Вскоре они снова шли по главной улице поселка. Хрустов, потупив глаза, слушал командора:

– Антон Петрович, еще раз запомните как \"Отче наш\". Как только встретились с чем-нибудь необычным никаких резких действий. Увидели, что я исчез, стойте на месте. Огляделись по сторонам. Что еще изменилось? Небо, земля, дорога? Стоим, анализируем, и никакой беготни. Я сам на вас выйду. А то пришлось гнаться до самого поселка, да еще по другой пространственно временной траектории. Хорошо спортивная подготовка не подвела, а то бы вы тут еще, Бог знает что, начудили…

Выслушивать нотацию всегда неприятно, но председатель клуба был прав. Прочитанные перед отъездом правила поведения в аномальных зонах Хрустов от растерянности и испуга действительно проигнорировал. Правда, о появлении двойников ни в каких инструкциях ничего не говорилось. Но рассказывать, как Лже-Семигорцев пытался заманить его в старую баню он не стал. Решил, что подобных историй командор и без него наслушался и насмотрелся. В инструкциях указывалось, что искажение могут принимать самые причудливые формы. Но куда опасней считались ситуации близкие к обычной реальности. Именно эти, плохо различимые ответвления, как правило, и становились причиной физических и психологических травм стажеров.

Так что можно было сказать, что Хрустову еще повезло. Зато сам он в очередной раз проявил полную неспособность ориентироваться в изменившейся обстановке. Подобных примеров в своей биографии Хрустов к прискорбию мог насчитать огромное количество. Естественный отбор, наверное, давно бы вычеркнул его из участников соревнования. И только цивилизация с ее губительной для человеческой породы гуманностью, позволяла таким неудачникам существовать и даже давать потомство. Осознавать это было тяжело и унизительно. Правда, в литературе часто приводились примеры преодоления врожденных слабостей. Но только на книжных страницах все кончается хорошо. В жизни же, стучась в закрытую дверь, скорее всего, расшибешь в кровь кулаки. Да еще, не дай Бог, занесешь в ссадины какую-нибудь заразу! И тогда вместо лавров победителя, раздувшиеся от гноя руки, а то и преждевременная инвалидность. Так что уж лучше судьбу лишний раз не испытывать. Жизненный опыт давно уже привел к такому выводу, но вот опять какой-то лукавый искуситель затянул в авантюру.

– И чего же дома-то не сиделось! – горестно думал Хрустов. Прежняя жизнь скучающего рантье казалась теперь утерянным раем. Как хорошо в такую мягкую пасмурную погоду пройтись по Замоскворечью. Посидеть где-нибудь в кафе. Тихая музыка, запотевший бокал пива в руках, дождевые капли на стекле и калейдоскоп незнакомых лиц за окошком. Тут тебе и сюжеты для воображения, и целая философия. А вечером в театр на премьеру, или просто на любимый диван с недочитанной книгой…

Наверное, по выражению лица Семигорцев понял настроение стажера:

– Да не грустите Антон Петрович! Привыкните ко всем этим фокусам. Через пару дней страх пройдет, любопытство появится. Зато потом будет что вспомнить, да и научитесь ценить спокойную жизнь.

Сказано это было искренне, без всякого ветеранского самодовольства, и Хрустову действительно стало легче. Уже веселее он смотрел на деревенский пейзаж и думал, что пару недель он здесь как-нибудь продержится. А потом в Москву и больше уж никаких авантюр!

Тем временем улица вывела их на небольшую площадь, где сосредоточилась вся нехитрая инфраструктура поселка. Центральное место занимал торговый комплекс. Сквозь стеклянный фасад универмага были видны пустые полки и скучающие продавщицы, зато у пристройки с табличкой \"Продукты\" наблюдалось заметное оживление. У кирпичной стены припарковались несколько стареньких велосипедов. За углом кто-то привязал лошадь. Мотая гривой, животное отгоняло мух и с тоской смотрело на длинную очередь на ступеньках. Там собрались в основном лица женского пола. Мужское население в томлении слонялось чуть поодаль. Среди фигур серо-пыльного цвета Хрустов обнаружил и уже знакомую парочку. Они тоже заметили чужаков. Худощавый Колян, помахивая прутиком, двинулся наперерез. Ожидая неизбежного конфликта, Хрустов ощутил легкий озноб и неприятное напряжение в мышцах, а Семигорцев, как не в чем ни бывало, поздоровался.

– Николаевич, глухари на российские махнешь? – предложил Колян сразу после обмена рукопожатиями.

– Какой курс? – деловито поинтересовался командор. После не долгих торгов сошлись на трех сотнях за полтинник. Нервно дергая щекой, абориген пересчитал новенькие десятки и пошел к товарищам. А Семигорцев аккуратно сложил пожелтевшие бумажки синими печатями и убрал их в нагрудный карман штормовки. Видя удивление Хрустова, он пояснил:

– Глухарики очень интересная валюта. Здесь на нее купить можно практически все, кроме спиртного. Поэтому и курс такой низкий.

Оставив магазин по правую руку, они двинулись к длинному одноэтажному строению. С правой стороны здания над оцинкованной крышей висел российский триколор. Слева так же понуро болтался флаг какой-то экзотической страны. Из отчетов Хрустов знал, что в Глухаревке с некоторых пор существует официальное полномочное представительство народной республики Бахчатрейн, страны, не отмеченной ни на одной политической карте. Поэтому зелено-красному полотнищу над зданием администрации он не особенно удивился. Куда больше его заинтересовал архитектурный шедевр напротив. Крохотный дворец с ажурной колоннадой и итальянским балкончиком совершенно не вписывался в местный ландшафт. Выглядел он еще более нелепо, чем флаг иностранного государства. Казалось, под пасмурное российское небо здание перенеслось по прихоти волшебника или джина. Правда, одна российская деталь в архитектурном ансамбле все-таки присутствовала. На ажурных увитых плющом воротах красовался карикатурно огромный амбарный замок.

– Хоромы нашего уважаемого Петра Михайловича Ронжина. Шабашники с юга строили, поговаривают настоящие арабы, – сообщил Семигорцев. Потом, размышляя вслух, добавил – А дома его опять нет. Будем надеяться, что в конторе. Хотя не нравиться мне все это…

Шамаханская царица

В коридоре администрации пахло свежеструганными досками и еще чем-то специфическим сельским. Несколько кабинетов с невидимыми в полутьме табличками были закрыты. Только в самом дальнем конце через распахнутую дверь врывались потоки света и веселый стук пишущей машинки. И сразу же в памяти всплыли образы из прошлого:

…Захламленная старой мебелью и приборами комнатка лаборатории. В снопах яркого света плавают крохотные взвешенные частички пыли. За столиком у окна лаборантка Леночка старательно набивает на машинке текст отчета. А в дальнем конце комнаты младший научный сотрудник Хрустов безуспешно пытается сосредоточиться на работе. Отвлекает жара, стук клавиш. Взгляд скользит по открытым плечам Леночки, светлым завиткам волос, и мысли уносятся куда-то далеко от цифр и формул…

Очнувшись, Хрустов обнаружил, что стоит уже в дальнем конце коридора перед раскрытой дверью. Еще один шаг и он словно перенесся в другой мир. Сквозь занавешенное противомоскитной сеткой окно в комнату прорывалось жаркое тропическое солнце. Широко и белозубо улыбались с фотографий на стенах черноволосые мужчины в военной форме. Под потолком со скрипом вращал огромные лопасти старинный вентилятор, а в затененном углу под картой незнакомой страны смуглая девушка выбивала пулеметную дробь на клавишах старомодной пишущей машинки.

Уже давно встреча с женщиной не производил на Хрустова такого нокаутирующего эффекта. Застыв на пороге, он поедал незнакомку глазами. Классическое лицо арабской красавицы. Строгая белизна европейской блузки хорошо оттеняет матовую смуглую кожу. Восточная кошачья гибкость в движениях, и в то же время ничего гаремного. Взгляд веселый, независимый, и где-то в глубине темных как южная ночь глаз дерзкий вызовом всем неуклюжим и грубым существам мужского пола.

Несколько секунд продолжалась немая сцена. Наконец, девушка, оторвавшись от машинки, улыбнулась незваному гостю и, с трудом выговаривая русские слова, произнесла:

– Здравствуйте, добро пожаловать!

Хрустов тоже улыбнулся в ответ, но как-то очень растерянно. Потом, обведя глазами комнату, спросил:

– Бахчатрейн?

Девушка кивнула и выдала длинную фразу на незнакомом языке. Вконец растерявшись, Хрустов жестами стал показывать, что не понимает. Но тут же выяснилось, что обращались не к нему. Раскрылась дверь в смежную комнату, и на пороге появился худощавый молодой мужчина в военной форме. Черные буравчики глаз недобро скользнули по лицу гостя, потом обратились на девушку. Она снова быстро заговорила, то обращаясь к нему, то переводя взгляд на Хрустова. Мужчина так же быстро и, раздраженно отвечал. Незнакомые слова сыпались как пулеметные очереди. Подкрепляя их жестами, энергично работали руки. Чувствуя, что не вовремя вторгся на суверенную территорию чужой страны, Хрустов попятился назад.

Уже на пороге поймал на себе взгляд черноволосой красавицы, и в тот же миг в сознании вдруг что-то перевернулось. Никогда еще раньше не испытывал он такой резкой смены настроения. Казалось, с плеч упал тяжкий гнет, который многие годы давил и пригибал к земле. Старость, караулившая на пороге очередного юбилея, повизгивая от бессильной злобы, унеслась куда-то за край горизонта. Да и не существовала ли эта уродливая ведьма на самом деле? Не была ли она ли всего лишь порождением болезненной усталости сознания?

Уходя по полутемному коридору, Хрустов ощущал необычайную легкость во всем теле. В спину летел стук машинки, а затылок, казалось, еще чувствовал жар тропического солнца. Даже не возникало вопросов, каким образом кусочек экзотической страны перенесся в здание гухаревской поселковой администрации. Чудом, пожалуй, было другое. В сорок лет, окончательно изжив романтические настроения юности, Хрустов умудрился с первого взгляда влюбиться в молодую восточную красавицу.

Но аномалия сразу же постаралась осадить не в меру влюбчивого стажера. Не успел он сделать нескольких шагов, как из темноты кто-то продекламировал:

… и девица

Шамаханская царица

Вся сияя как заря

Тихо встретила царя

Воображение сразу нарисовало царя Дадона, плешивого, с жиденькой бороденкой и похотливым взглядом. Правда, с собой Хрустов этот образ отождествлять не стал. Мысли его сейчас были бесконечно далеки от земной похоти. Словно на какой-то миг приоткрылись перед ним сверкающие в утренней росе долины позабытой прародины, и светлая тоска хлынула в душу. Но все это длилось какие-то мгновения. Обнаружив, что стоит совершенно один среди полутемного коридора, Хрустов опять испугался. Двери вокруг были плотно закрыты, и представительство Бахчатрейна больше никак не обнаруживало своего существования.

Сначала в полголоса, а потом уже громче, Хрустов позвал Семигорцева. Никто не откликнулся. Только одна дверь внезапно распахнулась, в полутьме кто-то громко хрюкнул. Хрустов вздрогнул от неожиданности, и, стараясь унять страх, быстро пошел к выходу.

На улице по-прежнему было пасмурно. Под серым небом уныло торчали бесцветные крыши домов, на ступеньках магазина лениво переговаривалась очередь. Громко жевала траву привязанная за углом лошадь. Через площадь шла очередная старушка с большой дырявой авоськой, из которой торчали похожие на кирпичи коричневые буханки хлеба. Шла медленно, словно сгибаясь под тяжестью беспросветной азиатской вечности, в которой нет земного спасения, и лишь только где-то высоко-высоко над хмурыми облаками ждет земных страдальцев сверкающий небесный купол. Провожая старую женщину взглядом, Хрустов вдруг обнаружил, что одна деталь в панораме изменилась. Ворота в особняк Ронжина теперь были широко распахнуты.

– Командора, наверное, надо искать там, – подумал Хрустов, но тут же вспомнил недавние наставления:

– Не совершай неоправданно быстрых перемещений! Не давай аномалии затянуть себя. Анализируй изменения в обстановке…

Оглянувшись, он попытался, как при разгадке детского ребуса, найти скрытые несоответствия в картинках. И взгляд почему-то опять прицепился к бредущей по площади старушке.

– Что-то здесь не чисто! – подсказала интуиция. И тут же он понял, что его насторожило. За время пока он осматривал площадь, она должна была сдвинуться хотя бы на несколько метров. Но женщина находилась в той же точке, и вместе с тем, продолжала идти, словно под ногами была тренажерная дорожка. Зато тень старухи менялась прямо на глазах. Чудовищно увеличиваясь в размерах, она ползла прямо к крыльцу, где стоял Хрустов.

– Опять начинается! – тоскливо подумал Хрустов. Очередная попытка преодолеть страх закончилась неудачей. Нервы и тело плохо повиновались сознанию. Желудок, вызывая тошноту, переместился к горлу, в коленях обнаружилась предательская слабость. Несколько секунд он смотрел, как тень приближается к ступеням, и пытался убедить себя, что ничего страшного не происходит. Наконец, не выдержал и попятился назад. Тень поползла быстрее. В ее движение теперь чувствовалось что-то хищное, угрожающее. Распахнув дверь, Хрустов кинулся обратно в коридор. Тень, опережая его, совершила стремительный бросок. Взметнувшись над крыльцом, черное одеяло накрыло с головой, дохнув в лицо ледяным могильным холодом. На какой-то миг Хрустов увидел над собой звезды, а потом и они исчезли. Оседая на ослабших ногах, он рухнул на порог и уже второй раз за этот день потерял сознание.

Еще окончательно не придя в себя, он услышал голоса. Один принадлежал командору, другой молодой женщине, говорившей с сильным иностранным акцентом. С трудом, приоткрыв веки, Антон увидел над собой точеный персидский нос и большие восточные глаза.

– Немножечко живой! – улыбаясь, сказала девушка. Ладонь лежавшая на его затылке показалось восхитительно прохладной. Потом он понял, что это действовал холодный компресс, но в памяти все равно осталось легкое исцеляющее прикосновение ее пальцев. Повернув голову, Хрустов даже зажмурился, спасая глаза от яркого тропического солнца. Оказалось, что он лежит у порога представительства Бахчатрейна, причем тело большей частью находится в коридоре глухаревской администрации, а голова вторглась на суверенную территорию.

– Надира, может быть, попробуем его поднять? – прозвучал сверху голос Семигорцева. Девушка повернулась в сторону комнаты и крикнула что-то на своем языке. Все это время Хрустов заворожено смотрел, как черный завиток дрожит над расстегнутым воротником ее блузки.

Откуда-то из потоков света вынырнул мужчина в военной форме. Все трое наклонились над Хрустовым и общими усилиями перевели его в сидячее положение. Опираясь на их руки, он поднялся и, не узнавая собственного голоса, выдавил \"спасибо\". Мужчина ответил дружеским хлопком по плечу и длинной фразой, из которой удалось перевести только \"омиго\". Весело переговариваясь, бахчатрейнцы удалились вглубь своей территории, а Хрустов, опираясь на плечо командора, двинулся к выходу. Голова, наверное, от удара при падении, болела и кружилась. Но с каждым новым шагом возвращались силы. Вместе с ними пришел и жгучий стыд. Дважды за этот день он словно барышня хлопнулся в обморок. Причем второй раз на глазах женщины, в которую уже успел безнадежно влюбиться.

Укус

– Простите меня ради Бога, Антон Петрович! Не надо было Вас в первый же день тащить в самое пекло. Но я хотел эффект новичка использовать, выяснить надо было кое-что. Толком ничего так и не выяснил, а вот Вас чуть было не угробил.

Извинялся Семигорцев вполне искренне, но Хрустова по-прежнему мучил стыд. Не вышло из него исследователя аномальных явлений. И нервы оказались не на высоте, да и желания заметно поубавилось. Но о том, что пытался выяснить Семигорцев, он все-таки поинтересовался.

Оказалось, что командора очень насторожило исчезновение главы поселковой администрации. Уже несколько лет Ронжин не удалялся больше чем на несколько километров от Глухаревки. Сейчас он, конечно, мог находиться на дальнем покосе или рыбачить где-нибудь у тихой заводи Безымянки. Но странной показалась реакция людей, у которых Семигорцев пытался навести справки. Единственным, кто твердо признавал руководящую роль главы поселка, был встретивший их водитель. Но он и сам исчез еще утром. Остальные же отвечали как-то странно. Вроде бы и администрации в Глухаревке не существует, а если и есть, то непонятно кто ей командует. Про Ронжина тоже говорили очень туманно. Некоторые даже сомневались в самом факте его существования. Впрочем, в аномальных зонах подобные явления происходили довольно часто. Их постоянные обитатели странным образом исчезали, вычеркивались из памяти окружающих, а потом как ни в чем небывало появлялись. Но сейчас речь шла не о простом обывателе, а о ключевой фигуре. Слишком многое зависело от главы администрации в этом потерянном для остального мира поселке. Именно Ронжин был осью, на которой пока еще как-то держалась сотканная из аномальных парадоксов и обычных человеческих проблем жизнь поселка. Его ругали, порой зло и завистливо, порой вполне справедливо. Но несмотря на все это, без Ронжина трудно было представить дальнейшее существование Глухаревки. И вот теперь вокруг его имени образовался подозрительный вакуум.

Первоначально Семигорцев решил, что стал жертвой эффекта названного на жаргоне аномальщиков \"замыливанием\". Проявлялся он в том, что вокруг людей многократно совершавших экспедиции в одну и ту же аномальную зону начинала выстраиваться индивидуальная версия действительности. В рамках этой версии, как правило, начинали реализоваться страхи и опасения человека. А Семигорцев и раньше часто думал о том, что может произойти с Глухаревкой без Ронжина. Чтобы отмести такой вариант он и решил использовать присутствие новичка. Но совместный поход с Хрустовым еще более запутал ситуацию. Глава администрации так и не обнаружился. А по отношению к новичку, аномалия повела себя как-то уж очень агрессивно.

Возвращаясь в лагерь, они снова шли по безлюдной улице. Солнце так и не показалось, но, по сравнению с утром, значительно потеплело. Пасмурное марево висело над поселком, раскрашивая сельский пейзаж в приглушенные пастельные тона. По обочинам дороги мягкие волны цветочных зарослей ретушировали почерневшие доски заборов. За покосившимися оградами раскинули узловатые ветви старые яблони. Под ноги то и дело бросались куры. Наблюдая это сонное царство, Хрустов уже с трудом верил, что здесь может происходить что-то необычное. Казалось, что все его сегодняшние приключения произошли с кем-то другим. Потускнел даже образ прекрасной бахчатрейнки. И он с грустью думал, что это был лишь мираж, прекрасный и мимолетный. Из тех, что изредка посещают людей, уводя их в обманчивые кущи несбыточных иллюзий.

Из инструкции по поведению в аномальной зоне Хрустов знал, что сейчас происходит так называемое \"отторжение\". Сознание начинает отгораживаться от всего, что нарушает законы причинно-следственных связей обычного мира. Были известны случаи, когда, прожив в аномальной зоне несколько месяцев, человек так и не замечал ничего необычного. Своих товарищей по экспедиции такие люди обычно объявляли шарлатанами или свихнувшимися фантазерами и громко трубили об этом на всех перекрестках. Именно их точка зрения чаше всего попадала в прессу, убеждая читателей, что ничего таинственного в нашем мире не происходит. Но, похоже, что к такой крайней форме \"отторжения\" Хрустов не был склонен, и вскоре аномалия снова стала о себе напоминать.

Впереди в небольшой ложбине показался колодец. Потемневшие от времени бревна позеленил мох, но венчала сооружение вполне современная оцинкованная крыша. Привязанное цепью ведро, стояло на углу сруба, рядом с ним важно восседала огромная лягушка. Чтобы получше рассмотреть это изумрудно зеленое существо, Хрустов даже остановился. Лягушка, заметив его внимание, раздула подшейный мешочек, издала квакающий звук, и круглые выпученные глаза вдруг странно блеснули. Тут же ведро подпрыгнуло и, раскручивая ожившую ручку, полетело в колодец. Но досмотреть, что будет дальше, не удалось.

– Пойдемте, пойдемте – потянул его за руку Семигорцев – Если она поднимет, ведро придется нам по обычаю выпить, как минимум по полной кружке. Не знаю как вы, а я подобной процедуре сейчас не очень расположен.

Уходя, Хрустов не удержался и бросил еще один взгляд на колодец. Ведро уже достигло конечной нижней точки, и лягушка, не понимая, что делать дальше, удивленно смотрела на уходящих людей. Теперь Хрустов вспомнил, что читал о \"водочерпицах\". Но одно дело сухой язык отчета, и совершенно другое увидеть это существо собственными глазами. И почему-то именно сейчас ему вдруг очень захотелось выпить кружку ледяной колодезной воды.

От колодца дорога сразу пошла на подъем. На пригорке, за очередным покосившимся забором открылся вид на странное здание. Выкрашенные в ярко желтый цвет кирпичные стены плохо гармонировали с окружающим ландшафтом. Большая железная дверь со зрачком видеокамеры походила на вход в какой-нибудь московский офис. За углом уткнулся в заросли лопуха огромной джип, а над крышей торчал большой спартаковский флаг.

– Когда в ту сторону шли, я этот дом что-то не заметил, – удивился Хрустов.

– А вы его и не могли видеть. Он только на обратном пути проявляется, – подтвердил командор – Вы в отчете про так называемых москитов конечно читали. Так что полюбуйтесь, достаточно типичное для этой публики место обитания.

– А все-таки кто они такие? – спросил Хрустов.

– А это никто толком не знает, – признался Семигорцев. Правда, некоторые сведения об этой категории жителей он все-таки сообщил. \"Москиты\" считали себя столичными жителями, и Глухаревка почему-то воспринималась ими, как ближнее Подмосковье. Тот факт, что отсюда до столицы около трехсот километров, они как-то игнорировали. Потраченное на дорогу время списывалось на автомобильные пробки. Больше информации выудить из этой публики пока не удалось. Слишком замкнуто они держались. Признавали только самих себя, а все остальное воспринимали как картинки из комиксов на тему сельской жизни.

Они уже прошли дом, когда на втором этаже с шумом распахнулось окно. Стриженный здоровяк с татуированным мускулистым торсом, перегнулся через подоконник и смерил Хрустова недобрым взглядом. Потом в доме кто-то включил музыку. И до следующего поворота улицы слышно было, как хриплый голос российского шансонье поет о суровой романтике исправительных лагерей.

По дороге попался еще один колодец, только уже без \"водочерпицы\". Около него на лавочке, поставив на траву ведра, устроились поболтать три деревенские старушки. Завидев незнакомцев, они вежливо поздоровались, а в спину начали шептаться:

– С райцентра приехали. Все администрацию ищут. А какая у нас тут администрация? Не было ее тут никогда…

И уже на выходе из поселка из зарослей лопухов неожиданно выскочила свора собак. Шавки всех мастей и размеров накинулись на чужаков с громким лаем. Казалось, еще чуть-чуть и от нарушителей границы полетят клочья. Но Семигорцев на нападение ни как не отреагировал. Просто прошел мимо, не замечая оскаленные собачьи морды. Хрустов позавидовал его хладнокровию, но сам все-таки решил подстраховаться. Трюк с киданием камня на деревенских собак обычно действовал безотказно. И сейчас, стоило только нагнуться за воображаемым булыжником, как стая, поджав хвосты, кинулась врассыпную. Но вдруг откуда-то из зарослей лопуха вылетел крупный щенок овчарки и без всякого предупреждения вцепился в кисть.

– Ах ты сволочь! – завопил Хрустов, вырывая руку. И тут же где-то за поселком долго и раскатисто загромыхало.

– Идемте быстрее. Скоро гроза будет, – поторопил Семигорцев. Они ускорили шаг и через десять минут уже подходили к лесу. Про укус Хрустов совершенно забыл. Маленький инцидент терялся в ворохе других куда более значительных происшествий и впечатлений.

Но как часто бывает, незамеченные мелочи влекут за собой события куда более серьезные и даже фатальные. Стараясь поспеть за спутником, Хрустов шел не оглядываясь. А в спину ему внимательно глядели светящиеся в полумраке глаза. Волчонок- оборотень решил проследить за своим \"крестником\". Этим ритуальным укусом он выполнил долг перед своим древним племенем, и еще на один шаг продлил тропинку, начало которой терялось в доисторических тысячелетьях. Мягко ступая лапами, волчонок крался вслед за людьми. Над его спиной ветер трепал заросли крапивы. И в их шелесте слышался мотив древней песни о временах, когда звери и люди, проживая единой косматой семьей, менялись обличиями так же, как теперь родственники и друзья меняются одеждой.

Гроза

Когда они добрались до берега Безымянки, ветер уже сгибал верхушки деревьев, и в почерневшем небе вспыхивали зарницы. В центре лагеря под брезентовым навесом упорно боролся за жизнь костер. Под порывами ветра языки пламени прибивало к земле. Казалось, огонь вот-вот потухнет, но он снова вырывался вверх, облизывая прокопченное донышко котелка. Внутри посудины булькали, доходя до готовности, макароны. Сидорин и Николай тем временем растягивали вокруг лагеря какой-то кабель.

– Магнит-защиту готовят, – пояснил Семигорцев.- Тут во время грозы черт знает что твориться. Гоголевского Вия помните? Так вот это что-то вроде волосяной веревки или мелового круга, только более современный вариант. Шнур с набором магнитных пластин в определенной комбинации.

– Здорово, разведка! Сейчас магнитку дотянем и ужинать будем, – весело крикнул Сидорин. Николай ничего не сказал и только мрачно посмотрел в их сторону. На лице читалось возмущение против вопиющей несправедливости:

– Кто-то, изображая из себя начальство, гуляет по поселкам, а кто-то целый день вынужден заниматься благоустройством и защитой лагеря.

Но через десять минут уже вся компания собралась под навесом и мирно уплетала заправленные тушенкой макароны.

– Эх, сейчас бы по маленькой за начало сезона, – мечтательно протянул Сидорин. Взгляды сразу же обратились на председателя клуба.

– Ну что ж с вами делать! – проворчал Семигорцев, и пошел к своей палатке. Когда он вернулся с большой флягой, по навесу застучали первые капли, и почти сразу же хлынул ливень. Такого Хрустову давно уже не доводилось видеть. Лес на противоположном берегу исчез за стеной дождя. Силуэты ближайших деревьев превратились в мифических пауков-чудовищ. И, казалось, они угрожающе протягивают к лагерю намокшие лапы.

Разлив по кружкам содержимое \"командорской\" фляги, Сидорин кинул умиротворенный взгляд на разбушевавшуюся стихию.

– Славно заливает! Гроза в первый день, хорошая примета.

– В прошлый раз ты говорил, что жара в первый день это к удаче, – скептично заметил командор. Сидорин охотно согласился:

– А оно так и есть, Паша. Примет много хороших.

И тут в разговор встрял Николай:

– Фуфло это, а не дождь! Вот когда наша рота под Дабу-Дабу стояла, ливень три недели шел, без просвета. Керза на сапогах как мокрая бумага поползла. У некоторых мужиков по всему телу чирьи пошли, а у одного чудика даже член гнить начал. Когда его на вертушке в госпиталь увозили, все кричал, что не даст резать…

Видя, что его никто не слушает, Николай обиженно замолчал, а Сидорин провозгласил тост за тридцать пятое \"погружение\". Потом все снова накинулись на макароны, и вскоре Хрустов пришел в какое-то первобытное состояние блаженства. По телу разливались тепло и сытость. Бушующая вокруг стихия превращала пространство под тентом в уютный уголок, огороженный от всего мира стеной дождя. Коля больше не хвастал своими подвигами, и под треск костра зазвучали воспоминания о прошлых экспедициях.

– Помнишь, как в первый раз у Медвежьего в грозу попали? Анька тогда вся не своя прибежала. Так ведь и не рассказала потом, что увидела, – вспоминал Сидорин. Семигорцев, задумчиво смотрел костер. Наверное, тоже вспоминал девушку, прибежавшую из тайги с нездоровым лихорадочным блеском в глазах.

– Она, Петя, на лешачью свадьбу тогда угодила. Такое не рассказывают.

– Лешачья свадьба это что-то вроде виртуальной групповухи? У баб потом крыша напрочь едет? – полюбопытствовал Николай.

– Ну,скажем, после этого психика не только у женщин ломается, – уточнил председатель клуба, и счел своим долгом напомнить стажерам, – Если вдруг в такое попадете, никаких попыток поучаствовать. Действовать строго по инструкции. Дыхательная гимнастика или \"Отче Наш\" прочитать три раза…

– Да, вот как оно бывает. Отошла девчонка на пять минут в кусты, и вся жизнь наперекосяк, – вздохнул Сидорин. – Правильно ты, Паша, решил, чтоб баб больше в аномалку не брать. Нечего им тут делать.

– Ну почему же, в британском филиале половина членов клуба женщины. И вроде бы ничего…

Молния внезапно озарила полнеба. Стало видно вспененную реку и лес на склоне противоположного берега. И в этот самый миг что-то черное оторвалось от деревьев и, размахивая крыльями, ринулось к их костру. Хрустов даже испуганно вскинул руки. Но сгусток тьмы, не долетев до лагеря, стукнулся о невидимую преграду и понесся по кругу, пытаясь отыскать брешь в защите. Сидорин, усмехнувшись, проводил его взглядом:

– Шалишь, приятель, не прорвешься!

Семигорцев, пояснил для новичков:

– Черные ангелы. Что-то вроде темной энергетической субстанции. Если накроет, ощущение такое словно летишь в бездонный колодец. Потом несколько часов жуткой депрессии. Были случаи, когда люди самоубийством жизнь кончали. Они обычно во время грозы проявляются. Так что, ребята, пока не стихнет, за магнитку не выходить. Если вдруг по нужде, то не стесняйтесь, прямо за палатками.

Еще один сгусток мрака ударился о невидимую защиту и растекся, по струям дождя как огромная черная клякса. На одно мгновение Хрустов поймал чей-то ненавидящий взгляд. Какая-то забытая темная часть прошлого попыталась вырваться из дальних закоулков памяти. Краем глаза он заметил, как Николай быстро и испуганно перекрестился. Видно и ему что-то почудилось.

Ветераны на атаки \"черных ангелов\" не обращали внимания. Сидорин разливал по кружкам \"целебный\" напиток. Семигорцев аккуратно подкладывал в огонь ветки. После тоста за хорошую погоду, опять начались воспоминания. В основном про курьезные случаи. О том, как однажды вместо тушенки в припасах необъяснимым образом оказался ящик с банками маринованных устриц. И к концу экспедиции никто уже не мог смотреть склизкие розовые кусочки. А в один из сезонов у экспедиционного \"газика\" обнаружился эффект \" вечного бензобака\". Не взирая на пройденные километры, бензин каким-то таинственным образом не уменьшался. Быстро сообразив, что тут можно извлечь выгоду, водитель сливал горючее в канистру и вечерами бегал продавать в ближайшую деревню. Однажды на обратном пути \"несун\" попал в грозу и вернулся совершенно невменяемым. Функции шофера пришлось взять на себя Сидорину, а неудавшийся коммерсант целыми сутками валялся в палатке и тихо подвывал мотив популярного в те времена шлягера \"Синий, синий иней…\".

Чувствовалось, что подобных историй накопилось огромное множество. Хранителем и рассказчиком этого наследия был Сидорин. Семигорцев в основном вставлял уточняющие замечания. Несколько раз в разговор встревал Николай, но видя, что ему не удается завладеть вниманием, быстро замолкал. Хрустов весь вечер просидел молча. Слушая истории Сидорина, думал о своем. О том, каково отцу сейчас в опустевшей квартире. Наверное, старый зануда пытается убедить себя, что без непутевого сына намного спокойнее. Но пустота таращится из пыльных углов комнат, и незнакомый раньше страх одиночества скручивают душу. Думал он и о последней встрече с бывшей женой. О том, как незримыми нитями миры двух людей связываются в единое целое, а потом с глаз словно спадает пелена и перед тобой снова чужой человек. Почему-то не получилось вызвать в памяти образ прекрасной бахчатрейнки. Он даже с трудом мог вспомнить ее лицо. Зато пышное тело купальщицы, дразня и распаляя воображение, навязчиво вертелось перед мысленным взором.

– Интересно, правда, что она Николая пригласила? – гадал Хрустов, и воображал как все будет происходить. Разрумянившаяся после бани хозяйка встречает на пороге гостя. В комнатке пышет теплом натопленная русская печь. На столе поджидают запотевший пузатый графинчик, две рюмки, блюдце с маринованными боровиками. Чуть дальше у стены не застеленная кровать с двумя подушками. А развешанная под потолком трава источают запах, от которого голова идет кругом, и откуда-то изнутри накатывает темная горячая волна…

Опомнившись, Хрустов зло обругал себя. В воображении он уже почти поменялся с Николаем. И было в этом что-то очень порочное. Либо уж развлекайся как Колька, либо завяжи на замок свои похотливые мыслишки!

Гроза постепенно стихла. Громыхало где-то уже далеко. Редкие капли дождя еще стучали по брезенту, но уже вяло и не агрессивно.

– Ну, что, отцы командиры, сейчас за магнитку можно? А то я как-то не привык нужду справлять в расположении части, – поинтересовался Николай. Получив разрешение, он, покачиваясь, направился к берегу. Хрустов, пошел в другую сторону, тоже чувствуя некоторую нетвердость в коленках. Видимо настойка не только активизировала воображение, но и нарушала двигательные рефлексы. Возвращаясь обратно, он задержался у одиноко стоящей березки, и, обняв гладкий ствол, запрокинул голову в небо.

В городе такого никогда не увидишь! Тучи успели рассеяться, и бесчисленные звезды усыпали черную пустоту космоса. От беспредельности Вселенной захватывало дух, но далекие светила смотрели холодно и равнодушно. Куда ближе и теплее казалась луна. Ее мягкий призрачный свет лился на темную половину планеты, зачиная завязи колдовских трав, будоража запретные мысли. Но еще ближе была сама Мать Сыра Земля. Теплая и живая лежала она под ногами. А запахи сырой травы и леса пробуждали в душе пугающий зов древней свободы.

Хрустов не понимал, что с ним происходит. Луг и лес звали его к себе. И он сам рвался в их объятия, как оторванная плоть, вспомнившая, наконец, утерянное родство. Что-то случилось со слухом и обонянием. Никогда он еще не ощущал столько оттенков запахов и звуков. Он слышал, как шелестят листья на дальних деревьях, как семейство мышей собирает прибитые дождем колоски. Нос улавливал сотни ароматов трав, и даже тлетворный сладковатый душок падали из соседнего леса.

– Господи, что со мной? – зашептал он, чувствуя, как голова идет кругом. Сбиваясь прочитал \"Отче Наш\", попробовал дыхательную гимнастику. Вроде бы немного стало легче. Отпустив ствол березы, осторожно двинулся к лагерю. Но тут какой-то импульс заставил обернуться. Совсем близко на расстоянии руки, он увидел горящие в темноте глаза и острые волчьи морды. В голове с быстротой молнии пронеслось:

– Вот так внезапно и нелепо кончается человеческая жизнь!

Но от волков почему-то не исходило угрозы. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Наконец самый крупный зверь, повернулся и медленной трусцой побежал в сторону леса. Остальные двинулись за ним. Хрустов, словно загипнотизированный, смотрел им вслед. Не оставляло ощущение, что встреча не случайна и звери с какой-то неведомой целью приходили именно к нему.

Вернувшись в лагерь, он чувствовал, как нехорошо колотиться сердце. Подумал, что надо бы рассказать о встрече с волками Семигорцеву, но тот уже ушел в палатку. У костра, свернувшись калачиком, сидел один Сидорин. Оторвав взгляд от огня, он смачно зевнул:

– Давай спать Антон. Сегодня в первую ночь мы Пашей подежурим. А завтра ваша с Колькой очередь.

Цирцея Глухаревская

Утром разбудил шум голосов. Натянув на голову спальник, Хрустов попытался снова уйти в уютное теплое состояние сна. Но голоса не давали этого сделать, потом к ним присоединились еще и комары. Раздавив парочку, прорвавшихся сквозь марлевый полог кровососов, Хрустов окончательно признал факт своего пробуждения.

Вылезая из палатки, он увидел, как по реке ползут рваные хлопья тумана. За ночь поднялся уровень воды, и прибрежные камыши, как натянутые удилища, подрагивали под напором течения. Холодный утренний воздух был насыщен влагой. Казалось, вдыхая, запускаешь к себе в легкие частичку облака. Быстро сделав несколько гимнастических упражнений, Хрустов пошел к костру. Там Семигорцев в обычной интеллигентной манере, но достаточно жестко отчитывал напарника. Сидорин, разводя руками, пытался оправдаться:

– Ей Бог, Паша, не видел, как он ушел! Может, задремал на секунду, а он и проскочил. Дурной парень, а хитрый оказался. Так бы я его конечно не выпустил.

– Коля исчез, – сообщил командор, повернувшись к Хрустову.- Наверняка, в деревню за самогоном побежал. Ох, и влипнет этот дурень!

Чувствуя, что в данной ситуации молчать не имеет права, Хрустов рассказал про купальщицу. Лица ветеранов тут же приобрели совершенно одинаковое выражение.

– Как, как, она выглядела? – переспросил Семигорцев. Еще больше смутившись, Хрустов стал рассказывать. Старался быть протокольно точным без лирических отступлений: – рост средний, умеренно полная, лицо округлое, черные длинные волосы.

– Ну точно, она! – всплеснув руками, вскрикнул Сидорин. Взгляд председателя клуба сразу стал жестким.

– Ты, Петя, присмотришь за лагерем. А, Вы, Антон, пойдете со мной…

Через несколько минут они уже переходили на другую сторону Безымянки. Шли без рюкзаков налегке. Может поэтому, на этот раз переправа не показалась Хрустову рискованными мероприятием. Дорога к Глухаревке в этот час выглядела совершенно по-другому. Мохнатые очертания елей в тумане походили на мифических чудовищ из норвежской саги. После вчерашнего ливня колеи превратились в водные канавы. Под сапогами смачно хлюпало. И временами казалось, будто не идешь, а плывешь по затопленному сказочному лесу. Ощущение реальности еще больше терялось, когда над головой, шелестя крыльями, пролетали крупные птицы с темно коричневым оперением.

Не выходя из леса, они на развилке свернули влево. Дорога стала намного уже и норовила выродиться в тропинку. Но вскоре деревья расступились, открыв вид на хутор из четырех домов. Ближайшее строение было совсем крохотным. Почерневший сруб до половины врос в землю. С покосившейся крыши свисали обрывки рубероида, а в маленькое окошко с трудом могла просунуться человеческая голова. Сначала даже промелькнула мысль, что здесь что-то вроде тюрьмы, и сейчас в ней держат Николая. Но обогнув маленькое строение, они миновали заросший травой огород, и подошли к дому побольше.

Расположившееся у самого леса жилище купальщицы оказался в точности таким, каким оно представлялось Хрустову в его вчерашних эротических видениях. Низенький аккуратный сруб с черепичной крышей, слуховое чердачное окошко с резными ставнями. Маленькая пристройка перед входом. Участок примерно в десять с лишним соток, огороженный низеньким заборчиком из штакетника.

Открывая калитку, Семигорцев шепотом сообщил:

– Она скорее всего сейчас одна. Но в любом случае, ведем себя уверенно. Никакого смущения. Мы представители поселковой администрации. Здесь это круче чем госбезопасность.

Вокруг кирпичного фундамента, пролегла посыпанная гравием канавка, посреди которой сидела огромная с кулак величиной жаба. Пока Семигорцев громко и решительно колотил в дверь, земноводное с важным видом наблюдало за непрошеными гостями. Казалось, что жаба знает и понимает куда больше, чем положено существу ее породы. Наконец, удовлетворив свое любопытство, она лениво отпрыгнула с гравия в траву. В это время за дверью послышалось:

– О, Господи, кого ж в такую рань принесло?!

– Открывай, Цирцеева! – приказал Семигорцев. В голосе чувствовалась уверенность представителя власти. Дверь снова задрожал под ударами кулака.

– Да открываю, открываю. Дверь не сломайте!

На пороге большим белым пятном возникла женская фигура в ночной рубашке. Бесцеремонно отстранив хозяйку, Семигорцев ворвался внутрь. Помня инструкции, Хрустов решительно шагнул следом за ним. Обстановка комнаты тоже показалась знакомой. Большая русская печь, расписанная огненными петухами. Распахнутая кровать, где даже взгляд тонет в пуховой мягкости перины. Стол с пустым графином и двумя рюмками, но больше никаких намеков на присутствие гостя.

– Никак, потеряли кого?

Облокотившись о косяк, хозяйка с ироничной улыбкой наблюдала за вторжением. Она была невысокая, ладная, по-домашнему уютная. Округлое лицо, пухлые щечки, нос картошкой. Все выдержано в чисто русском стиле, только в разрез глаз закралось что-то восточное.

– Где Николай? Сама покажешь, или меры принимать будем? – вкрадчивым тоном следователя поинтересовался Семигорцев.

Большие черные глаза хозяйки засветились искорками смеха.

– Это какой Николай? Сосед что ли? Так он сейчас проснется, вы сразу и услышите.

– Хватит дурить, Цирцеева! Ты знаешь, мы тут у тебя все перевернем. Лучше давай сама показывай.

– Да вы сами-то кто такие?!

В притворном возмущении хозяйка двинулась на непрошеных гостей. Носик гордо взлетел вверх. Плечи расправились, приоткрыв в вырезе рубашки упруго торчащие груди. В ответ Семигорцев сунул красную книжицу.

– Смотри, если забыла. Старший помощник главы поселковой администрации. Еще вопросы будут?

Хозяйка тут же изменила тактику. Всплеснув руками, запричитала, что ее никак не оставят в покое. Что одинокой беззащитной женщине приходится жить на выселках. Что сосед Колька ворует с огорода еще не созревшую картошку. А если она наймет кого-нибудь за бутылку самогону напилить дрова или поправить крышу, то потом вся Глухаревка судачит о приворотных зельях. А, если не дай Бог, человек этот потом куда-нибудь сгинет, то на нее уже и все смертные грехи норовят повесить.

Дав ей высказаться, Семигорцев убрал удостоверение в грудной карман штормовки и с сожалением произнес.

– Нет Цирцеева, по-хорошему с тобой видно не договоришься. А ведь Ронжин предупреждал, что просто экзекуцией ты в следующий раз не отделаешься. Тут уже, милая костром пахнет.

Повернувшись к Хрустову, председатель клуба скомандовал.

– Пойдем взламывать погреб. Топор возьмите. Он у нее в сенях за кадушкой стоит.

Неизвестно что все-таки окончательно сломило сопротивление хозяйки, угроза применить методы инквизиции или перспектива развороченной двери в погребе.

– Ладно уж, не надо ничего ломать. Отдам я вашего придурка, – сообщила она с горестным вздохом, но тут же снова перешла в нападение:

– Он сам виноват! Вы ведь все как думаете, бутылку водки принесли, лапшу на уши повесили, и женщина у вас в неоплатном долгу. Можно и руки распускать…

Платок окончательно упал вниз, обнажив широкий вырез ночной рубашки. Хрустову даже обожгло взгляд. Это не осталось незамеченным. Лукаво улыбнувшись, хозяйка посмотрела на него прямо в упор, и Хрустов почувствовал, как постыдно капитулирует разум, и тело захлестывает горячая волна плотских желаний.

– Цирцеева, хватит тут нам себя демонстрировать. Погреб открывать быстро! – рявкнул Семигорцев.

– Да, иду уж, иду! – со смешком проговорила хозяйка. Глядя только на Хрустова, она плавно повернулась к двери. При этом как-то умудрилась задеть его ногу подолом.

Погреб находилась с тыльной стороны дома. Покрытая шифером пристройка вплотную примыкала к темной стене сруба. Дощатая дверь по краям для теплоизоляции была подбита войлоком. На деревянном порожке, словно часовой, сидела еще одна жаба, и, выпучив глаза, заворожено наблюдало за полетом падающих с козырька капель.

– Петька. Кыш отсюда! – весело прикрикнула на нее Цирцеева. Справившись с большим амбарным замком, она повесила его на вбитый в косяк гвоздь. Плечом сдвинула с места дверь, потом извлекла из кого-то тайника фонарик, и нырнула под низкую притолоку. Семигорцев двинулся следом. Хрустов, согнувшись в три погибели, замкнул шествие. Под ногами, прогибаясь, скрипели старые доски. Впереди плясал луч фонарика, высвечивая трещины и неровности на бетонных стенах. Насчитав девять ступеней, Хрустов оказался на посыпанной сеном площадке. Здесь было прохладно и сухо. Пахло сушеной травой, пылью, мышами. И ко всему этим запахам почему-то примешивался аромат специй и копченой колбасы.

– Вот он, забирайте, – сказала Цирцеева, высветив фонариком нечто длинное непонятной формы, висевшее на балке под потолком.

– Расконсервировать где будешь? -поинтересовался Семигорцев. После короткого вполне делового обсуждения было решено, что \"расконсервировать\" лучше на свежем воздухе.

На ощупь таинственный предмет оказался довольно склизким, и именно от него исходил разжигающий аппетит аромат копченой колбасы. Когда его вынесли наружу и положили на мокрую траву, Хрустов с изумлением увидел, что гигантский колбасный батон имеет форму человеческого тела и нечто вроде лица, очень похожего на физиономию Николая.

– Давай, Цирцеева, колдуй обратно! – приказал Семигорцев. Насмешливо фыркнув, женщина склонилась над колбасным воплощением их товарища. Одним движением ногтя срезала спутавшую его веревочную сетку, и начала делать медленные круговые движения ладонью. Губы колдуньи беззвучно шептали заклинания. Колбасный батон начал обильно потеть. Вскоре на траве под ним образовалась коричневая лужа, источающая смесь запахов специй и аммиака. Под таявшей оболочкой стало прорисовываться человеческое тело. Неожиданно, вскрикнув, колдунья резко провела руками от его головы до живота. И тут же воздух огласил уже мужской крик. Николай, бешено вращая глазами, попытался приподняться над лужей. С голого торса стекали остатки коричневой жижи. Хрустов и Семигорцев бросились помогать, а колдунья, отойдя на некоторое расстояние, с насмешкой наблюдала за всей этой сценой.

– Чего уставилась, одежду неси! – прикрикнул на нее Семигорцев. Изобразив на лице презрение, Цирцеева с королевским достоинством проследовала в дом. Вскоре с крыльца полетели штаны, рубашка и куртка камуфляжной раскраски. Увидев хозяйку, Колька бросился бежать. Хрустову и командору с трудом удалось остановить его, вцепившись в склизкие локти. Чуть позже, когда его уже одетого выводили за калитку, Николай завопил что порвет ведьму на куски. Но как только встретился с ней взглядом, сразу обмяк и только бормотал что-то злобное.

Они снова оказались на заросшем травой огороде. Крохотное строение напротив по-прежнему не подавала признаков жизни. Но когда они проходили мимо, единственное окошко избушки вдруг распахнулось, и на улицу хлынул поток отборной брани. Сначала Хрустов подумал, что человек злиться на разбудивший его шум, или недоволен тем, что чужаки топчут его посевы. Но вскоре стало понятно, что ругань безадресная. Просто хозяин лачуги выражает так свое отношение к наступившему утру, соседям, и ко всему миру в целом. В завершении в ствол ближайшей березы, брызнув зеленым веером осколков, ударилась бутылка. А из окна уже летели дребезжащие звуки расстроенной балалайки.

– Вот придурок! – сквозь зубы пробормотал Семигорцев, и, обернувшись к дому Цирцеевой, предложил:

– Катерина, ты бы соседа своего, что ли, заколдовала, в жабу или лучше в козявку. Вся Глухаревка тебе только спасибо скажет.

Ведьма в тот момент безуспешно пыталась совместить перекошенные створки калитки. Оставив это занятие, она крепко по-мужски выругалась, и пояснила для тех, кто ни понимает, что таких козлов как ее сосед Колька ни одно колдовство, и вообще ни одна зараза на свете не берет.

Литературные выселки.

Когда они вернулись, в котелке над костром аппетитно булькала гречневая каша. Николая усадили поближе к огню и накрыли одеялом, но парня все равно продолжал бить озноб. Не помог даже горячий чай. Стуча зубами о край кружки, он в который раз пытался рассказать о том, что сотворила с ним ведьма. Как она издевалась, когда он уже заколдованный и недвижный висел под потолком погреба. Как тыкала вилкой в мужское достоинство. Заявляла, что лишь только продукт дойдет до кондиции, эту часть она отрежет и съест в первую очередь. Все эти ужасы Хрустов и Семигорцев уже ни один раз успели услышать по дороге. Предоставив охать и сочувствовать Сидорину, они перешли к обсуждению планов на день.

– Петя пускай пострадавшего выхаживает. Потом они вместе замерами займутся. А мы с вами продолжим официальную часть. Еще несколько визитов надо сделать. Теперь познакомитесь с местной творческой интеллигенцией. Правда, она тут не совсем местная…

Подробности Хрустов услышал уже по дороге. Они, снова шагали в сторону Глухаревки. Туман исчез, солнце, выглянув над елями, весело отражалась в лужах. На этот раз Хрустов даже узнавал некоторые повороты. Идти почему-то было легче, хотя на плечи снова давил рюкзак с подарками, предназначавшимися для еще одной местной знаменитости.

Как оказалось, в анклаве глухаревской аномалии уже несколько лет безвыездно проживал член Союза писателей Сергей Егорович Камышин. В период горбачевской перестройки, Камышин завоевал популярность как писатель гонимый коммунистической цензурой. Однако, несмотря на красивый слог и запоминающиеся образы, далеко не всем удавалось дочитать его романы до конца. Может потому, что его сюжеты были перенасыщены правдой жизни, а герои настолько этой суровой правдой искалечены, что от общения с ними всякая охота жить пропадала. Еще древние греки знали, что высокая трагедия хоть на короткий миг приносит в душу зрителя очищение. Как в темную ночь проступают в бездонной мгле неба огоньки далеких миров. Но небо над мирами Камышина так плотно было затянуто облаками, что редкая звездочка могла пробиться сквозь эту завесу. Однако Сергей Егорович заигрывать с читателем не собирался. В результате его, как и многих других героев времен \"перестройки\", постигло забвение. Изданные книги еще лежали на прилавках, но читатель в основной массе уже переключился на женские детективы. Иллюзорная реальность, полная интриг и выдуманных приключений, почему-то лучше всего выходила из-под пера представительниц прекрасного пола. Книжечки в мягкой обложке помогали убить скуку в субботний вечер, скоротать время в метро, и хоть короткий промежуток забыть о своей собственной жизни, одновременно скучной, тяжелой и опасной.

Немногочисленные поклонники серьезной литературы тоже не искали пророков среди современников. Умы их обратились на серебряный век, а то и дальше, к мыслителям античности и средневековья. Может потому, что за долгий период развития человечество уже успело высказать и обсудить все извечные проблемы, а текущие годились лишь для бойких газетных заголовков. Но что же делать, если живешь ты здесь и сейчас, и хочешь что-то сказать миру?

Быть может, не одну бессонную ночь провел Камышин, задавая себе этот вопрос. Но все это осталось скрытым для человечества. Из горнила собственных переживаний и сомнений он вышел твердым как сталь, со страстным убеждением, что работать надо для вечности. Утверждение в целом неоспоримое. Но какой мерой оценить свой труд? Как понять, примет тебя вечность или вместе с \"попсой\" канешь в небытие? Но для Камышина таких проблем уже не существовало. В узком кругу созданного им самим литературного кружка он имел непререкаемый авторитет гения, а остальной мир был всего лишь фоном, на котором разворачивались сюжеты его романов.

Камышину удавалось многое. Каким-то непостижимым образом, из разгромленной наступлением рынка армии отечественных литераторов он собрал вполне боеспособный отряд преданных ему соратников. Периодически Сергей Егорович привлекал к себе даже внимание прессы. Не удавалось только одно – обрести любовь массового читателя. Впрочем, в его литературном кружке эта проблема игнорировалась. Сообщество, созданное благодаря неукротимой энергии писателя, жило по своим законам, и своим индивидуальным маршрутом двигался в вечность. И постепенно в среде кружковцев стали происходить странные вещи. Первоначальный состав начал расширяться за счет появления новых членов, многие из которых необычайно походили на литературных героев Камышина. У образов созданных другими кружковцами тоже стали появляться реальные двойники. В сообществе даже сложилась иерархия. \"Дети\" Камышина занимали верхние ступени, за ними следовала пишущая братия, и уже в самом низу стояли созданные этой братией персонажи. А над всем этим странным построением восседал на недосягаемом пьедестале сам Сергей Егорович Камышин.

По утверждению Семигорцева в данном случае проявился достаточно редкий тип локальной аномалии – \"кружок по интересам\". Не имея четкой пространственно-временной привязки, искажение психофизического фона наблюдается среди людей связанных какой-то общей идеей или тайной. Причем, \" в миру\" эти люди живут вполне нормальной жизнью, но как только дело касается их внутренних проблем, психофизическое пространство закручивается в аномальные вихри. В целом средний коэффициент Лантье в таких сообществах не превышал двадцати процентов – показатель весьма скромный. Но случай камышинского литературного кружка был уникальным. Каким-то необъяснимым образом \"большая аномалия\" поглотила локальную.

В одно ничем не примечательное для остального мира утро Камышин вместе с ближайшими соратниками и выводком литературных персонажей проснулся как житель глухаревского анклава. Как состоялось переселение, никто толком не помнил. Со временем они просто заставили себя поверить, что живут здесь уже много лет и сознательно выбрали Глухаревку на роль литературной Мекки. И только порой смутные воспоминания о реальном мире рождали в душах кружковцев страх и тревогу. Депрессии и запои стали здесь делом обыденным, как грипп или ангина.

А в это же время избежавшие переселения члены литературного кружка тщетно пытались отыскать в Москве своего исчезнувшего издателя и учителя. Он вроде бы и присутствовал в этом мире, давал интервью и публиковал критические статьи в журналах. Но увидеть его воочию никому не удавалось. Правда, некоторые избранные \"счастливчики\" получали вдруг приглашение посетить Глухаревку. Послания приходили весьма странным образом. Их находили на стекле автомобиля, в ящике рабочего стола, или кто-то ночью подкладывал конверт под дверь. Все это, естественно, вызывало недоумение и даже страх. Но желание войти в вечность часто пересиливало нормальные человеческие чувства. Люди отправлялись по указанному маршруту, назад из них никто не возвращался…

Выйдя на открытое пространство, Семигорцев и Хрустов двинулись вдоль кромки леса. С левой стороны накатанная дорога через луг уходила на Глухаревку. Справа бурелом смешанного леса постепенно превращался в классическую березовую рощу. Через пол километра дорога неожиданно уткнулась в речной обрыв. Здесь Безымянка демонстрировала широту настоящего волжского раздолья. Берег, круто обрываясь вниз, нырял в темную синеву воды. На другой стороне уходили под самый горизонт зеленые заливные луга. Казалось, река здесь течет широким мощным потоком. Только присмотревшись можно было заметить длинные полосы песчаных отмелей. И уж совсем выдавала обман фигурка мужичка с рыбацким сачком. Засучив штаны до колена, он брел по самой середине русла, при этом совсем не походил на святого.

– Красивый пейзаж! Деревенские его окрестили Разливками. Согласитесь, Антон Петрович, для поселения российских литераторов места лучше не придумаешь, – сказал Семигорцев и показал на группу домиков, расположившуюся примерно в километре ниже по течению:

– Вот оно Камышино. Ни на одной официальной карте его не найдете. Только на плане у Ронжина эта группа строений значится как Большие Выселки. Кстати, хутор, где проживает Цирцеева, это Выселки Малые, местные его еще называют Чудариками. Хотя по количеству неординарных личностей Большие Выселки несомненно лидируют.

Перед поселком река делала резкий поворот, и дома располагались на небольшом полуострове. Никакого намека на планировку не наблюдалось. Хаотично расположенные разномастные строения сгрудились вокруг здания напоминавшего издали дворянскую усадьбу.

– Камышинский особняк? – поинтересовался Хрустов. Семигорцев кивнул и начал рассказывать об архитектурных особенностях сотворенных различными аномалиями поселков. Но тут их отвлек крик, отдаленно напоминавший петушиный. Только сейчас Хрустов заметил на крыше ближайшего дома странного типа. Мужчина, до нелепости худощавый, одетый в строительную робу, забрался на конек. Держась одной рукой за трубу, он старательно изображал \"ласточку\". Даже издали был виден большой кадык на непомерно длинной шее. Не обращая внимания на идущих внизу людей, он старательно вытягивал носок поднятой ноги. Потом вдруг задрожал всем телом, кадык пришел в движение, и воздух огласил новый петушиный крик.

– Некто Кочетов,- прокомментировал Семигорцев. – Одно из порождений нашего литературного гения. Тип на редкость жалкий. Записал себя в поклонники бога солнца и вот таким образом по несколько раз в день свое божество приветствует. В доме грязь, тараканы, паутина во всех углах, а все мечтает затащить к себе на ужин Светочку Весеннюю. А вот, кстати, и она…

На последних словах Семигорцев понизил голос. В их сторону двигалась занятная парочка. Впереди шла стройная молодящаяся дама, за ней семенил маленький округлый, необычайно подвижный толстяк. Женщина была одета в шаровары и легкую блузку, оголявшую худой незагорелый живот. Голову покрывала похожая на чалму косынка. С первого взгляда на остроносое одухотворенное лицо Хрустов почему-то догадался, что она поэтесса. Возраст он сначала оценил как около тридцати, но по мере приближения накинул еще десяток лет. Насчет ее спутника сложно было предположить что-то определенное.

На приветствие Семигорцева толстяк ответил жестом, похожим на пионерский салют. Светочка Весенняя появление чужаков полностью проигнорировала. Взгляд ее был устремлен куда-то в пространство. Когда парочка отошла на некоторое расстояние, Хрустов тихо поинтересовался, кто они такие.

Семигорцев пояснил, что женщина действительно поэтесса, а толстяк не кто иной, как Мирон Григорьевич Обласков – признанный мастер жесткого порно в литературе. Хрустов даже вспомнил, как в самый пик свободы слова в журнале с соблазнительными картинками нарвался на очередное творение Обласкова. Рассказ был написан от первого лица. С тех пор он представлял автора мускулистым сатиром с козлиной бородкой. А сейчас, оглядываясь на маленького упитанного человечка, вдруг подумал, каким обманчивым может быть представление, если судить о человеке по его творчеству.

За углом дома Кочетова начиналась узкая тропинка. Делая многочисленные повороты, она, как и все дороги в поселке, вела к особняку Камышина. По обе стороны от тропы рос высокий бурьян, а утоптанная ногами литераторов почва коробилась глубокими промоинами. Приходилось все время смотреть под ноги. Наверное, поэтому возникшего на пути человека Хрустов заметил только в самый последний момент. Он хотел уступить дорогу, но не успел сделать это добровольно. Похожий на непричесанную гориллу верзила столкнул его в бурьян, и, как ни в чем не бывало, пошел дальше. Опешив от такого обращения, Хрустов растерянно смотрел на удалявшуюся спину.

– Пойдемте, Антон Петрович. С этим лучше не связываться, – тихо произнес Семигорцев. Еще раз, оглядев внушительную фигуру, Хрустов решил последовать совету. Снова оказавшись на тропе, он уже напряженно поглядывал по сторонам. А в голове крутилась мысль, что расслабляться нельзя никогда и нигде, а на грубость в нашем отечестве можно нарваться даже в поселке литераторов.

Перед особняком Камышина травяные джунгли наполовину скрыли колья металлической ограды. Лишь площадка у ворот была хорошо утоптана и посыпана гравием. Однако сами ворота пребывали в плачевном состоянии. Одна створка совсем отсутствовала, другая тупым концом металлической пики уткнулась в землю. Признаки запустения проступали и в облике самого дома. Широкие трещины опоясали колонны перед фасадом. На козырьке под чердачным окном красовалось огромное воронье гнездо. А из щелей между каменными ступенями нагло вылезал бурьян.

Когда они подходили к дому, из-за колонны появился невысокий человек в строгом официальном костюме. На площадке перед лестницей он горестно вздохнул, постоял с секунду и начал спускаться, бережно обходя пучки травы на ступеньках.

– День добрый, Александр Тихонович! – поприветствовал его Семигорцев. Мужчина, испуганно поднял голову, застенчиво улыбнулся и, слегка прихрамывая, поспешил к гостям, чтобы пожать руку. От него пахло хорошим одеколоном. Щеки были гладко выбриты. А лицо сразу выдало человека интеллигентного, тихого и покладистого.

– Ну как главный, опять не в духе? – поинтересовался Семигорцев.

– Ой, не говорите! – вздохнул Александр Тихонович. – Лютует! По третьему разу рукопись завернул.

Только сейчас Хрустов обратил внимание, что их собеседник бережно прижимает к груди белую паку. А литератор продолжал жаловаться:

– Вот послал Петюню своего искать. А где я его найду! Наверное, выпил уже с утра и в Глухаревку подался. Пойди его догони…

– Мы с ним только, что столкнулись. Куда-то в сторону Кочетова шел, – прервал его сетования Семигорцев.

– Спасибо! Побегу догонять, – обрадовался литератор и быстро захромал в сторону ворот.

– Заходите в гости, Александр Тихонович! Наш лагерь теперь у дальнего моста, – крикнул ему вслед Семигорцев. Литератор на ходу обернулся:

– Зайду, непременно зайду! Хорошо, что вы приехали, Павел Николаевич. А то у нас тут последнее время черт знает что творится…

Глядя ему вслед, Семигорцев покачал головой. Потом глубоко вздохнул, расправил плечи и решительно зашагал к дому.

Прихожая камышинского особняка больше походила на вестибюль заброшенного музея. По бокам мраморной лестницы равнодушно взирали на посетителей две полуобнаженные Венеры. Кроме обрубленных по авторскому замыслу рук, у одной из богинь не доставало еще и половины лица. Другая лишилась только половинки носа, но от этого выглядела еще страшнее. Над входной дверью висело большое полотно в старинной раме, изображавшее сцены псовой охоты. Но рассмотреть их было сложно из-за потемневших красок и плохого освещения. Солнечные лучи, прорываясь в это царство сумрака, высвечивали по углам серебристые сети паутины и крутящиеся столбы взвешенной пыли.

Лестница привела их на второй этаж в небольшой залу, тоже имевшую нежилой вид. По высокому потолку, украшенному изображением полуобнаженной пышногрудой дамы, во все стороны бежали разводы трещин. Голубая штукатурка на стенах потрескалась. Паркет потемнел и вздулся. И серди этого бугристого покрытия, словно редкие островки возвышались фрагменты домашней обстановки: – несколько кресел, почерневший от времени сервант, небольшая газовая плита и вполне современный офисный стол.

За столом сидели два человека. Уже не молодой представительный мужчина походил на изготовившегося к прыжку льва. Широкий покатый лоб морщился гневными складками. Глаза недобро блестели из-под густых мохнатых бровей, и, казалось, взгляд их испепелит сейчас сидевшего напротив. Жертва была выше на целую голову, но, согнувшись до позы вопросительного знака, лишала себя этого преимущества. Высокий худощавый человек, сгорбившись над столом, пытался продвинуть на другой конец белую папку.

– Да вы посмотрите, Сергей Егорович! Я и сюжет изменил, и над стилем поработал. Теперь совершенно по-другому повесть смотрится…

Ответом было грозное львиное рычание. Папка, так и не достигнув противоположного конца стола, полетела обратно.

– Ты, Васька, зачем сюда приехал?! Сюжетики корявыми фразами лепить?!

Стол вздрогнул, и папка, подпрыгнув, упала на колени несчастного автора.

– Что ж вы мне все сказочки носите! Ты для начала попробуй свою жизнь описать. Уж ее лучше тебя никто не знает. Мир вокруг покажи. Трещину на стекле, как свет на подоконник падает…

Все невольно повернулись, куда показывал палец писателя. По верху оконного стекла действительно бежала тоненькая прожилка трещины. И свет падал как-то по особенному, вырывая из тени светлую полосу подоконника. А Камышин, распаляясь, продолжал:

– Напиши, как у тебя живот после обеда пучит. Как воду по утрам с похмелья пьешь. Так напиши, чтоб все прочувствовали и поверили! Чтобы я прочитал и поверил. Они прочитали, поверили…

Указующий перст изменил направление и показывал теперь в сторону гостей. Автор испугано обернулся и только теперь заметил присутствие посторонних. По некрасивому прыщавому лицу побежали красные пятна. Взгляд испуганно заметался по углам залы. Подхватив с коленей злополучную папку, он вскочил из-за стола, что-то пробормотал и быстро ретировался к двери.

– Пока не осознаешь, не приходи. Даже смотреть твою писанину не буду! – крикнул ему вслед Камышин. Автор пулей вылетел из зала. Взгляд наставника сразу смягчился.

– Эх, Васька, Васька! Сколько же одно и то же повторять приходится…- пробормотал он, сокрушенно покачал головой, и, наконец, повернулся к гостям:

– Ну, а вы чего принесли?!

От такого прямого и грубого вопроса Хрустов даже растерялся. Семигорцев же, улыбаясь, сообщил, что отчет о полевых работах принесет чуть позже. Надо еще поработать над стилем. Пока же он с коллегой просто зашел выразить почтение. А заодно принес скромные подарки для глубокоуважаемого главы литературного сообщества и его соратников.

– Ну, вот это другое дело! – засмеялся Камышин. Гневная складка на лбу разгладилась, и лицо даже стало симпатичным. До Хрустова, наконец, дошло, что сейчас он просто валяет дурака, а Семигорцев ему подыгрывает.

Подарки без каких либо комментариев отправились в ящики стола, только пятизвездочный армянский коньяк сразу нашел применение. Рюмки Камышин извлек из старого серванта, тщательно протер бумажной салфеткой, потом, проверяя чистоту, посмотрел сквозь хрустальные грани на свет. На закуску пошел лимон из писательских запасов. Камышин нарезал его очень тонкими ломтиками, и когда их подносили ко рту, сквозь лимонную мякоть просвечивало солнце.

Разливал коньяк сам хозяин. Чувствовалось, что посидеть поговорить по душам писатель любит. Только вот разговор получался какой-то странный. Семигорцев осторожного поинтересовался, что творится в Глухаревской администрации. Писатель увильнул от прямого ответа и стал развивать собственную гипотезу. По его словам глухаревский анклав был всего лишь порождением литературной фантазии неизвестного автора. А он, Камышин, писатель куда более сильный и талантливый может своим печатным словом изменить историю поселка, а то и вовсе стереть его с лица Земли. И, пожалуй, он скоро этим займется!

– Дайте хоть этот полевой сезон закончить! – улыбаясь, попросил Семигорцев.

– Недельку еще даю. А потом, Паша, лучше мотай домой. За безопасность не ручаюсь, – вполне серьезно предупредил Камышин. Избегая дальнейших объяснений, тут же свернул тему начал жаловаться на свою писательскую братию. По его словам публика эта была совершенно не приспособлена к жизни, да и свое писательское призвание выполняет кое-как.

– А все-таки, Сергей Егорович, вы ответственность свою за них не чувствуете?! – неожиданно резко перебил Семигорцев. Камышин вскинул голову. Несколько мгновений они в упор мерили друг друга взглядами. Наконец, писатель опустил глаза, и устало произнес:

– Чувствую я, Паша, за них ответственность. Только в некоторых случаях лучше здание разрушить до фундамента и начать заново. А при перестройке уродство сплошное получается.

Но, как же Гухаревка! Не вы же ее строили! – не унимался председатель клуба. Наблюдая за их диалогом, Хрустов гадал: – безумен один Камышин, или главный аномальщик России тоже утратил чувство реальности. Они же тем временем продолжали спорить, не обращая внимания на третьего члена компании. И вдруг Камышин, резко сменив тему, поинтересовался:

– Паша, а коллега твой случайно не из нашей братии?

Под хищным взглядом литератора Хрустов вжался в обшивку кресла. Сразу вспомнились мелкие грешки из прошлого. В юности, будучи безнадежно влюбленным, он пописывал глупые сентиментальные стихи. Когда же появилось свободное время и деньги, пытался посвятить себя прозе. Дальше ящика письменного стола все его творения не пошли. Однако сейчас Хрустов почему-то испугался, что его изобличат в этой тайной склонности.

– Антон Петрович инженер – физик, – выручил Семигорцев. После чего встал из-за стола и заявил, что пора идти, а то и так уже засиделись. В ответ Камышин улыбнулся:

– Да нет проблем. Заходите еще, мужики!

Тон был нарочито простецкий, глаза смеялись, и все это как-то не вязалось с обликом будущего \"разрушителя\" глухаревской аномалии.

Радуясь, что визит завершился, Хрустов быстро вскочил, и, по своей обычной неловкости, опрокинул на пол недопитую бутылку. Подпрыгнув от удара, она покатилась по паркету. Хрустов кинулся догонять. Изловив беглянку за горлышко, он собирался вернуть ее на стол. Но когда обернулся, ни стола, ни его компаньонов по застолью сзади уже не было…



***



…Пол был совсем близко. Маленький мальчик, прижимая к груди зайца с оборванным ухом, стоял посреди детской. Солнечные лучи прорывались в узкую затененную комнатку сквозь шевелящиеся от ветра тюлевые занавески. Иногда Антоше Хрустову казалось, что солнце и ветер единая стихия. Он даже название ей придумал – \"солнце дуй\". Но сейчас от физических наблюдений отвлекало враждебное присутствие. Массивная фигура дяди Глеба, загораживая солнце, ложилась на пол широким квадратом. Голос звучал притворно добродушно, но мальчику было холодно неуютно и хотелось плакать:

– Смотри, Антоха, чего я тебе привез! Выкидывай своего урода. Вот с кем играть будешь!

Роскошный пушистый медведь потянул плюшевые лапы к лицу мальчика. Но вместо благодарности он испуганно прижал к груди любимую потрепанную игрушку. На глазах все-таки появились слезы.

– Эй, ты чего, племянник! Избаловали тебя папка с мамкой. Смотри, к себе жить заберу!

Слезы полились еще сильнее. Было страшно, что сейчас отнимут любимого зайца, заставят играть с противным медведем, отдадут жить к дяде Глебу. Он уже не плакал, а рыдал, сотрясаясь всем телом. Вокруг в пелене слез завертелись лица и голоса. Пронзительно и визгливо кричала мать. Глухо рокотал бас дяди Глеба. Безуспешно пытался вклиниться в диалог примеряющий голос отца. И, наконец, откуда-то уже из другой жизни еще один знакомый голос…



***



…– Очнитесь Антон, сейчас упадете!

Каким-то образом они уже оказались на выходе из особняка. Левая нога Хрустова зависла над последней разрушенной ступенькой. Подошву разделяло с землей около полуметра пустоты. Семигорцев держал его за плечо, не давая сделать роковой шаг

– Да, что с Вами! Опять что-то увидели?

Хрустов, отрицательно мотнув головой, пробормотал, что просто задумался. Он совершенно не помнит, как они покинули зал и спустились с лестницы. Пытался восстановить в памяти только что увиденную сцену из детства, он тоже не знал, происходило ли это на самом деле.

Сквозь путаницу мыслей снова прорвался голос Семигорцева:

– Плохи дела, Антон Петрович! Все эти байки об уничтожении поселка писательским словом конечно блеф, но литератор наш явно что-то почувствовал.

Хрустов осторожно поинтересовался, что они собираются делать дальше. В голосе председателя клуба сразу зазвучали металлические командирские нотки:

– Завтра вас с Николаем в Москву. Мы с Петей сделаем кое-какие наблюдения и через пару дней вслед за вами. Похоже, что этот сезон для нас в Глухаревке последний.

Известие застало Хрустова врасплох. Еще вчера он мечтал об этом. Но сейчас не знал радоваться или печалиться такому повороту судьбы. Спокойная жизнь столичного рантье по-прежнему казалась утерянным раем, но и к здешней чехарде он тоже начал привыкать. Любопытно было узнать судьбу исчезнувшего главы администрации. Хотелось хотя бы еще один раз увидеть Надиру. И, что самое странное, гражданка Цирцеева тоже почему-то не выходила из головы!

В это время из-за поворота тропинки вынырнули два уже знакомых персонажа. Впереди, сильно хромая, шел Александр Тихонович. Следом, нецензурно ругаясь, шагал мрачный верзила. Уступая дорогу, командор заблаговременно свернул с тропинки и Хрустов последовал его примеру.

– Догнал все-таки Александр Петюню! – тихо произнес Семигорцев. Когда они отошли подальше, Хрустов поинтересовался, что это за тип и почему о нем так печется Камышин. Оказалось, что верзила в некотором роде дитя писателя. Одним из первых этот герой камышинской повести о жизни маргиналов материализовался в кружке литературного сообщества, и как \"первенец\" пользовался особой симпатией создателя. Остальным членам кружка пришлось смириться с таким обществом, и делать вид, что откровенное хамство всего лишь оригинальный стиль поведения. Но после переселения Петюня действительно оказался человеком незаменимым. В поселке он выполнял обязанности сантехника, ассенизатора, и делал еще массу вещей далеких от литературы, но в быту весьма необходимых.

– Наверное, опять у нашего гения раковина засорилась, – предположил Семигорцев, провожая взглядом парочку. А Хрустову почему-то стало жалко Александра Тихоновича.

– Наверное, у бедняги ни семьи, ни детей. Литература смысл и цель жизни. А Камышин единственная надежда оставить свой след в \"великой и могучей\". Вот и попал в бедные приживалки при капризной барыне…

И тут Семгорцев, словно прочитав его мысли, заявил:

– Не жалейте вы эту публику, Антон Петрович! Тщеславие их сюда затащило, тщеславие и погубит. Хотя Смирнов человек действительно симпатичный, а Камышин личность выдающаяся и в некотором роде трагическая.

Вздохнув, он поправил на спине рюкзак и сообщил, что осталось нанести еще один визит.

Заблудившийся вольнодумец

Осень наступила внезапно. За двадцать минут, пока они шли до поселка, буйная вакханалия июля обернулась вдруг грустной поэзией позднего октября. Деревья сбросили свой зеленый наряд и сиротливо покачивали в прозрачной пустоте голыми пальцами веток. Серое тяжелое небо вплотную прижалось к крышам, и готово было разродиться снегом. Семигорцев к таким курьезам местной погоды видимо давно уже привык, и в рюкзаке у него лежали припасенные на этот случай два толстых свитера. Облачаясь в теплую одежду, Хрустов даже не стал спрашивать, на долго ли пришествие осени. Все равно уже завтра он вернется в нормальное московское лето. Все снова пойдет обычным порядком, включая и смену погодных сезонов.

Поселок казался вымершим. Лишь полупрозрачные струи поднимались над жерлами печных труб. Сам облик улицы опять немного изменился. Теперь в самом начале ее стоял двухэтажный коттедж с башенками под стиль средневекового замка. Когда они подошли ближе, мелодично звякнув колокольчик, и дверь коттеджа распахнулась. На улицу выбежала девочка в ярком пуховике, следом за ней по крыльцу быстро сошла молодая женщина. Несмотря на походный наряд, выглядела она по-городскому. Стильный свитер под распахнутой ветровкой. Бедра туго затянуты в темно-синие джинсы. Ухоженное лицо с явно нездешним загаром. Натолкнувшись на мужчин, она даже не дала им время уступить дорогу. Небрежно раздвинула препятствие руками, и, хлопая в ладоши, стала ловить бегавшую вокруг девчонку. Хрустов от такой бесцеремонности несколько опешил. Задел за живое и холодный устремленный сквозь него взгляд. Он даже поймал себя на том, что начинает понимать ненависть местных жителей к пришельцам \"москитам\".

А по обочинам дороги снова стояли обычные деревенские избы. Наверное, точно такие же они выглядели лет пятьдесят назад. Да и за прошедшие сто лет вряд ли что изменилось в стиле местной архитектуры. Один из этих \"типичных\" строений особенно выделялся своей не ухоженностью, и именно к нему свернул Семигорцев.

Маленький дом стоял особняком на поросшем травой пригорке. Фундамента у него не наблюдалось, а бревна успели врасти в землю. Спугнув дремавшую на крыше парочку ворон, Семигорцев громко постучал в дверь. Послышались торопливые шаги, скрип половых досок и на пороге возник молодой человек весьма странной наружности. Длинные волосы придавали тонкому интеллигентному лицу излишнюю мягкость и даже женственность. Одет он тоже был как-то странно, а точнее сказать старомодно. Примерно так выглядели персонажи картин Репина и передвижников.

– Рад видеть вас, господа! Прошу, прошу! – засуетился хозяин. Уже в комнате, Семигорцев представил их друг другу:

– Антон Петрович Хрустов. Мой коллега инженер – физик. Андрей Спиридонович Новомиров. Земский учитель, естествоиспытатель, член петербуржского просветительского общества.

Перечисление громких титулов вогнало хозяина в краску. Запретив гостям снимать обувь, он провел их к столу и захлопотал вокруг самовара. Это был начищенный до блеска ископаемый агрегат. Разогревался он по классическому рецепту углями, которые насыпались в трубу, и раздувались с помощью сапога. Пока хозяин упражнялся в этом забытом искусстве, Семигорцев извлек из рюкзака целую пачку газет и журналов. Хрустов тем временем рассматривал жилище. Кроме кровати и небольшого сундука, здесь были только книжные полки с огромным количеством научно-популярных журналов.

– Это все благодаря Павлу Николаевичу! – перехватив любопытный взгляд, сообщил хозяин. Чтобы поддержать разговор, Хрустов поинтересовался, чем занимается петербуржское просветительское общество. Услышав вопрос, молодой человек неожиданно смутился, и на бледных щеках снова проступил румянец. И тут в разговор вмешался Семигорцев:

– А это общество уже не существует, охранка разогнала!… Андрей Спиридонович, если не возражаете, посвящу коллегу в ваши обстоятельства. Чтобы между нами не было недопонимания…

Новомиров не возражал, но покраснел еще больше. Пока Семигорцев рассказывал его удивительную историю, он почти не отрывал взгляд от самовара.

Оказалось что \"петербуржское просветительское общество\" действительно прекратило свое существование задолго до появления на свет не только Антоши Хрустова, но и самого председателя клуба. В семидесятые годы девятнадцатого века разогнало его Третье Охранное Отделение, как организацию злонамеренную, примыкавшую своим нелегальным крылом к движению \"народников\". Сам Андрей Новомиров в нелегалах не состоял, но модную идею идти в народ принял всем своим горячим юношеским сердцем. Порвав со своим эксплуататорским прошлым, потомственный дворянин превратился в земского учителя.

О том, сколько разочарований выплеснула на неокрепшую душу суровая российская действительность, Семигорцев не распространялся. Впрочем, догадаться и так было не сложно. Не спроста же начал земский учитель писать книгу о счастливом будущем отечества. Тоскливыми осенними вечерами, когда бледный закат догорал над раскисшим от дождей шляхом, грезил он о солнечных днях грядущего тысячелетия. При тусклом свете керосиновой лампы под бранные вопли из соседнего кабака перо мечтателя выводило яркие лубочные сцены счастливой народной жизни. А закончил он книгу напыщенной фразой:

\"-… И больше всего на свете мечтаю однажды проснуться где-нибудь в двадцатом или даже двадцать первом веке, чтобы увидеть отечество свое куда более прекрасным, чем нарисовала его моя жалкая фантазия. Не могу уповать на помощь Господа, потому что материалистическое естествознание убедительно опровергло миф о всесильном творце-создателе. Но в могущество человеческой мысли верю. И заклинаю пока еще не познанные силы природного магнетизма осуществить мою сокровенную мечту!\"

Дописав это, мечтатель дождался, пока просохнут чернила, и захлопнул толстую амбарную книгу, служившую черновиком рукописи. Брезгливо поморщился, слыша, как за перегородкой хозяин гнусавой скороговоркой перечисляет свои просьбы к Господу. Прикрутил лампу, зевнул и отправился спать. А когда проснулся, вдруг обнаружил, что мечта его непостижимым образом исполнилась. Но разве о таком пробуждении он грезил!…

В конец растерянного и почти потерявшего разум молодого человека, командор обнаружил в одном из пустовавших ранее домов Глухаревки. По доброте душевной накормил, помог придти в себя, защитил от жлобов-соседей. Замолвив словечко перед главой администрации, устроил на должность секретаря в поселковую контору. Об этом поведал за чаем уже сам хозяин. Семигорцев свои благодеяния скромно обошел. Упомянул только о том, что снабжает литературой, помогая составить хотя бы краткое представление о технических достижениях и моральном упадке современного мира.

Чай из самовара получился на редкость вкусным. Гости пили из чашек. Хозяин прихлебывал по старинке из блюдца. Посуда вместе с одеждой, самоваром и некоторым личными вещами также перенеслась из девятнадцатого века. За это Новомиров был бесконечно благодарен таинственным силам. Сам же факт своего чудесного перемещения он принимал как заслуженную кару, и лишь просил Бога, в которого снова уверовал, немного облегчить его существование.

За чаепитием, они обсудили превратности погоды, местные новости, потом постепенно скатились на проблемы вечные. Давно не приходилось Хрустову участвовать в таких дискуссиях. В студенческие времена частенько засиживались с приятелями до первых петухов за бутылкой вина и душевной беседой. Однако с годами круг общения сужался с неумолимостью шагреневой кожи. И само желание поговорить о \"вечном\" казалось теперь опасной блажью. Западный стиль, когда за рюмкой виски обсуждают погоду, бейсбольный матч или скандальные похождения кинозвезды, виделся теперь единственно правильным. Но где-то в глубине души хотелось иного. И вот снова три человека в низенькой избе говорили о вселенской судьбе отечества. Обычная российская манера обнимать мыслью Вселенную, когда в двух шагах того и гляди, сорвется с петель перекошенная дверь, а из всех щелей в комнату рвется ветер. И почему-то в голову навязчиво лезли пугающие мысли:

– А есть ли еще та страна, о которой они спорят? Не исчезла ли она в мировых коллизиях минувшего века? Быть может на той же территории, изъясняясь на упрощенном языке, проживает совершенно иное племя. Как молекулы в броуновском движении, копошатся его представители в поисках личного благополучия. Вечерами расслабляются у телевизоров, лениво переваривая заокеанский суррогат массовой культуры. А тем временем политики, пытаясь найти надежные рычаги управления этой аморфной массой, выдают заказ на \"национальную идею\". И кто-то всерьез пытается отыскать эту идею среди осколков прошлого и новомодных культов. Но с таким же успехом можно возрождать идеалы древнеегипетской, или вавилонской цивилизации. Канули в лету времена, когда в беседках мечтали о чистой любви тургеневские барышни. В литературных салонах сходились в словесных баталиях западники и славянофилы, а на тайных студенческих сходках спорили о том, как быстрее сделать народ счастливым. Предложи нынешнему образованному молодому человеку \"идти в народ\", в лучшем случае промолчит из вежливости, а за спиной покрутит у виска пальцем. Век минувший безжалостно сорвал розовые очки идеалистов. А взамен и утешение дал лишь гигантский супермаркет, с огромной помойкой на заднем дворе…

Прощались очень сердечно. Чувствовалось, что хозяину искренне жаль расставаться с гостями. Но Семигорцев твердо заявил, что нужно возвращаться. На прощание он посоветовал Новомирову еще раз опробовать трюк с перемещением во времени:

– Психофизическое пространство сейчас в крайне неустойчивом состоянии, так что момент самый подходящий. Сконцентрируйтесь на мысли о возвращении. Для верности опять оформите пожелания в письменном виде. Ложитесь спать, и, если Бог даст, снова проснетесь земским учителем.

– Сложно мне будет обратно. И как жить, когда вперед знаешь, что случится? – грустно вздохнув, проговорил хозяин. Семигорцева же такой ответ даже возмутил:

– Нормально будете жить! Детей снова учить станете. Женитесь, своих детей заведете. Воспитайте их хорошими людьми. Вдруг именно ваши усилия станут решающей пылинкой, и она сдвинет чашу весов куда-нибудь на альтернативный виток истории. Хотя рассчитывать на это не стоит. Так что мой Вам совет. Освойте техническую специальность, и где-нибудь в тысяча девятьсот втором или третьем году перебирайтесь в Европу, а еще лучше за океан в Североамериканские Штаты.

Новомиров поблагодарил, но почему-то чувствовалось, что советом он вряд ли воспользуется. Причина этому не замедлила себя обнаружить. Гости еще прощались у порога, когда дверь чуть приоткрылась. Хорошенькие женские пальчики выбили на доске веселую дробь, и мелодичный голос, с сильным акцентом, произнес:

– Андрей, Вы сегодня дома?

Возникшая на пороге черноволосая девушка показалась Хрустову знакомой. Улыбнувшись, она вдруг поинтересовалась его самочувствием, и Хрустов узнал секретаршу из представительства Бахчатрейна. Одежда сильно изменила ее облик. Заправленные в резиновые сапоги джинсы, косынка на волосах, телогрейка поверх свитера напомнили далекие студенческие времена. Примерно так выглядели его однокурсницы во время трудового семестра на \"картошке\". И только акцент сразу же выдавал представительницу иностранного государства. Когда Новомиров суетливо кинулся представлять своего гостя, бахчатрейнка снова улыбнулась: