крупнобюджетного кинопроизводства.
— Пипи… пиарщики полагают, — объяснил Джабраилу по телефону Сисодия, — что эта бля… эта бля… эта блестящая идея, пригласить эста… эста… э-столько эста… эста… эстрадных звёзд, прекрасно попоспособствуют построению их какампании.
Разведчик находился в затруднительном положении. Он был недалеко от Кинжала, но больше не хотел приближаться. Энергетическая винтовка справится со своей задачей и с такого расстояния, если все сделать правильно. Даже ранить стрелка – все равно что убить. Проще осуществить это с наступлением темноты. В темноте единственной сложностью будет тепловое излучение. Но лучше закончить все сейчас, пока боль и отупение окончательно не одолели Хорька. Он уже шатается на ходу, и ему кажется, что пару раз он даже ненадолго отключался. Наверное, это боль так действует. Или наркотики. Как бы то ни было, пора кончать комедию. На следующий день сил не хватит, уж это точно.
Назначенная ночь настала: ночь ужасающей жары.
Может, попытаться использовать свое критическое состояние? Надо показать свою слабость, стать наживкой на какое-то время. Пусть Кинжал недооценит Хорька, пусть допустит ошибку. Риск? Да, есть. Но теперь все равно. Хватит беготни по лесу, надоело.
*
– Слушай, Кинжал. Я не против, если ты возьмешь себе этой гребаный артефакт. Я не против, если чертов дархел умрет. Я просто хочу домой. Мы можем заключить соглашение?
Хорек вдруг понял, как ему хочется жить. Может, и правда плюнуть на долг и честь? В худшем случае Кинжал возьмет его с собой на шлюпку, в лучшем – допустит ошибку и будет убит. Какая-то часть Хорька настолько огрубела, что ей было все равно, лишь бы выжить. Но другая – нет. И она отозвалась на черную мысль черной судорогой. Разведчик упал на грунт и понял, что не доживет до момента отправления шлюпки. Разве что Тирдал что-нибудь сделает.
Шеппертон! — Памела и Нервин уже здесь, перенесённые на крыльях Памелиного «Эм-Джи», когда Чамча, презревший их компанию, добрался сюда на одном из торопливых автобусов, пущенных хозяевами вечера для тех гостей, что по какой-либо причине пожелали сидеть в салоне, а не за рулём. — И кое-кто ещё — тот, с кем наш Саладин низвергся на землю, — тоже явился; и блуждает в окрестностях. — Чамча выходит на арену; и он поражён. — Лондон здесь преображён — нет, уплотнён, — согласно императивам фильма. — Вот — Фальшония
{1176} Венирингов, этих новомодных, разодетых с иголочки новых людей
{1177}, лежащая в отвратительной близости с Портмен-сквером
{1178}, и тёмным углом Подснепов
{1179}. — И хуже того: посмотри на эти мусорные курганы Приюта Боффина
{1180} почти рядом с Холлоуэем
{1181}, красующимся в этой сжатой столице над комнатами Очаровательного Фледжби
{1182} в Олбени
{1183}, самом сердце Вест-Энда! — Но гости не расположены ворчать; возрождённый город — даже перестроенный — по-прежнему захватывает дух; особенно в той части этой огромной студии, по которой извивается река: река с её туманами и лодкой Старика Хэксема
{1184}, отступившая Темза, текущая под двумя мостами, один из чугуна, один из камня
{1185}. — На её булыжные набережные весело падают шаги гостей; и чудятся зловещие нотки жалобной, туманной поступи. Густой, как гороховое пюре, туман сухого льда
{1186} окутывает окрестности.
Да уж. Умереть от гангрены, от голода, быть съеденным жуками – гораздо страшнее, чем погибнуть на поле боя с «кляксами» или послинами. Там ты хоть что-то можешь сделать для своего спасения. Хотя не все ли равно, как умереть? Главное – как жить. И Хорек ни за что не переметнется на сторону грязного убийцы.
Общество грандов, моделей, кинозвёзд, важных шишек бизнеса, свиты младших царственных персон, политических деятелей и тому подобного сброда потеет и смешивается на этих фальшивых улочках с некоторым количеством мужчин и женщин, столь же лоснящихся от пота, как «настоящие» гости, и столь же фальшивых, как весь этот город: взятыми напрокат манекенами в костюмах этого периода вместе с отобранными для фильма ведущими киноактёрами. Чамча, прекрасно сознающий в момент встречи, что это столкновение и есть настоящая цель его поездки (факт, от которого он умудрялся хранить себя до сего мига), заметил Джабраила в этой неистовствующей толпе.
Словно из другого мира до разведчика донесся голос снайпера:
– Это возможно, Хорек, если ты докажешь мне свои благие намерения. Убей Тирдала, и я тебе поверю.
Да: там, на Лондонском Мосту, Построенном Из Камня, вне всякого сомнения, Джабраил! — А это, должно быть, его Аллилуйя, его Мороженая Королева Конус
{1187}! — С какой отстранённой экспрессией стремится он, как будто, вперёд, отклоняясь на несколько градусов влево; и как она словно бы несёт его на руках — как все вокруг обожают его: ибо он — среди величайших на этой вечеринке, Баттута по левую руку от него, Сисодия — по правую от Алли, и все пред ликом хозяина, узнаваемого от Перу
{1188} до Тимбукту
{1189}! — Чамча продирается сквозь толпу, становящуюся всё плотнее по мере его приближения к мосту; — но он решительно движется вперёд — Джабраил, он доберётся до Джабраила! — пока со звоном кимвалов
{1190} не начинается громкая музыка, что-то из бессмертного господина Бентама, мелодии шоу-паузы, и толпа не расступается подобно Красному морю пред сынами Израиля. — Чамча, потеряв равновесие, отшатывается, отброшенный разделившейся толпой на фальшивое половинчатое здание — чего же ещё? — Лавки Древностей
{1191}; и, дабы спастись, отступает в сторону, пока огромная толпа поющих грудастых дамочек в одинаковых кепках и вычурных блузках, сопровождаемая более чем достаточным количеством джентльменов в цилиндрах, проходит, веселясь, по набережной, с песнями, вполне их достойными.
Кто парень этот, кто Наш Общий Друг?
О ком ты, сердца стук?
О том ли, кто пленит нас, не выпустит из рук?
И т. д., и т. д., и т. п.
Хорьку не нужно было уметь читать мысли, чтобы понять: Кинжал и не собирается ему помогать. Стрелок просто хочет избавиться от лишних трудностей. Он подлец, и самое ужасное – этого не скрывает.
— Забавно, — вещает женский голос за его спиной, — но когда мы проводили шоу в С-Театре
{1192}, среди участников случилась настоящая вспышка страсти; совершенно беспрецедентная на моей памяти. Люди стали пропускать свои реплики, несомые крылышками своих чудачеств.
– Тогда помоги его обнаружить. Я остался почти без электроники, – соврал Хорек.
Председатель, он наблюдает, молодой, маленький, приятный, весьма привлекательный, мокрый от жары, румяный от вина и, очевидно, во власти чувственной лихорадки из-за той, которая говорит.
– Ну, Тирдала найти легко. – Казалось, даже в наушники видно, как снайпер улыбается. – Он в степи, восточнее моего холма.
В «комнате» мало света, но свет вспыхивает в её глазах.
Разведчик чуть помедлил с ответом. Кинжал выдал свое местонахождение относительно врага и природных ориентиров. Случайно? Вряд ли. Но Хорек не мог придумать резонной причины, по которой снайпер сделал то, что сделал. Может, Кинжал и правда не осознает, что допускает серьезную ошибку? Может, это признак того, что Кинжал почти сдался? Как бы то ни было, у разведчика появилось преимущество, которое он собирался использовать.
— У нас есть время, — обстоятельно продолжает она меж тем. — По завершении этой партии последует соло мистера Подснепа.
\"Вот сейчас мы с тобой и поквитаемся, ублюдок!\" – пульсировало в мозгу. По координатам, данным сенсатом, и по неожиданному признанию снайпера Хорек довольно точно определил положение своей цели. На склоне холма, к востоку. Слегка вытянутый с севера на юг участок уступа площадью чуть более двухсот квадратных метров.
После чего, приняв напыщенную позу в мастерской пародии на агента Морского Страхования
{1193}, она начинает собственную версию намеченной музыкальной Подснеповщины:
– Я согласен, Кинжал. Сейчас я найду придурка и поквитаюсь с ним. Если не получится, то хотя бы передам тебе координаты. Заберу коробку, и тогда поговорим. Идет?
Наша Речь — Краса и Грация;
Чья Способна с Ней Равняться?!
Наша — Лучшая из Наций,
Мы Спасём Цивилизацию…
– Идет, – послышался уверенный, самодовольный голос. – Тогда и поговорим.
Затем, в полупесенной манере Рекса Харрисона
{1194}, она обращается к невидимому Иностранцу.
Неужели ему и впрямь по фиг, что он выдал свою позицию?
– Значит, договорились. Я направляюсь на восток и обхожу его. Найдя удобное место, связываюсь с тобой. Либо сразу убью его, либо хотя бы постараюсь гнать его так, чтобы он попал под наш перекрестный огонь.
— Как Нравится Вам Лондон? — «C\'est fantastique!» — Мы говорим — «фантастика!». В английском языке нет слова «c\'est»
{1195}. — А Как Находите Вы, Сэр, Черты Британской Нашей Конституции, Что Поражают Взгляд на Улицах Столицы Мировой, Чьё Имя — Лондон, Londres
{1196}, Лондон? — я б сказала, — добавляет она, всё продолжая подснепствовать, — ведь здесь, в сердцах английских, всех качеств средоточие: в них скромность, независимость, ответственность, невозмутимость, которых не найти вовеки средь наций всей Земли.
– Я весь в ожидании, Хорек.
В следующую секунду разведчик переключил канал и сообщил Тирдалу:
Некое создание приближается к Чамче, едва смолкают эти строки; — расстёгиваясь на ходу; — и он, мангуста пред коброй
{1197}, застывает, поражённый; пока она, молодая женщина, демонстрируя прекрасную аккуратную грудь, протягивает ему то, что извлекла из-под блузки, — как акт гражданской гордости: карту Лондона, никак не меньше, с пометками волшебным красным маркером, с рекой, отмеченной синим. Столица зовёт его; — но он, давая волю диккенсовскому крику, вырывается из Лавки Древностей в безумие улицы.
– Снайпер занял уступ на склоне, к востоку от меня. Ждет, пока ты выйдешь на более или менее открытое место.
Джабраил смотрит прямо на него с Лондонского Моста; их глаза — или это лишь кажется Чамче — встречаются. Да: Джабраил поднимает руку и машет расслабленной ладонью.
– Конечно, Кинжал на том уступе. Где же еще?
*
Дархел, казалось, был ничуть не удивлен. Хотя, чему тут, собственно, удивляться? Все ясно как божий день.
– Да, но он ждет, что я нападу на тебя. Думает, что я это сделаю.
Затем последовала трагедия
{1198}. — Или, я бы сказал, крохотный отголосок трагедии, полнокровный подлинник которой недоступен современным людям. — Пародия для нашего деградантского, подражательного времени, когда клоуны заново утверждают то, что было прежде сделано королями и героями
{1199}. — Ладно, пусть будет так. — Вопрос, который задаётся здесь — остаток тех великих, что волновали разум испокон веков: какова природа зла, как оно рождено, почему растёт, как требует оно безраздельной власти над многосторонней человеческой душой. Или, скажем так: тайна лагунас
{1200}.
– Я тоже думаю, что ты так сделаешь, учитывая обстоятельства. Ты не сделал этого раньше, но у тебя просто не было возможности. Убив меня, ты ничего не потеряешь; наоборот, сможешь свалить всю ответственность на \"негодяя эльфа\". Прибыль вы разделите на двоих. А может, ты просто отдашь артефакт снайперу, чтобы тот сохранил тебе жизнь. Хотя я, на твоем месте, не верил бы ни единому его слову.
Это не ново для литературно-театральных экзегетов
{1201}, побеждённых символом, — приписывать его действия «беспочвенной клевете». Зло есть зло и будет творить зло, и это так; змеиный яд — его точное определение.
– Я и не верю этому убийце. Я верю тебе.
Ладно, эти отговорки здесь не помогут. Мой Чамча не может быть Венецианским Поручиком
{1202}, моя Алли вовсе не задушенная Дездемона
{1203}, Фаришта совсем не похож на Мавра, но они смогут, по крайней мере, надеть те костюмы, которые позволит моё разумение.
– Хорошо, коли так. – Тирдал, казалось, нисколько не заинтересовался словами Хорька. – Однако нет способа это доказать.
Итак, сейчас Джабраил машет рукой в приветствии; Чамча приближается; занавес опускается на темнеющую сцену.
– В общем, дело в том, – начал Хорек; в его словах были и попытка примирения, и отчаяние, и отголоски профессиональных навыков, – что я ранен. Мне нужна срочная и квалифицированная медицинская помощь.
*
– Мне действительно тебя жаль. Но пойми, я не могу подойти к тебе так близко.
Давайте взглянем сперва на это глазами Саладина; покинув своего единственного добровольного компаньона — нетрезвую и прячущую на груди карту незнакомку, — он продирается в одиночку сквозь эту расступившуюся толпу, в которой кажется (и — не только), что каждый — друг своему соседу; — пока там, на Лондонском Мосту, стоит Фаришта, окружённый поклонниками, в самом центре толпы;
– Хотя бы скажи, что делать! Ты же врач.
и, далее, давайте оценим эффект, произведённый на Чамчу, любившего Англию в лице своей потерянной английской жены, — золотым, бледным и ледяным присутствием рядом с Фариштой Аллилуйи Конус; он хватает бокал с подноса проходящего официанта, торопливо выхлёбывает вино, берёт второй; и, кажется, видит в далёкой Алли полноту своей потери;
– Думаю, это будет по-честному. Опиши природу своей раны.
– Меня зацепило нейронным излучением. Обе стопы и нижнюю часть левой голени. А сейчас с ногами вообще беда: в порядке только правая голень. Все остальное – это дьявольское сочетание омертвения и постоянной боли. С трудом хожу. Принимаю анестетики, стабилизаторы, стимуляторы и пилюли с наночастицами для лечения мелких повреждений.
и, иначе, Джабраил тоже немедленно становится суммой поражений Саладина; — ведь с ним теперь, в этот же момент, другой предатель; старая овца, переодетая агницей
{1204}, в пятьдесят с лишним и с ресницами, изогнутыми, как у восемнадцатилетней, — агент Чамчи, почтенная Чарли Селлерс; — ты не уподобила бы его трансильванскому
{1205} кровопийце, нет, Чарли, вопиет гневный наблюдатель; — и хватает ещё один бокал; — и видит — на его дне — собственную безвестность, равную знаменитости своего бывшего товарища, и великую несправедливость этого разделения
{1206};
– Если все так, как ты говоришь, – ответил Тирдал, – то удивительно, что ты вообще держишься на ногах.
Страшнее всего — горько отмечает он — что Джабраил, покоритель Лондона, не способен даже увидеть ценности мира, павшего ныне к его стопам! — почему же мерзавец вечно глумился над этим местом, Благословенным Лондоном, Вилайетом: Англичане, мистер Вилкин, какая же они мороженая рыба, ей-богу; — Чамча, неуклонно продвигаясь к нему сквозь толпу, кажется, видит — прямо сейчас — то же глумливое выражение на лице Фаришты, то же презрение вывернутого наизнанку Подснепа, для которого всё английское достойно осмеяния вместо похвалы; — боже, как это жестоко — что ему, Саладину, чья цель и крестовый поход были сделать этот город своим, приходится видеть Лондон ставшим на колени пред его надменным конкурентом! — а также вот что: что ноги Чамчи ноют от от желания побывать в шкуре Фаришты, тогда как его собственная не представляет для Джабраила ни малейшего интереса.
– Как-то держусь. И даже лучше, чем может предположить, скажем, Кинжал. Хотя боль ужасная. Еще немного – и мне конец.
Что есть Непростительное?
– Опиши болевые ощущения в деталях.
Вздыхая, Хорек сосредоточился на своих ногах.
Чамча, разглядывая лицо Фаришты впервые с тех пор, как их столь грубо разлучили в холле Розы Диамант, видя странную пустоту в глазах другого, вспоминает с подавляющей силой прежнюю пустоту: Джабраил, стоящий на лестнице и ничего не делающий в тот момент, когда его, Чамчу, рогатого и пленённого, тащат в ночь; и чувствует возвращение ненависти, чувствует, как она заполняет его с головы до ног свежей зелёной желчью, не пытайся оправдаться, кричит она в нём, к чертям твои приуменьшения и что-я-мог-тут-поделать; лежащее вне прощения — не прощается. Ты не можешь судить о внутреннем ущербе по размеру отверстия.
– Ну, сначала меня всего здорово тряхнуло, будто током ударило. Потом боль сконцентрировалась в ногах. После обезболивающего и отдыха она отступила и захватила стопы и левую голень. Стоп-то я сейчас вообще не чувствую, но при каждом шаге стреляет аж до коленей. И еще побочные эффекты вроде головокружения, правда это меня мало заботит. Больше боюсь, как бы не началась гангрена.
– Если еще не началась, то вряд ли начнется. Значит, кровообращение не нарушено.
Итак: Джабраил Фаришта, осуждённый Чамчей, получает более тяжкое взыскание, нежели Мими и Билли в Нью-Йорке, и признаётся виновным — на веки вечные — в Непростительной Вещи. Из чего следует, следует… — Но мы можем позволить себе размышлять сколь угодно долго об истинном характере этого Предела, этого Неизгладимого Нарушения. — Быть может, это действительно всего лишь его молчание на лестнице Розы? — Или же Саладин во власти более глубокого негодования, для которого эта так называемая Первопричина, говоря по правде, не более чем заменитель, передний план? — Для того, что они — несоединимые противоположности, эти двое, и каждый из них — тень второго? — Один — стремящийся преобразиться, уподобившись иностранцам, которыми он восхищался, другой — высокомерно предпочитающий преобразовывать; один — несчастный парень, наказанный, по-видимому, за не совершённые им преступления, другой — которого всяк и каждый называют ангелом, человек того типа, что избегает любых неприятностей. — Мы можем описать Чамчу как несколько меньшего своей истинной величины; но громкий, вульгарный Джабраил, без сомнения, намного больше того, чем наделила его жизнь: неравенство, легко возбуждающее неопрокрустовы стремления в Чамче: чтобы вытянуться, нужно сократить Фаришту до своего размера.
Голос Тирдала был все таким же ровным, но звучал чуточку теплее. В нем и правда чувствовалось сострадание. Наверное, сенсат удивлен тем, что ранения делают с человеческой психикой.
Что есть Непростительное?
– Поэтому ходьба тебе только на пользу. Так как центральная нервная ткань не повреждена, ты сможешь полностью восстановиться. Без терапии это займет месяцы, а с помощью лекарств и приборов – дни или даже часы.
Что как не дрожащая нагота того, кто полностью узнан, заставляет одного не доверять другому? — И разве не Джабраил видел Саладина Чамчу в обстоятельствах — захват, падение, арест, — в которых собственные тайны были выставлены напоказ?
– Тирдал! Ты серьезно? А я думал, что это навсегда.
Настроение поднялось. Хорек сможет все это пережить. Сенсат словно подарил разведчику новую жизнь. Радость переполняла Хорька, и он едва не забыл приникнуть к траве, выходя из леса.
Тогда ладно. — Приблизились ли мы к разгадке? Вправе ли мы даже сказать, что они — два фундаментально различных между собой типа? Можем ли мы не согласиться с тем, что Джабраил, при всех своих сценических именах и представлениях; и несмотря на возрожденческие лозунги, новые начинания, метаморфозы; — должен оставаться в значительной степени непрерывным — то есть целостным и являющим собой результат своего прошлого; — что его не преобразили ни почти фатальная болезнь, ни трансформирующее падение; что, откровенно говоря, он боится, прежде всего, тех изменённых состояний, в которых грёзы просачиваются к нему в мир бодрствования и сокрушают его, открывая путь другой ипостаси
{1207} — тому архангельскому Джабраилу, быть которым он не испытывает ни малейшего желания; — то есть — что он всё тот же, которого, в наших нынешних целях, мы можем назвать «истинным»… притом что Саладин Чамча — создание селективных прерываний, волевого переизобретения; и, следовательно, приоритетный мятеж против истории делает его, согласно выбранной нами идиоме, «ложным»? И разве мы не можем тогда, продолжая нашу мысль, сказать, что именно эта собственная ошибочность делает возможной худшую и более глубокую ошибочность в Чамче — назовём её «злом», — и что это — та истина, та дверь, что открылась в нём при падении? — Тогда как Джабраил, дабы следовать логике установленной нами терминологии, должен рассматриваться как «добро» благодаря своему стремлению к неизменности, несмотря на все превратности судьбы, своей нетронутой человеческой основы.
– Думаю, это не надолго. Я знаю случаи, когда люди восстанавливались и после более тяжелых повреждений нервной системы.
– Слушай, Тирдал, так, значит, мне нужны медикаменты? У тебя есть?
Но, и снова но: не звучит ли то, что мы делаем, опасно похожим на ошибку интенционалистов
{1208}? — Такие различия, которые должны (в идеале) покоиться на идее собственной гомогенности
{1209}, негибридности, «чистоты», — совершенно фантастические понятия! — не могут, не должны нас удовлетворять. Нет! Давайте подробнее обсудим ещё более сложные вещи: что зло не может быть столь глубоким, как нам нравится говорить об этом. — Что, в действительности, мы падаем в него естественно, то есть никак не вопреки нашему естеству. — И что Саладин Чамча горел желанием уничтожить Джабраила Фаришту, поскольку, наконец, сделать это стало так просто; истинная привлекательность зла есть соблазнительная непринуждённость, с которой можно встать на его тропу. (И, позвольте добавить в заключение, невозможность последующего возвращения.)
Ползком легче двигаться, если ползти медленно. А двое преследуемых лишь в нескольких сотнях метров от него. Если сохранять спокойствие, все будет хорошо. К тому же будут лекарства… Тирдал отвечал:
Саладин Чамча, однако, настаивает на более простой версии. «Это было его предательство в доме Розы Диамант; его молчание, ничто больше
{1210}».
– Есть особая процедура, стимулирующая деятельность нервов. Сущая пытка. Мои приборы позволяют мне провести ее, но, повторяю, боль адская. Нас будет очень просто обнаружить при помощи хорошего сканера. И Кинжал это сделает. Еще тебе нужны особые наночастицы для восстановления нервной ткани. Они у меня тоже есть. Однако, Хорек, я не могу приближаться к тебе.
Разведчик впал в панику:
Он ступает на подделку Лондонского Моста. Из соседнего красно-бело-полосатого ларька кукольника задира мистер Панч — лупящий Джуди
{1211} — взывает к нему: Вот как надо это делать! После чего Джабраил тоже произносит своё приветствие, энтузиазм слов которого нивелируется несоответствующей апатичностью голоса:
– Черт, Тирдал! Мне действительно нужна помощь! Может, оставишь свои приборы где-нибудь и я их подберу?
Трехдневный ад почти добил разведчика. Он уже на пределе. Снова пауза в разговоре.
— Вилкин, это ты. Ты чёртов дьявол. Ты здесь, великий, как сама жизнь. Подойди-ка сюда, Салат-баба, старина Чамч.
– Можно попробовать. Все равно оборудование предназначено для людей и мне ни к чему. Надо было тебе захватить амуницию Шивы, прежде чем покидать лагерь.
*
Тирдал внезапно почувствовал боль Хорька, как свою собственную. Эти душевные и физические страдания разведчика на какое-то мгновение совместились, и Тирдал понял, что Хорек не лжет.
Это случилось:
– Я тебе верю. Я тебя чувствую и могу встретиться с тобой. Но я хотел бы, чтобы ты разоружился. И еще…
В тот миг, когда Саладин Чамча подошёл достаточно близко к Алли Конус, он был пронзён — и несколько охлаждён — её глазами, он почувствовал, что возродившаяся враждебность к Джабраилу простирается и на неё, с её морозным катись-ко-всем-чертям взглядом, в котором сквозило посвящение в некую великую, тайную мистерию вселенной; кроме того, те качества, которые он впоследствии воспринимал как нечто дикое, тяжёлое, редкое, антиобщественное, замкнутое по своей сути. Почему это раздражало его так сильно? Почему прежде, чем она успела открыть рот, он стал видеть в ней часть врага?
– Разоружился? – услышал сенсат испуганный ответ. – Ни за что!
Может быть, потому, что он хотел её; и хотел даже больше, чем требовалось для внутренней уверенность в ней; испытывая недостаток, он чувствовал зависть и стремился повредить то, чему завидовал. Если любовь — это тоска о том, чтобы стать похожим на своего возлюбленного (даже — стать им), то ненависть, следовало бы сказать, есть порождение той же самой амбиции, не могущей быть реализованной.
– Тебе не надо избавляться от оружия. Просто не держи его в руках, когда я появлюсь. После того как я тебе помогу, мы сможем обсудить положение дел.
– А ты? Разоружишься?
Это случилось: Чамча выдумал Алли — и стал антагонистом собственной фантазии… Он не показал этого никому из них. Он улыбнулся, пожал руку, порадовался встрече; и обнял Джабраила. Меня свела с ним голая корысть
{1212}, ничего не подозревая, оправдывалась Алли. Этим двоим много найдётся чего обсудить, произнесла она и, пообещав в скорости вернуться, удалилась: как она выразилась, на разведку. Он обратил внимание, что она прихрамывала шаг или два; затем остановилась — и уверенно зашагала прочь. Среди того, что он не знал о ней, была её боль.
Тирдал предугадал этот вопрос и ответил незамедлительно:
– У меня нужные тебе медикаменты и артефакт стоимостью в миллиард кредитов. Так что моя позиция выгоднее твоей. И, встречаясь с тобой, я рискую больше, чем ты.
– Понятно. Я знал, что ты так ответишь.
Не подозревая, что Джабраил, стоящий перед ним, далёкий для глаза и небрежный в приветствии, находился под самым пристальным медицинском наблюдением; — или что ему приходилось ежедневно принимать некоторые препараты, притупляющие чувствительность, из-за совершенно реальной возможности рецидива его более-не-безымянной болезни, иначе говоря — параноидной шизофрении
{1213}; — или что он долго держался подальше, благодаря непреклонной настойчивости Алли, от людей киномира, которым она упорно не хотела доверять, особенно после его недавнего буйства; — или что их присутствие на вечеринке Баттуты-Мамульян было тем, чему она искренне старалась воспрепятствовать, нехотя согласившись только после ужасной сцены, когда Джабраил взревел, что не намерен больше оставаться узником и что настроен предпринимать дальнейшие усилия, дабы вернуться к своей «настоящей жизни»; — или что усилия по уходу за беспокойным любовником (способным уставиться на неё, как маленький нетопыреподобный демон, висящий вверх тормашками в рефрижераторе) истончили Алли, как изношенную рубашку, принуждая её к роли медсестры, козла отпущения и опоры — требуя от неё, в конечном итоге, чтобы она пошла против собственной сложной и беспокойной природы; — не ведая ничего этого, не в силах понять, что Джабраил, на которого он смотрел — и полагал, что видел, — Джабраил, воплощение всех благ фортуны, столь часто недостающих преследуемому яростными Фуриями
{1214} Чамче, — есть такой же плод его воображения, такая же фантазия, как его воображаемо-негодующая Алли, эта классическая сногсшибательная блондинка или роковая женщина, вызванная его завистливым, измученным, орестианским
{1215} воображением, — Саладин в своём невежестве, однако, пронзил, воспользовавшись подвернувшимся шансом, щель в броне Джабраила (по общему признанию — несколько донкихотской
{1216}) и понял, как его ненавистный Двойник может быть наиболее стремительно повержен.
– Тогда скажи мне, где ты сейчас. Может, тебе придется переместиться в более безопасное место.
– Да, Тирдал, – был ответ.
Банальный вопрос Джабраила принёс открытие. Не расположенный из-за успокоительных к светской беседе, он спросил неопределённо:
И снова сенсат почувствовал честность разведчика. Он почти как Благовест. Открыть свое местоположение очень страшно. Этот страх Тирдал тоже ощутил.
— И как, скажи мне, твоя добрая жёнушка?
– Я на опушке леса, южнее тебя. Расстояние приблизительно один километр четыреста метров.
На что Чамча, язык которого был развязан алкоголем, выпалил:
— Как? Дотрахалась. Залетела. Ждёт грёбаного малыша.
Тирдал действительно не мог возвратиться, чтобы не подвергнуть себя серьезной опасности. Там, где он сейчас, есть хоть какое-то прикрытие. Если удастся подлечить раненого разведчика, то у них двоих появится тактическое преимущество. Однако Хорек станет задавать вопросы и придется на них отвечать. Убедительного вранья что-то не придумать и правду говорить нельзя.
Засыпающий Джабраил не уловил раздражения в этой речи, рассеянно просиял, обвил рукой плечи Саладина.
Лечение Хорька займет время, а Кинжал явно не будет стоять на месте. Вообще-то, закон жизни предельно прост: раненому и слабому надо дать спокойно умереть, чтобы не портить кровь. Сейчас не время этот закон оспаривать.
— Шабаш, мурабак
[181], — поздравил он. — Мистер Вилкин! Чертовски быстрая работа.
Вместе с тем люди отвергают такое простое правило и не примут его даже как канон жизни другой расы.
— Поздравь её любовника, — тяжеловесно разбушевался Саладин. — Моего старого друга, Нервина Джоши. Теперь там, могу признать, есть мужчина. Мне кажется, женщины — дикарки. Бог знает почему. Они хотят своих проклятых младенцев, и они даже не спросят твоего согласия.
– Ты в очень плохом месте, Хорек. Слишком опасно. Можешь еще двигаться?
— Например, кто? — вскричал Джабраил, повернув голову и повергнув Чамчу в изумление. — Кто кто кто? — вопил он, пьяно хихикая.
– Могу, – ответил разведчик неуверенно, – но не вечно же.
Саладин Чамча засмеялся тоже: но без удовольствия.
– Вечный путь и не нужен. Если дотянешь до темноты, я смогу тебе помочь. Нам всем троим нужен отдых, и Кинжал вряд ли попытается настигнуть нас ночью. А мы, если договоримся, сможем переломить ход ситуации в свою пользу.
— Я скажу тебе, кто, например. Моя жена, например, вот кто. Это не леди, мистер Фаришта, Джабраил. Памела, моя жена, моя не-леди
{1217}.
В этот самый момент, как нельзя кстати, — ибо Саладин из-за своих возлияний совершенно не заметил того эффекта, который возымели его слова на Джабраила (для которого слились воедино, образуя критическую массу, два образа: первым была внезапно нахлынувшая память о Рекхе Мерчант на летящем ковре, предупреждающей его о тайном желании Алли завести ребёнка, не сообщая об этом отцу, кто интересуется позволением семени быть пророщенным, а вторым — появившееся в его воображении тело инструктора боевых искусств, слившееся в высоких ударах вожделения с той же самой мисс Аллилуйей Конус), фигура Нервина Джоши была замечена пересекающей «Саутуоркский Мост» в состоянии некоторого волнения, — в поисках, как оказалось, Памелы, с которой его разлучил тот же поток поющей диккенсовской толпы, что подтолкнул Саладина к столичной груди молоденькой женщины в Лавке Древностей.
В действительности самому Тирдалу отдых был не так уж необходим. Просто он достиг той степени усталости, которая вызывает некоторую дезориентацию. И как еще люди держатся? Загадочные создания. В них есть нечто такое… что стоит изучать и дальше. То они мягче масла, то тверже шаммагонового дерева… А пока пусть думают, что дархелу тоже необходим отдых. Может, на пути Хорек допустит какую-то ошибку и Кинжал выстрелом обнаружит себя. Может, получится использовать Хорька как наживку, поставив между собой и снайпером. Эта затянувшаяся игра должна быть окончена.
— Про чёрта речь, и чёрт навстречь, — кивнул в его сторону Саладин. — Идёт, скотина.
Разведчик с разочарованием и смирением в голосе сказал:
Он обернулся к Джабраилу: но Джабраила и след простыл.
– Попробую дотянуть.
– Тогда будем держать друг друга в курсе, – ответил сенсат.
Алли Конус появилась снова: сердитая, озабоченная.
– Хорошо.
— Где он? Иисусе! Мне что, нельзя оставить его ни на грёбаную секунду? Разве вы не могли немножко последить за ним?
— Зачем, в чём дело?
Кинжал радовался тому, что услышал от Хорька. Тот уже подошел к \"последней черте\" и скоро перестанет быть угрозой. Снайпера удивлял сам факт, что разведчик протянул так долго. Пора заканчивать с этой нервотрепкой. Кинжал специально выдал свое местоположение в надежде, что Хорек попробует подкрасться к нему незамеченным. Не получится: снайперская винтовка обладает убойной силой на расстоянии семи километров. У Хорька лучшая возможность для обзора, но луч энергетической винтовки рассеется в атмосфере из-за процесса распада фотонов. И еще, вся опушка просматривается через прицел. Если разведчик шевельнется, он будет тут же убит.
Но Алли уже нырнула в толпу, так что, когда Чамча снова заметил Джабраила, пересекающего «Саутуоркский Мост», она была вне пределов слышимости.
Кинжал нашел отличное место для стрельбы. Двигался он пригнувшись, поскольку забота о безопасности была почти инстинктивной. Уже с такой высоты открывался панорамный обзор раскинувшейся перед ним равнины, освещенной полуденным солнцем. По желтым и бледно-зеленым травам, как по волнам, бежала рябь от ветра. Здесь и там, словно заплатки, виднелись голубые и охристо-коричневые пятна другой растительности. А маленькие темные точки, движущиеся в разных направлениях, – это, конечно, травоядные насекомые. Ветер дул снайперу прямо в лицо. Он совсем не мешал, наоборот, дарил приятную прохладу.
И появилась Памела, вопрошая: «Ты видел Нервина?» — И он указал: «Туда», — после чего она тоже исчезла, не сказав ни слова благодарности; а потом Нервин был замечен снова, пересекающий «Саутуоркский Мост» в противоположном направлении (волосы вьются дико, как никогда, прикрывая сутулые плечи, закутанные в пальто, которое он отказался снимать), позыркал вокруг, вернул большой палец в рот; — и, чуть погодя, Джабраил прошествовал по муляжу моста, Построенного Из Железа, следуя тем же самым маршрутом, которым шёл Нервин.
Кинжал не любовался пейзажем. Он искал цель. Он всегда называет своих врагов «целями». Стрелок вспомнил, как однажды читал лекцию группе слушателей. Их руководительница была милашкой, но никак не реагировала на Кинжала. Оставив надежду соблазнить ее, он решил просто поиздеваться. Один из слушателей задал вопрос: \"А как правильно целиться?\" Кинжал, краем глаза косясь на старшую, ответил, что нет ничего проще: мол, целишься прямо в лоб, нажимаешь курок и вышибаешь мозги. Надо было видеть ее лицо.
В общем, события оказались на грани фарса; но когда, спустя несколько минут, актёр, играющий роль «Старика Хэксема» (внимательно высматривающего по всей протяжённости диккенсовской Темзы плывущие трупы, освобождая их карманы от ценностей перед тем, как передать полиции), явился, торопливо гребя вниз по студийной реке, с концептуально неровными, седеющими волосами, торчащими во все стороны, фарс немедленно прекратился; ибо там, в его утлой лодчонке, лежало бездыханное тело Нервина Джоши в промокшем пальто.
И Тирдал скоро ощутит, каково это – умирать. Как только Кинжал его найдет.
— Обо что-то ударился, — крикнул лодочник, указав на огромную шишку, выросшую на затылке Нервина, — и без сознания очутился в воде; чудо, что не утонул.
*
Снайпер включил сенсоры и принялся за работу, сидя на траве и скрестив ноги. Он пристально следил за фауной, потому что на средней дистанции паслись два супержука. Если они нападут, снайперу несдобровать, а если испугаются – для Хорька это будет знак. Тирдал, возможно, ничего не заметит, а ежели и заметит, ничего не предпримет.
Артефакт был где-то в той стороне. Кинжал искоса глянул вниз, затем поднял винтовку и посмотрел через прицел. Песчаный берег реки. Тирдал прячется за ним. Движение. Много движения. Разные животные пробираются сквозь траву. Тирдал там, где именно – снайпер сказать не может. Рано или поздно этот кретин покажется. Кинжал опустил винтовку и достал из нагрудного кармана несколько кабелей. Одним он подключил к визору устройство слежения, другим – прицел, чтобы всегда видеть внутри шлема увеличенную картинку в любой части спектра. Конечно, чтобы стрелять, Кинжал воспользуется непосредственно прицелом, а пока и так сойдет.
Неделю спустя, в ответ на возбуждённый телефонный звонок от Алли Конус, которая разыскала его через Сисодию, Баттуту и, наконец, Мими и которая, казалось, даже немного оттаяла, Саладин Чамча очутился на пассажирском месте трёхлетнего серебряного ситроена
{1218} с фургоном, который будущая Алиция Бонек предоставила своей дочери перед долгой калифорнийской поездкой. Алли встретила его на станции Карлайл
{1219}, повторив свои прежние телефонные извинения — «У меня нет права говорить с вами в таком духе; вы ничего не знали, я имею в виду — о нём; ладно, хвала небесам, никто не видел нападения, и это, кажется, удалось замять, но этот бедный парень, веслом по голове ни за что ни про что, это очень плохо; всё, мы выбрали местечко на севере, мои друзья разъехались, это только выглядело хорошо — избегать общества людей, и, в общем, он спрашивал о вас; думаю, вы действительно можете помочь ему, и, если откровенно, мне самой будет приятна Ваша помощь», — что оставило Саладина чуть более рассудительным, но исполненным любопытства, — и теперь Шотландия проносилась мимо окон ситроена с опасной скоростью: край Адрианова вала
{1220}, старинное прибежище беглецов Гретна-Грин
{1221}, а затем долины Южно-Шотландской возвышенности
{1222}; Экклефехан, Локерби, Битток, Элвенфут
{1223}. Чамча был склонен рассматривать все нестоличные местности как глубины межзвёздного пространства, а поездки в них — как чреватые опасностью: если что-то сломается в эдакой пустоте, он, несомненно, умрёт в одиночестве, и никто не узнает, где могилка его. Он опасливо отмечал, что одна из передних фар ситроена разбита, что топливная стрелка коснулась красного поля (как оказалось, она тоже была сломана), свет дневной угасал, а Алли гнала так, словно A 74
{1224} была треком в Сильверстоуне
{1225} в солнечный денёк.
Остается только ждать. Было не жарко, просто тепло, но от нагрузки и солнечного света стрелок сильно потел. Слава богу, он еще может потеть. Если потоотделение прекращается, это означает полное обезвоживание и скорую смерть ввиду отсутствия помощи.
— Он не может далеко уйти без транспорта, но вы не знаете, — объяснила она мрачно. — Три дня назад он украл ключи от автомобиля, и они нашли его виляющим по выездной дороге на М6
{1226}, изрыгающим проклятия. Готовьтесь к отмщению Господнему, заявил он дорожным полицейским, ибо скоро призову я своего лейтенанта, Азраила. Они записали всё это в своих блокнотах.
Краем глаза Хорек заметил движение в небе и поднял голову.
– Черт, Тирдал, на тебя движется стая гигантских летучих мышей.
Чамча, его сердце всё ещё полнилось собственной жаждой мести, изобразил сочувствие и шок.
Секунду помедлив, сенсат ответил:
— А Нервин? — поинтересовался он, Алли отпустила руль и развела руками в жесте Что-тут-поделаешь, пока машину пугающе водило из стороны в сторону по изгибам трассы.
– Вижу. Но они еще не у меня над головой.
— Врачи говорят, что собственническая ревность могла быть звеном в той же цепи; во всяком случае, это может сработать на его безумие как предохранитель.
– Скоро будут. Вспомни, что было, когда мы только внедрялись? Что капитан про них говорил?
Она была рада возможности выговориться; и Чамча предоставил ей своё внимающее ухо. Если она доверяла ему, так это потому, что Джабраил доверял ему тоже; у него не было никакого желания разрушить это доверие. Он уже разрушил моё доверие; теперь пусть он, какое-то время, будет уверен во мне. Он был начинающим кукловодом; нужно было изучить нити, выяснять, какая из них к чему тянется…
Шесть огромных тварей, отбрасывая тени на траву, кружили над степью. Они явно приметили добычу. Хорек поймал себя на мысли, что по-настоящему беспокоится о Тирдале, и не потому, что он профессиональный медик.
— Я не могу ничем помочь, — призналась Алли. — Я чувствую некую неясную вину перед ним. Наша жизнь не залаживается, и это — моя ошибка. Моя мать сердится, когда я говорю что-то такое.
– Я тоже пропустил этот разговор, Хорек. По-моему, он был между капитаном и Гориллой. Во всяком случае я не знаю, что делать.
– Они хоть и плотоядные, но это не единственная опасность. Если Кинжал поймет, что летучие мыши кружат над тобой, тебе крышка.
Перед посадкой в самолёт на запад, Алиция ругала дочь у третьего терминала. «Не понимаю, где ты нахваталась этих понятий, — кричала она среди туристов, портфелей и плача азиатских мамаш. — Ты можешь сказать, что жизнь твоего отца тоже шла не по плану. Так что же, он был виновен в лагерях? Учи историю, Аллилуйя. В истории этого века перестали обращать внимание на прежнюю психологическую ориентацию действительности. Я хочу сказать, сегодня характер — не более чем судьба
{1227}. Экономика — судьба. Идеология — судьба. Бомбы — судьба. Разве голод, газовые камеры, гранаты заботятся о том, как ты прожил свою жизнь? Приходит кризис, приходит смерть, и твоя жалкая личность ничего не может с этим поделать, только терпеть последствия. Этот твой Джабраил: может быть, он — как история, которая случилась с тобой». Она вернулась неожиданно к высокому стилю гардероба, предпочитаемого Отто Конусом, и, казалось, к той ораторской манере, которая подходила к нему более, чем чёрные шляпы и вычурные костюмы. «Наслаждайся Калифорнией, мама», — резко бросила Алли. «Одна из нас счастлива, — молвила Алиция. — Почему бы не я?» И прежде, чем дочь смогла ответить, она проскочила через последний барьер только-для-пассажиров, предъявила паспорт, посадочный талон, билет, направляясь к беспошлинным
{1228} бутылкам «Opium»
{1229} и джина «Гордонс»
{1230}, продающимся под светящейся надписью
ПРИВЕТ! КУПИ ВСЕГО ХОРОШЕГО!{1231}
– Знаю, – был спокойный ответ, – но ничего предпринять не могу. Твои предложения?
– Подстрели кого-нибудь. – Для Хорька ответ был очевиден. – Если у них будет свежее мясо, они от тебя отстанут.
С последними лучиками света дорога сделала коленце на безлесные, покрытые вереском холмы. Давным-давно, в другой стране, в других сумерках, Чамча сделал такое же коленце и увидел развалины Персеполя. Теперь, однако, он направлялся к человеческим руинам; не восторгаться, а, возможно даже (решение творить зло никогда не принимается окончательно, до самого момента дела; всегда есть последний шанс отказаться), предать акту вандализма. Накарябать своё имя на плоти Джабраила: Превед ат Салодина
{1232}.
– Конечно, если бы в радиусе действия моей винтовки было какое-нибудь крупное насекомое… – После некоторой заминки сенсат продолжил: – И если бы я был уверен в том, что выдержу очередной психический удар от убийства разумного существа…
— Почему вы с ним? — спросил он у Алли, и, к его удивлению, она покраснела. — Почему бы вам не уберечь себя от боли?
Хорек все понял. Ну конечно. Большинство сенсатов – дархелы. И все они такие же, как Тирдал. Если эмоции живых существ открыты для него, то понятно, отчего он избегает больших скоплений народа. Неудивительно, что ему трудно убивать. Даже думать о том, что вот-вот придется убить. Хорек вспомнил, как и ему часто становилось не по себе в подобных ситуациях. Все же убивать – неправильно и совсем не приятно, что бы там ни говорил этот Кинжал.
– Извини, Тирдал. Я не знал.
— Я совершенно не знаю вас, нисколечко, в самом деле, — начала она, затем осеклась и приняла решение. — Я не горжусь ответом, но это правда, — сказала она. — Это из-за секса. Мы невероятны вместе, совершенны, ничего подобного я не знала. Любовники из грёз. Ему только кажется, что… что он знает. Знает меня.
Она затихла; ночь скрыла её лицо. Горечь вновь нахлынула на Чамчу. Все вокруг были любовниками из грёз; он, лишённый грёз, мог только наблюдать. Он рассерженно стиснул зубы; и нечаянно прикусил язык.
– Ты и не должен был. И никто из людей не должен был знать. Но теперь я в крайне затруднительном положении и не могу это скрыть. Если бы ты сумел подобраться поближе и убить одну из этих тварей, я был бы тебе очень признателен. Тем более что другого выхода, похоже, нет.
Джабраил и Алли скрывались в Дурисдире
{1233} — деревеньке столь крохотной, что в ней даже не было паба — и жили в лишённой священного статуса Вольной Церкви, обращённой к мирской жизни (квазирелигиозные термины звучали странно для слуха Чамчи) другом Алли, архитектором, сколотившим состояние на таких метаморфозах священного в светское. Саладина поразил мрачный вид места, все эти белые стены, фонари в нишах и лохматые пышногривые настилы ковров от стены к стене. В саду находились могильные плиты. В качестве приюта для человека, страдающего параноидальной навязчивой идеей, что он является главным архангелом Бога, рассудил Чамча, это вряд ли был его собственный первый выбор. Вольная Церковь была расположена немного поодаль дюжины или около того других блочно-каменных построек, составляя отдельное сообщество: изолированное даже в этой изоляции. Когда подъехала машина, Джабраил стоял в дверях: тень напротив освещённой прихожей.
– Тирдал, как только один из нас выстрелит, Кинжал засечет место, с которого этот выстрел был произведен. И выстрелит уже сам. Поэтому мы должны выпускать заряды только в него и только наверняка.
— Ты добрался сюда, — вскричал он. — Яар, превосходно. Добро пожаловать в проклятую тюрьму.
Тем временем «птерозавры» приготовились к броску.
Лекарства сделали Джабраила неуклюжим. Когда они втроём сидели за сосновым кухонным столиком под аристократически опущенным приглушённым светильником, он дважды сбил свою кофейную чашечку (он демонстративно воздержался от выпивки; Алли, налив две щедрых порции скотча, составила компанию Чамче) и, чертыхаясь, споткнулся на кухне о стопку бумажных полотенец для швабры, рассыпав их по полу.
– Снижаются, – проговорил Тирдал, и вслед за этим Хорек услышал голос снайпера:
— Когда на меня накатывают эти приступы, я не сразу спешу сообщить ей, — признался он. — А потом начинает случаться дерьмо. Я клянусь тебе, Вилкин, не могу перенести проклятую идею о том, что это никогда не прекратится, что единственная альтернатива — наркотики или дефекты мозга. Не могу проклятую перенести. Ей-богу, яар, если бы я подумал, что оно так будет, то я, баста, я не знаю, я бы, я не знаю, что.
– Эй, Тирдал, похоже, эти птички решили, что ты, а не ящерицы по вкусу напоминают цыпленка.
— Закрой рот, — мягко сказала Алли.
– Ты о чем, Кинжал? – осведомился сенсат с деланым удивлением в голосе.
Но он продолжал выкрикивать:
Это не сработало. Кинжала так просто не провести.
— Вилкин, я даже напал на неё, ты знаешь об этом? Ад и проклятье. Как-то раз я решил, что она — некий демон вроде ракшасы
{1234}, и тогда я стал надвигаться на неё. Ты знаешь, насколько сильна она, сила безумия?
– Они кружат над тобой, дружище.
– А, эти. Вижу, Кинжал. Они чуть вдалеке. Может, там Хорек? В последний раз, когда я с ним разговаривал, он был почти при смерти. Почему бы тебе не пойти и не проверить?
— К счастью для меня, я начала ходить — упс, так-то — на эти занятия по самозащите, — усмехнулась Алли. — Он преувеличивает, чтобы спасти лицо. На самом деле это закончилось, когда он долбанулся головой об пол.
Хорек едва сдержал смешок. \"Да, Кинжал, пойди и проверь, а я сровняю тебе лицо с задницей\".
— Правда, — робко согласился Джабраил.
– Ты гонишь, Тирдал.
Пол на кухне был сделан из здоровенных каменных плит.
– Да? Вызови-ка его. Мне он не отвечает, и я его больше не чувствую. На самом деле он давно уже ослабел, судя по его сигналу.
— Жестоко, — поёжился Чамча.
– Ладно. Но я не так туп, как ты думаешь, эльф. До скорой встречи.
— Ты чертовски прав, — взревел Джабраил, странно весёлый теперь. — Она сразила меня тут же, билькуль
[182].
– Ты мне четвертый день обещаешь скорую встречу. Может, тебе в политики податься?
Внутри Вольная Церковь была разделена на большую двухэтажную (на жаргоне агента недвижимости — «двойного объёма») приёмную — прежний холл конгрегации — и более обычную половину, с кухней и удобствами внизу и спальнями и ванной наверху. В полночь, неспособный в силу некоторых обстоятельств заснуть, Чамча бродил по просторной (и холодной: тёплая волна продолжала катиться по югу Англии, но она не создавала и ряби здесь, где климат был осенним и студёным) гостиной, слушая голоса призраков высланных проповедников, пока Джабраил и Алли занимались своей высококачественной любовью. Как и Памела. Он попытался думать о Мишале, о Зини Вакиль, но это не сработало. Затыкая пальцами уши, он боролся со звуковыми эффектами совокупления Аллилуйи Конус и Фаришты.
– Пока, эльф.
Канал закрылся.
Их соединение было большим риском с самого начала, заметил он: сперва драматический отказ Джабраила от карьеры и спешное путешествие на другой край света, а теперь бескомпромиссная решимость Алли глядеть в оба, чтобы победить в нём это безумное, ангельское богословие и вернуть человечность, которую она любила. Никаких компромиссов; они шли, пока не сломаются. Тогда как он, Саладин, довольствуется жизнью под одной крышей с женой и этим парнем, её любовником. Какой путь лучше? Капитан Ахав утонул, напомнил он себе; оппортунист
{1235}; Измаил
{1236}, вот кто выжил.
– Вот так, Хорек.
*
– Да уж.
На утро Джабраил назначил восхождение на местную «Вершину». Но Алли отказалась, хотя Чамче было ясно, что возвращение в сельскую местность заставляло её лучиться от радости.
Тут в шлемофоне разведчика раздался голос Кинжала. Хорек сделал канал открытым для сенсата.
— Проклятая плоскостопная мэм, — нежно ругал её Джабраил. — Пойдём, Салат. Наши чёртовы городские ловкачи покажут этой покорительнице Эвереста, как надо подниматься. Что за проклятая жизнь вверх тормашками, яар. Мы совершаем восхождение в горы, пока она сидит здесь и ведёт деловые переговоры.
– Хорек? Ты где?
Разведчик молчал.
Мысли Саладина неслись вскачь: он понял теперь, почему она так странно хромала в Шеппертоне; понял и то, что этот отрезанный от мира приют обязан быть временным — что Алли, находясь здесь, жертвует собственной жизнью и не сможет продолжать это неопределённо долго. Что он должен сделать? Что-нибудь? Ничего? — Если месть должна свершиться, когда и как?
– Скоро я пристрелю дархела. Ты знаешь, я это сделаю. А вот тебя не стану убивать. Оставлю здесь. Не думаю, что ты продержишься шесть недель, за которые я доберусь до базы, а потом еще шесть недель, за которые сюда доберутся люди. Если, конечно, кто-нибудь решит проверить полученные данные и мои показания. Так что тебе остается либо застрелиться, либо пробираться к базе «клякс», надеясь на аккуратный и точный выстрел.
— Надень эти ботинки, — скомандовал Джабраил. — Ты думаешь, дождь продержится весь грёбаный день?
Как хотелось назвать Кинжала психом! Козлом, куском дерьма или еще чем-нибудь. Но нужно было хранить абсолютное молчание. Хорек плотно сжал губы.
Он не продержался. Когда они достигли каменной гряды на вершине выбранного подъёма Джабраила, их окружала лишь мелкая изморось.
– Хорошо, Хорек. Если ты уже мертв, то считай, что тебе повезло. Покойся с миром.
— Чертовски хорошее шоу, — пыхтел Джабраил. — Смотри: вон она, там, восседает, словно Великий Панджандрам.
Канал закрылся, и Хорек тотчас сказал сенсату:
Он указал вниз, на Вольную Церковь. Чамча (сердце его колотилось) чувствовал себя идиотом. Ему следует вести себя, как подобает сердечнику. Где слава в смерти от остановки сердца на этой ничтожнейшей из Вершин, ни за что, посреди дождя? Затем Джабраил извлёк свой полевой бинокль и принялся осматривать долину. Он различил лишь несколько движущихся фигур — двое-трое людей и собак, какая-то овца, ничего больше. Джабраил проследил за людьми в оптику.
– По-моему, дальнейший сценарий ясен.
– Да. Предельно.
— Теперь, когда мы одни, — сказал он вдруг, — я могу сообщить тебе, зачем мы на самом деле отправились в эту треклятую пустую дыру. Из-за неё. Да-да; пусть тебя не одурачат мои действия! Это всё её чёртова красота. Мужики, мистер Вилкин: они преследуют её, как блядские мухи. Клянусь! Я вижу их, слюнявых и лапающих. Это неправильно. Она весьма приватная особа, самая приватная особа в мире. Мы должны защитить её от страсти.
– Когда мы убьем этого сукина сына, ты скажешь мне, как и почему коробка оказалась у тебя?
– Хорек, в отличие от Кинжала я тебе врать не буду. Эта информация останется закрытой. Есть вещи, которые я не могу обсуждать с людьми, так же как вы, люди, не можете рассказывать что-то нам, дархелам. Давай пока не думать об этом. Радует уже то, что мы сошлись хотя бы в отношении к Кинжалу.
Эта речь застала Саладина врасплох. Ты несчастный сукин сын, подумал он, ты действительно решил завязать свои жалкие мозги узлом. И, тяжело ступая по пятам этой мысли, вторая сентенция возникла, как по волшебству, в его голове: Не думай, что я тебе это позволю.
– Хорошо, Тирдал, пока не будем, – сказал разведчик, охая от боли и злости. – Я не имею ни малейшего понятия, что делать с этими птеродактилями.
*
По дороге обратно к железнодорожной станции Карлайла Чамча упомянул, что деревни пустеют.
– Я тоже.
— Здесь нечем заняться, — ответила Алли. — Вот здесь и пусто. Джабраил говорит, что не может привыкнуть к мысли, что всё это место источает бедность: говорит, это кажется ему роскошью после индийского многолюдья.
— А Ваша работа? — поинтересовался Чамча. — Как насчёт неё?
Она улыбнулась ему, фасад ледяной девы медленно таял.
Кинжал сидел почти неподвижно и выжидал. В ожидании он тоже лучший. Его часто раздражают длинные, нудные переходы или утомительные марш-броски. Только не ожидание. Потому что оно – плата за удачный выстрел. Солнце пригревало, одежда натирала кожу, а шлем тянул голову вниз. Снайпер снял бы его, поскольку не опасался ответного огня, но тогда пришлось бы лежать приникнув глазами к прицелу.
— Вы хороший человек, если спрашиваете. Я продолжаю думать, что однажды она станет центром моей жизни, вместо того, что было там первым. Или, ладно, хотя, наверное, трудно использовать вместо единственного числа множественное: нашей жизни. Так звучит лучше, верно?
Язык был ватным, губы потрескались, в животе не утихала свистопляска, а веки сами собой смежались. Стрелок изо всех сил боролся со сном и тем не менее периодически отключался, правда тут же просыпаясь.
— Не позволяйте ему отрезать вас от мира, — посоветовал Саладин. — От Нервина, от ваших собственных миров, неважно.
Кинжал не верил, что Хорек мертв. Да, жить ему осталось недолго, и снайпер с удовольствием ускорил бы этот процесс, однако сейчас Хорек жив. Играет в молчанку, вот и все. А Тирдал прямо под этими летучими тварями, что бы он там ни говорил: показания приборов не врут. Значит, первый на очереди эльф, а разведчик – на закуску.
Это был момент, когда можно было сказать, что его кампания по-настоящему началась; когда он ступил на эту лёгкую, соблазнительную тропу, идти по которой можно было лишь единственным способом.
Ага, вот и движение. Равномерное. Следовательно, можно запросто рассчитать, куда стрелять. Скоро дархел окажется на пологом берегу и некоторое время будет хорошо виден. Отличная возможность. Слегка кивнув себе, Кинжал опустился на живот и осторожно пополз, остановившись у того места, где уступ обрывался, переходя в отвесную глинистую стену. Трава скрывала стрелка почти целиком. Он был практически незаметен. Вот он включил «хамелеона» и стал едва различимым.
— Вы правы, — сказала Алли. — Боже, если бы он только знал. Его драгоценный Сисодия, например: он приходит не только ради этих семифутовых кинозвездочек, хотя их он, несомненно, тоже любит.
Снайпер отключил прицел от визора. Конечно, делать это было не обязательно, вполне достаточно убить изображение на экране. Но что может сравниться с настоящей, без всяких изысков, стрельбой? Кинжал нажал на кнопку, и винтовка выпустила сошку. Две ножки с основаниями, похожими на ласты, нащупали грунт и уперлись в него. Теперь оружие стояло как влитое, оставалось только ждать.
— Он пытался клеиться, — предположил Чамча; и одновременно сделал себе зарубку на случай, если придётся использовать эту информацию когда-нибудь позже.
Точка на экране слежения двигалась к северу, все ближе подходя к открытому месту. Кинжал видит, как вода до половины скрывает небольшие камни на берегу, блестит и переливается на солнце. Она вкусная, прохладная… Ничего, еще немного. Не расслабляться.
— Он совсем бесстыжий, — рассмеялась Алли. — Это было прямо под носом Джабраила. Хотя он не слушает отказов: он только кланяется и бормочет без о, биби… обибид, а потом опять. Представляете, если бы я рассказала об этом Джабраилу?
Вот! Макушка шлема едва показалась из-за края и снова исчезла, но Кинжал уже оценил скорость перемещения и знал, куда стрелять. Пули пробьют эту мягкую почву и доберутся до эльфа. Если первым выстрелом он будет лишь ранен – не страшно. Раненого дархела не составит труда разбить на куски. Или оставить это Хорьку, не прикладывая к делу никаких усилий.
На станции Чамча пожелал Алли удачи.
Кинжал смотрел сквозь прицел, глубоко дыша и пытаясь расслабиться. Потом выдохнул часть воздуха и окончательно взял себя в руки. Тирдал пересек третью визирную нить, значит, расстояние как раз что надо. Колебания винтовки незначительны, хотя руки чуть дрожат. Снайпер надавил курок.
— Мы должны быть в Лондоне через пару недель, — сказала она через автомобильное окно. — У меня назначены совещания. Может быть, вы с Джабраилом сможете встретиться тогда; это действительно хорошо влияет на него.
Отдачей, бывшей обыкновенным, привычным явлением, ударило в плечо. Винтовка затихла. Раздался хлопок перехода звукового барьера. Словно воздух хотел догнать пулю, движущуюся с умопомрачительной скоростью. В оптику был виден тепловой след, оставляемый пулей. Грязь на берегу брызнула в разные стороны…
— Зовите в любое время, — помахал он на прощание и смотрел вослед ситроену, пока тот не скрылся из поля зрения.
И негодяй упал!
*
ГЛАВА 16
Эта Алли Конус, третья точка треугольника фантазии — в значительной степени благодаря которой и могли быть вместе Джабраил и Алли, воображая друг друга, из своих личных соображений, теми «Алли» и «Джабраилом», в которых мог влюбиться каждый; и разве сам Чамча теперь не попал в зависимость от требований собственного озабоченного и разочарованного сердца? — должна была стать невольным, невинным агентом Чамчиной мести, которая стала гораздо более простой для своего проектировщика, Саладина, когда тот узнал, что Джабраил, с которым он договорился провести экваториальный лондонский полдень, ничего не желал столь сильно, как живописать в смущающих деталях плотский экстаз разделения Аллилуйиной постели. Каким нужно быть человеком, с отвращением задавался вопросом Саладин, чтобы наслаждаться вываливанием самого интимного перед посторонними? Пока Джабраил (обладающий подобными склонностями) описывал позы, любовные покусывания, тайные словари желания, они прогуливались по Спитлбрикским Полям среди школьниц, и катающейся на роликах малышни, и отцов, неумело швыряющих бумеранги и летающие тарелки своим насмешливым сыновьям, и пробирались мимо поджаривающейся на пляже горизонтальной секретарской плоти; и Джабраил прервал свою эротическую рапсодию, дабы заметить исступлённо, что «я смотрю порой на этих розовых людей, и вместо кожи, мистер Вилкин, я вижу гниющее мясо; я чую их гнилостное зловоние здесь, — он пылко раздул ноздри, будто раскрывая тайну, — у себя в носу»
{1237}. Затем вернулся к внутренней поверхности бёдер Алли, её облачным глазам, совершенной долине её попки, лёгким вскрикам, которые она издавала. Этот человек находился в неизбежной опасности распасться по швам. Дикая энергия, маниакальная неповторимость его описаний, предложенных Чамче (которому приходилось снова и снова сокращать их дозировки), это вознесение на гребень высшего безумства, это состояние лихорадочного возбуждения были подобны слепому опьянению в одном отношении (с точки зрения Алли), а именно — что Джабраил мог не помнить, что говорил или делал, когда — неизбежно — спускался с небес на землю.
Хорек услышал звук выстрела. Хлопок раздался неподалеку, и анализ колебаний сузил область местонахождения стрелка до квадрата со стороной приблизительно сто метров. Конечно, снайпер наверху. Но начинать стрелять наугад нельзя: Хорек будет тут же вычислен по фотонному излучению. А произвести точный выстрел без оптики нечего и надеяться.
Значит, остается лишь добраться до Тирдала. Если он, конечно, еще жив. Вдвоем загнать Кинжала будет проще. К тому же когда-нибудь настанет ночь, а это дополнительное преимущество перед стрелком.
Дальше и дальше следовали подробности: необыкновенная длина её сосков, её неприязнь к прикосновениям к пупку, чувствительность пальцев её ног. Безумие или не безумие, сказал себе Чамча, но весь этот демонстративный сексуальный трёп (поскольку Алли в ситроене вела его тоже) был слабостью их так называемый «великой страсти» (термин, который Алли использовала только полушутя — ибо в этой фразе не было ничего иного, о чём ещё можно было сказать что-то хорошее; не было просто никакого другого аспекта их близости, о котором можно было распевать рапсодии).
Когда все будет кончено, Тирдалу придется ответить на ряд весьма интересующих разведчика вопросов. Хорек передал новые координаты, касающиеся местонахождения снайпера, сенсату. Потом послал их самому Кинжалу, просто чтобы тот знал, что за ним, возможно, наблюдают. Разведчик улыбался; будь у него зеркало, он испугался бы собственного отражения. Боль и страх, усталость, пот и въевшаяся грязь придавали Хорьку устрашающий вид.