(Эта старая аллегория, которая кочевала из одного «Бестиария» в другой и включалась во все проповеди отцов церкви, дает ключ к истории Моби Дика, сочиненной Германом Мелвиллом. Литературные критики путаются в туманных рассуждениях, когда пытаются объяснить то, чего сами не понимают. Они усматривают самые разные вещи в белом кашалоте, которого капитан Ахав преследует с убийственной яростью. Надо полагать, что те, кто справедливо видят в нем сатану, воплощенное зло, грех, случайно пришли к правильному решению. Конечно, сочинение Мелвилла часто кажется неясным из-за обилия содержащейся в нем символики, но оно никогда не покажется темным тому, кто знает немного христианскую мифологию. Китобой, который пренебрегает своим ремеслом и ведет своих людей к катастрофе, пытаясь убить неуязвимое чудовище, является, без сомнения, примером грандиозной глупости религиозных фанатиков: они забывают жить, поглощенные истреблением в мире зла, которое внутренне ему присуще. Но, несомненно, для Мелвилла было лучше, что публика не поняла его страстной критики тысяч пуритан, среди которых он вырос).

Эту удивительную историю можно найти во всех последующих «Бестиариях», но каждый автор дополнял ее, конечно, новыми подробностями по своему вкусу. Так, в «Божественном бестиарии» Гийома Нормандского, написанном чуть позже 1208 года, больше нет речи ни о каком cetus: с этих пор используется только название «кит». И на этот раз уточняется, что сам цвет чешуи чудовища создает впечатление большой песчаной мели. (Плиний, по-видимому, считал, что киты покрыты шерстью, что недалеко от истины, поскольку зародыш кита имеет немного волос вокруг рта. Понадобилось, однако, дождаться более тщательных исследований Пьера Белона (1551 и 1553), чтобы узнать истину, а именно, что тело этого животного «не имеет ни шерсти, ни чешуи, но покрыто однородной черной кожей, грубой и необычной, под которой находится слой жира толщиной целый фут»). Этот мираж обманывает матросов; остальное мы знаем:



«К месту хорошему они подходят,
Якорь бросают, огонь разводят,
Пищу себе на холме готовят».



Не довольствуясь поджариванием спины бедного животного, они вбивали в нее колья, чтобы лучше пришвартовать свое судно. Результаты таких действий были фатальны для неосторожных моряков.

Так попадались на удочку «жалкие и несчастные неверующие, обручившиеся с дьяволом». В тот момент, когда они меньше всего ожидают, «обманщик, горящий огнем зла» погружается в ад и увлекает их вместе с собой.



Живой остров на службе у Дон-Жуана с тонзурой

Не все бестиарии были выдержаны в религиозном духе. В “Бестиарии любви” Ришара Фурниваля, например, каждое зоологическое описание было просто поводом для какого-нибудь галантного мадригала в адрес прекрасной дамы. Намерения автора сводились к тому, чтобы показать даме сердца, что она не может на самом деле не уступить его настоятельным просьбам и не разделить страсть, которой он пылает к ней, “своей прекрасной и нежно любимой”.

Такая фривольность может показаться удивительной, если учесть, что писатель был сыном врача Филиппа-Августа и братом епископа Амьена. Но его позиция совершенно соответствовала духу времени, и литературные грехи молодости не помешали ему кончить должностью канцлера амьенской церкви.

В своем прелестном “Бестиарии”, сочинения 1250 года, юный повеса в сутане не колеблясь продлил пребывание моряков на живом острове:

“И вот они увидели что-то вроде кита, который был так велик, что, когда его спина высунулась из воды, моряки подумали, что это остров, поскольку кожа его была похожа на морской песок. И тогда моряки подошли к нему, как к острову, и высадились на него, и оставались там 8 или 15 дней, и жарили мясо на спине этого кита. И когда он почувствовал огонь, он нырнул вместе с ними в глубину моря”.

В глазах пылкого Ришара это означало, что “тем менее следует доверять вещам и людям, чем больше они походят на желаемое”. Некоторые “говорят, что умирают от любви и не чувствуют ни горя, ни страданий” и поэтому считаются смелыми людьми. Но он, Ришар, не из их числа и намерен убедить прекрасную в том, что его страдания вполне реальны!

Скажем сразу же, что девица, к которой он адресовался, ничуть не была убеждена этими аллегориями. Очень остроумно и горячо она ответила на “Бестиарии” мессира де Фурниваля другим “Бестиарием”, в котором ловко повернула все аргументы своего воздыхателя против него же. По ее мнению, дамы и девицы, которые имеют неосторожность доверять писателям-соблазнителям, щеголяющим куртуазностью и красивыми словами, обманываются так же, как моряки, принимающие кита за остров. Если им слишком нравится слушать такие речи, то это может привести к беде как одних, так и других. Писатели, сбившиеся с пути, рискуют таким образом потерять большие доходы, которые они могли бы получать, став канониками и епископами. Что же касается девиц, если они не будут благоразумны, то уменьшат свои шансы найти благородного шевалье, который составит их счастье. Следовательно…

Неизвестно, убедили ли Ришара эти аргументы. Но факт то, что он выбрал богатые церковные доходы.

Но оставим в стороне эти любовные бои и невежественное толкование свойств животных! Ришар де Фурниваль был всего лишь оригиналом редкой породы среди множества авторов назидательных бестиариев.

Постепенно обрастая украшениями, история об острове-ките достигла своего апогея во вдохновенном религиозном варианте, в котором автор, не довольствуясь простой символикой, сочтя ее, вероятно, недостаточно действенной в проповедническом отношении, обращается к чуду.

Сначала приведем факты в их классической форме, как они были изложены в различных пересказах легенды о святом Брандане, монахе-бенедиктинце, родившемся в 484 году, который основал аббатство Клонфер в Ирландии.

Согласно легенде, Брандан и семнадцать монахов ордена бенедиктинцев в легкой лодке, сплетенной из ивовых ветвей и покрытой бычьими шкурами, смазанными маслом, пустились через океан на поиски “Блаженного острова”, который должен был быть потерянным раем. Однажды, в день празднования Пасхи, они увидели маленький странный остров, круглой формы, не скалистый и не песчаный, без растительности, с голой почвой. Пришвартовав свой корабль с помощью веревок, товарищи Брандана ступили на островок, и, как и полагалось в этот день, каждый отслужил мессу. До сих пор все шло хорошо. Но затем они развели костер, чтобы сварить в котле мясо, и приготовились пообедать. Но мясо еще не успело свариться, как остров вдруг заколебался очень странным образом. Тут уже было не до пира. Монахи едва успели добежать до своей ладьи, как остров на их глазах скрылся под водой.

Брандан, по наставлению Господа (а может быть, он просто читал “Физиологус”?), благоразумно оставался в лодке. Когда братья, испуганные и удивленные, присоединились к нему, святой отец сразу же нашел нужные слова утешения и поддержки:

“Не на острове вы собрались праздновать пасху, но на животном, самом главном и самом большом из тех, которые живут в море. Так пожелал наш Господь, чтобы укрепить нашу веру: поскольку, чем больше мы видим чудес, тем крепче мы верим в него. И вы знайте, что имя этого большого животного — Яскониус. Испокон веков оно пытается схватить себя пастью за хвост, но ему это не удается сделать по причине его огромной величины: поэтому оно является символом вечности…”

Таким образом, если иллюстраторы отчета о путешествии Святого Брандана придавали чудовищу всегда облик кита, оригинальный текст явно намекает на более гибкое, пластичное животное. Невольно приходит на ум Змея Ананта, персонаж старой индусской космогонии, или морская змея Иормунгандр из скандинавской мифологии, или змея алхимиков Уроборо — все они кусают себя за хвост, символизируя вечность или бесконечность. Но поскольку морские змеи были еще менее знакомы людям Средневековья, чем киты, Яскониус очень быстро получил облик кита.

Конечно, это приключение заключало в себе много информации морального плана. Это ни в коем случае не была просто хроника событий, вызванных встречей с морским чудищем. Из такого случая можно было извлечь гораздо больше пользы. Во всяком случае, так считали многие хитроумные комментаторы.

Так, например, в конце XI или в начале XII века очень эрудированный бельгийский агиограф (агиография — жизнеописание святых) Сижбер де Жамблу приписывает Святому Маклу еще более назидательное приключение.

Этот Маклу (или Магу, или Мало) родился в конце V века в долине Лиан-Карвон, в стране галлов. Пройдя обучение в Ирландии, под внимательным руководством аббата Брандана, он в 538 году поселяется в Бретани и основывает скит недалеко от Алета. Через несколько лет он был назначен епископом этого древнего города, по соседству с которым впоследствии появился новый город, получивший его имя, — Сен-Мало.

В соответствии с одним из вариантов романа “Путешествие Святого Брандана” Маклу был одним из семнадцати монахов, принимавших участие в достопамятной экспедиции. По мнению других комментаторов, только после этой первой экспедиции галльский монах отправился на поиски острова, открытого его бывшим наставником. Во всяком случае, однажды во время морского путешествия он оказался, как рассказывает Сижбер де Жамблу, в трудной ситуации.

Действительно, для человека набожного очень тягостно в пасхальное воскресенье не получить возможности на суше отслужить со всей торжественностью мессу. Маклу обратился по этому поводу к Всемогущему с горячей молитвой, и вдруг у него на глазах из воды поднялся новый остров. Это было первым чудом, которое, впрочем, не очень удивило будущего епископа, поскольку мысли его были заняты идеей посвятить безотлагательно эту необитаемую землю Богу. Этот проект был тут же воплощен в жизнь. Маклу велел перенести на остров походный алтарь и все необходимые для богослужения принадлежности и начал службу перед коленопреклоненным экипажем. Вся церемония прошла спокойно, и 180 матросов были приведены к причастию должным образом. Но едва верующие, священник и алтарь были перенесены обратно на корабль, как остров погрузился в глубину моря, оставив за собой большой водоворот: это был кит, остававшийся неподвижным на всем протяжении богослужения!

(Это приключение приписывалось многим высоконабожным персонажам, в том числе, конечно, и самому Брандану. В своей книге “Зачарованный мир” Фердинан Дени связывает его с Эриком Фалкендорфом, епископом из Трондхейма, жившим в начале XVI века).

Этот набожный кит явно не имел ничего общего с зловещим и коварным демоном “бестиариев”. Он похож скорее на далекого потомка того кита, который так своевременно всплыл, чтобы спасти от смерти пророка Иону. Несомненно одно: нельзя лучше обыграть сюжет с китом-островом, по крайней мере в религиозных целях.

Вообще-то маловероятно, что аббат Брандан сам сочинил небылицу о чудовище, принятом за остров, поскольку эта легенда гораздо старше него. Но несомненно то, что по возвращении из своих долгих странствий, во время которых он должен был встречать больших морских животных, святой путешественник находился под впечатлением их фантастических размеров, которые на первый взгляд позволяли их принять за песчаную мель или скалистый островок. Эта метафора не должна вызывать улыбку. В наше рациональное время иллюзии еще продолжают существовать. Рассказ об этом можно найти в книге Жоржа Блона, профессионального моряка, “Большое приключение с китами”. Вот как он описывает первую встречу с одним из них:

“Что касается меня, я видел одного из них в море, однажды в Атлантике, на широте Гибралтара. Сначала я не мог поверить, что это животное. Волны захлестывали его бурую спину, как плавающий островок; меня охватило совершенно незнакомое чувство приобщения к космосу, которое можно, вероятно, сравнить с ощущениями людей во время землетрясения или извержения вулкана на островке”.

Возьмите этот рассказ, вообразите, что он передавался из уст в уста в течение многих лет, пусть его затем изложит на бумаге какой-нибудь впечатлительный Жорж Блон, переведите его последовательно несколько раз, позвольте его затем перепечатать журналистам, любящим сенсации, — и вы с удивлением узнаете, что “капитан Блон” и его экипаж едва не утонули, разведя огонь на спине кита, которого они приняли за островок. В конце концов, когда моряк видит что-то похожее на новый остров, разве не будет первой его мыслью высадиться на него и поесть в обстановке комфорта и стабильности, такой необычной на море?

Заметим, что в другом месте своей книги писатель совершенно справедливо отмечает, что кожа кита бывает покрыта мелкими морскими организмами, а иногда на ней растут водоросли, как на прибрежных скалах или на плавающих обломках. Можно себе представить, как у отдаленного во времени и пространстве комментатора водоросли превращаются в мох, который с помощью новых приукрашиваний принимает размеры кустов, а затем и деревьев. И в конце концов морские животные больших размеров принимают вид настоящих небольших островков.

Так, другая старая легенда, сделав забавный поворот, продолжила историю живого острова: это легенда о плавающих островах.



Острова, принимавшиеся за китов

В былые времена мореплаватели часто удивлялись, не находя земли, обозначенной на неточных, грубо выполненных картах своих предшественников. Случающиеся иногда движения земной коры, в результате которых исчезают острова или появляются новые, которых раньше никто не видел, способствовали постепенному рождению странного поверья: некоторые острова, состоящие, по всей вероятности, из сверхлегких материалов, пемзы например, должны плавать! Так, Геродот считал, что Киянейские острова или Эгадские в Босфоре были некогда плавучими. И Плиний уверяет, что остров Делос, один из Киклад, в прежние времена качался на волнах.

От такого взгляда до веры в то, что некоторые передвигающиеся острова были живыми, один шаг. Кто докажет, в конце концов, что исчезнувшие островки, принимавшиеся мореплавателями в незапамятные времена за новые земли, не были спиной какого-то морского чудовища, гревшегося на солнце?

Вот почему совсем не исключено, что Святой Брандан находился невольно под влиянием легенды о плавучем острове: он был одним из первых представителей Запада, который сделал после своих плаваний описание разных далеких островов, которые позднейшие географы помещали одни — западнее островов Зеленого мыса, другие — у берегов Ирландии, а кое-кто — в Бразилии и даже в Индийском океане! Ввиду ускользающего, неуловимого характера описанных земель даже самые прозаические умы считали их плавающими; и можно найти в различных трактатах, вплоть до времен Ренессанса, замечания вроде нижеследующего, взятого из сочинения Педро де Медина, написанного в 1544 году (описанный остров очень походит на остров Брандана):

“Недалеко от острова Мадера находится другой остров, называемый Антилия, который сегодня уже нельзя увидеть; он находился среди Антильских островов, которым дал свое имя”.

Поэты вслед за эрудитами тех времен, узнав о существовании морских чудовищ, похожих на острова, не упустили случая сравнить их с “блуждающими землями”.

Одна иллюзия рождала другую, что придавало постепенно легенде о живых островах такую основательность, что писатели Возрождения повторяли ее с непоколебимой уверенностью в ее реальности. Так, например, Олаф Магнус, архиепископ из Упсалы, сообщает в 1556 году в своей “Истории северных народов”, что в северных морях водится громадный кит, на спину которого морякам случалось бросать свои крюки и даже высаживаться.



Кит-остров в зоологической литературе

Западный мир встретил это авторитетное свидетельство о чудесах в северных морях как неопровержимое доказательство обоснованности своих верований. На самом деле почтенный Олаф ни в коей мере не был естествоиспытателем или наблюдателем природы: большую часть своей жизни он провел под жарким солнцем Рима, а свой документальный труд о Скандинавии построил отчасти просто на слухах. Не скроем, что он даже никогда не исполнял обязанности архиепископа в Упсале. Эти обязанности нес его старший брат, который был всего лишь архидиаконом собора в Стренгнесе. Когда Густав Васа, освободив Швецию от датского ига, проводил Реформацию в своем новом королевстве, Иоанн Магнус сначала пытался противостоять государю, но тот проявил твердость и настоял на его отъезде в Рим со всем имуществом. Его брат Олаф посчитал тогда, более благоразумным отказаться от своих должностных обязанностей. После смерти Иоанна папа торжественно передал его титул младшему брату, но Олаф должен был остаться в Италии до конца своих дней и так никогда и не вступил во владение своим епископатом. Он продолжал жить в Риме, в монастыре Святой Бригитты, основанном шведами. И что ему оставалось делать, как не беседовать о потерянной родине с другими беженцами, оставшимися верными папству, и пытаться под влиянием ностальгии познакомить со своей страной тех, кто его приютил?

Так родилась “История северных народов”, книга воспоминаний, более или менее точных, маленькой группы эмигрантов. Это значит, что в основу ее легли как самые необыкновенные легенды, так и различные реальные факты, часто, правда, искаженные. Большая часть документальных материалов была позаимствована наверняка из Ватиканской библиотеки! Что касается зоологии, с уверенностью можно сказать, что в этом отношении большое влияние на мемуаристов оказал “Физиологус” — либо по скандинавским информационным каналам Олафа (поскольку существует исландский вариант XIII в. этого произведения), либо через средиземноморских коллег автора.

В подтверждение истории о ките, принятом за остров, Олаф Магнус приводит, например, кроме свидетельства некого Жората. (Этот автор произведения под названием “De animalibus” цитируется многими энциклопедистами XIII века).

Он, таким образом, должен был быть известным в то время, поскольку эти авторы пользовались только солидными источниками. Я не пытался узнать о нем больше, так как такой серьезный историк, как Шарль Виктор Ланглуа, признается, что не знает его, и добавляет: “…востоковеды, с которыми я консультировался, не могли сказать, кто это такой”. Еще одно упоминание о нем есть у двух отцов церкви, живших в IV веке: Святого Иеронима, переводчика Библии на латинский язык, и Святого Амбруазия. Этот последний, бывший архиепископом в Милане, утверждал в пятой книге своего “Гексамерона”, сборника проповедей по поводу шести дней творения, что, когда кит всплывал на поверхность вод, казалось, что остров поднимается из океана, с горами, вершины которых касались неба. Что же до Жората, он сообщал, что спина чудовища проросла корнями и на ней растут плодовые деревья и кусты. Как же тут не поверить, вместе с Амбруазом, что такие случайные всплытия китов были причиной многих ошибок, когда обманутые моряки наносили эти иллюзорные острова на карты!

Итак, нет сомнения, что “Физиологус” был великим источником вдохновения для таких комментаторов. Знаменитый “бестселлер” наложил такую глубокую печать на зоологические описания отца Амбруазия, что его святейшество стал одним из тех, кому единодушно приписывалось авторство, до тех пор пока не были открыты более ранние следы этой книги.

В конце концов легенда, сочиненная предком авторов всех “Бестиариев”, получила с течением времени такое распространение во всем мире, что различные варианты, более или менее сверхъестественные, ею порожденные, накладывались друг на друга, подтверждали друг друга и в результате приобрели репутацию бесспорной истины.

Последний акт этой комедии обманов был разыгран, когда этот концерт анекдотов о живом острове достиг ушей современника Олафа Магнуса, швейцарца Конрада Геснера. Престиж его был очень велик в течение многих веков, поскольку он считался, вероятно, одним из самых эрудированных и хорошо организованных умов своего времени: врач, зоолог, ботаник, филолог… В возрасте одиннадцати лет этот уроженец Цюриха был потрясен актом военного вандализма — когда турки сожгли и разграбили королевскую библиотеку в Буде, в Венгрии. Это разрушение носителей мысли, ужасное чувство непоправимости, которое он испытал, побудило его посвятить свою жизнь титаническому труду компиляции и синтеза, чтобы ограничить возможные потери в будущем. Его великолепная “Универсальная библиотека” (1551–1587), являющаяся, несомненно, шедевром, дала ему прозвище германского Плиния.

Конрад Геснер, которого точнее было бы назвать Плинием гельветским (Гельвеция — латинское название Швейцарии), был, таким образом, первым, кто предпринял создание “Универсальной библиотеки” (1535–1555), всеохватывающего библиографического указателя, как мы назвали бы такой труд сейчас. Ограничиваясь только сочинениями на мертвых языках (латинском, греческом, древнееврейском), она содержала не менее 15 тысяч названий. И на каждую книгу Геснер давал часто аннотацию или выдержку из текста, так как он практически все их прочел или по меньшей мере навел о них справки.

Не приходится удивляться поэтому, что он тоже отмечает в своей “Истории животных”; мореплаватели часто ошибались, принимая спину кита за остров. Он, должно быть, так часто читал об этом, что счел своим долгом констатировать это как факт! Геснер уточняет, что моряки-северяне называли кита-обманщика Trolwal, что означает по-норвежски “кит-людоед” или “кит-злодей”. А по-немецки его называли Teufelwal (кит-дьявол).

Кит-остров вошел в зоологическую литературу, причем через широко открытые двери.



Черепаха-остров у арабов и ее превращения

До сих пор у читателя могло создаться впечатление, что в течение Средних веков истории об островах-животных концентрировались постепенно вокруг одних только китов. На самом деле ничего подобного. Уже говорилось о том, что Яскониус, по которому ходили товарищи Святого Брандана, был, скорее, разновидностью морского змея. А если справиться у арабских авторов, можно обнаружить, что на Востоке такие же легенды слагались по поводу совсем другого животного.

“Что касается морских черепах, — пишет Касвини в XIII веке в своей книге “Чудеса живого творения”,— они такие громадные, что моряки принимают их за острова. Один купец так рассказывает об этом: “Мы нашли остров, возвышавшийся в море, на котором росли зеленые растения. Мы тотчас же высадились на него и выкопали ямки, чтобы развести огонь для приготовления пищи. В ответ на это остров пришел в движение, а моряки сказали: “Поднимемся на корабль, потому что это черепаха и огонь костра обжег ее; поспешите, если вы не хотите, чтобы она Утащила вас с собой”. По причине громадности своего тела, рассказывал купец, она походит на остров, а на земле, скопившейся со временем на ее спине как на поле, выросли растения.

Другой арабский эрудит, Ибн аль-Уарди из Алеано, повторяет эту историю в очень похожих выражениях в своей “Жемчужине чудес”. Он, впрочем, часто берет за образец Касвини. Именно на рассказах двух этих авторов, очевидно, базируется эпизод с островом-животным из “Тысячи и одной ночи”, во время первого путешествия Синдбада-Морехода. Но любопытно, что в рассказе Синдбада речь идет о ките, а не о черепахе. И все же источником информации для этого эпизода послужили именно книги Касвини и Уарди, поскольку далее следуют описания еще двух необычных рыб (взятые из этих книг), встреченных Синдбадом в том же путешествии.

Появление в арабском фольклоре кита-острова западного происхождения легко объяснимо. Действительно, возникновение “Тысячи и одной ночи” не отмечено определенной датой. Это сборник народных сказок, несомненно египетского происхождения, который непрерывно пополнялся с течением веков, причем с одинаковым энтузиазмом туда включались как чудеса, взятые из западных источников, так и легенды, распространенные на Востоке. До последнего времени самым старым манускриптом знаменитых арабских сказок считался текст 1536 года, а европейские переводчики работали с более поздними текстами. Но сказки эти гораздо более старые: Масуди, умерший в 956 году, уже подсмеивался над абсурдными легендами, включенными в “книги, дошедшие до нас и переведенные с персидского, индусского и греческого… в том числе “Книгу тысячи сказок”, которую называют “Книгой тысячи и одной ночи”. В 1948 году арабист из Чикагского университета мисс Набия Аббот открыла к тому же фрагменты рукописи, датированной самое позднее IX веком.

Очевидно, что детали первого путешествия Синдбада, повторенные Касвини и Уарди, жившими соответственно в XIII и XIV веках, были включены в книгу ранее этого времени. Можно также предположить, что под более поздним влиянием западных писателей черепаха Касвини превратилась в кита.



Сладкий аромат и амбра

Легенды о ките-острове, черепахе-острове и змее-острове так похожи в мельчайших деталях, что можно с уверенностью сказать: они имеют один источник. Почему же главное действующее лицо этих историй разное в восточных, западных и северных вариантах?

Первое, что приходит на ум, — речь идет просто о самом большом морском животном, характерном для каждого из этих регионов или для фольклора этих регионов: так, в индийской мифологии земля держится именно на черепахе, а в северном фольклоре часто фигурирует морской змей.

Но, анализируя ситуацию, можно все же задаться вопросом, является ли кит все же первообразом этой истории. Не по ошибке ли первоначальный cetus был назван китом?

Обратимся сначала, для очистки совести, к “Бестиарию” Филиппа де Таона и найдем там действительно подробности техники охоты, характерные для кита:

“Cetus имеет такую натуру, что когда он проголодается, то начинает зевать, и при зевоте изо рта его идет запах такой сладкий и приятный, что мелкие рыбешки, привлеченные этим ароматом, заплывают в его пасть. Он ее закрывает и рыбок съедает”.

Гийом Нормандский также упоминает, на этот раз именно по поводу кита, что на свой сладкий аромат он ловит рыбу как на удочку. Однако ничто в физиологии собственно китов (то есть китообразных, имеющих китовый ус) не позволяет приписать им сладкий аромат. Но в свете современных знаний можно предположить, что здесь речь идет об особенностях кашалота.

Действительно, этот зубастый кузен китов питается в основном головоногими моллюсками и, чтобы привлечь их, использует тактику, напоминающую приемы средиземноморских рыбаков: опускает под прямым углом свою узкую нижнюю челюсть, покрытую острыми зубами. Возможно, что в подводных сумерках их белизна обманывает кальмаров, которые принимают их за рыбу, совсем как осьминоги, которых ловят на оливковые веточки. В самом деле, можно сказать, что, когда кит проголодается, он начинает зевать, чтобы привлечь добычу.

Кроме того, если и нет никаких данных о приятном аромате самого кита, известно что из его пищеварительного тракта выделяется воскоподобное вещество с тонким ароматом, называемое амброй; его находят иногда на берегу или в воде. Кто-то может заключить на этом основании, что так пахнет вся утроба кита, с одного конца до другого.



Чудесное снадобье давних времен

Поскольку амбра является одной из главных деталей интересующей нас головоломки и в каком-то смысле служит связующим звеном между китами и гигантскими головоногими моллюсками, она заслуживает особого внимания. Это загадочное вещество представляет интерес во многих отношениях, и в частности из-за своей рыночной цены, которая превышала цену золота. Разве не достойно интереса сокровище, на которое можно наткнуться, гуляя по пляжу?

Уже в течение многих тысячелетий амбра ценилась за свои многочисленные достоинства, главная из которых — способность поглощать запахи и восстанавливать их в более тонкой и стойкой форме. Этим объясняется широкое ее использование на Востоке в парфюмерии; за ним последовал и Запад, — точно неизвестно когда, но самое позднее в конце античной эпохи. От Северной Африки до Зондских островов, по всему побережью Индийского океана это вещество используется в кулинарии: чтобы подчеркнуть аромат пряностей и букет вин. И наконец, амбра входила в состав индийских пастилок, которые посасывали утонченные парижане прошлого века, чтобы придать свежесть своему дыханию. Амбра и сегодня входит в состав некоторых ароматических веществ.

Античные авторы, тексты которых дошли до нас, не упоминают амбру. Тем не менее они должны были ее знать, если верить свидетельствам более поздних писателей, таких, как Симеон Сет и Этиос (благодаря этому последнему, греческому врачу, жившему в VI в. при дворе Юстиниана I в Византии, мы познакомились с многими произведениями античности, уничтоженными временем).

Предполагают, что древние египтяне курили амброй в храмах, как ладаном. Во всяком случае, мусульмане долго использовали ее именно таким образом, особенно когда собирались отправиться в паломничество в Мекку. Она входила также в состав большинства тех растительных ароматических курений в форме конуса, которые называются “пастилками сераля”.

Более прозаичные арабские ученые Средних веков — Разес, Авиценна, Серапион, Аверроэс — ввели это вещество в состав некоторых лекарств, так как ему приписывались успокаивающие и спазмолитические свойства. Западные фармацевты следовали их примеру, и популярность амбры по ее терапевтическим свойствам продержалась вплоть до прошлого века.

Вышедшая в 1691 году “Лондонская фармакопея” Пургона характеризует это вещество как придающее силы больному, стимулирующее, устраняющее засорение, провоцирующее выделение патогенных субстанций и ускоряющее выздоровление. “Оно укрепляет мозг и сердце, оживляет сознание: натуральное, витальное и животное. Его тонкая сульфурная природа дает прекрасный аромат; оно предохраняет от чумы и защищает сознание от заразы”. Автор этого труда, “Искусство целения и химическая практика”, сообщает нам также, что это вещество, созревшее до желательной кондиции, ароматизирует все, к чему прикасается, успокаивает мигрень, снимает ячмень, подбадривает людей холодных или вялых, предупреждает апоплексию и эпилепсию, укрепляет все части тела и лечит бесплодие. Одним словом, это настоящая панацея.

Спустя немного более столетия очень знающий доктор Ипполит Клоке в своей “Фауне врачей” (1822–1825) сообщает о превосходных результатах, полученных им при использовании амбры для лечения нервной диспепсии и хронических катаров. Вышедший в тo же время “Новый кодекс” медицинского факультета содержит формулы многих настоек на основе амбры как для внутреннего, так и для наружного применения в соответствии с указаниями.

Арабы и турки, люди чувственные, но по природе своей вялые, особенно ценили амбру как возбуждающее средство. В Марокко она всегда входила в состав кушанья, вроде варенья, которое было в ходу в гаремах. Недаром маркиз де Сад рекомендовал пить компот из амбры после обеда для стимуляции любовного пыла.

В наши дни в европейских странах амбра используется только в парфюмерии для придания тонкости цветочным и мускусным запахам и для увеличения их стойкости.



Как распознать плавающее золото

Чаще всего амбра в виде воскоподобного вещества плавает на поверхности воды или выбрасывается на берег.

“Считается, — писал в 1675 году химик Никола Лемери, — что ее находят только в восточных морях, хотя иногда она встречается на берегах Англии и в других местах Европы. Больше всего ее на берегах Мелинды, в Восточной Африке, в устье реки Рио-де-Сены (Замбези)”.

Очень свежая амбра выделяет тошнотворный запах гнилого навоза, но, омытая морем и окисленная воздухом, она теряет постепенно неприятный запах и начинает пахнуть как гумус или свежевспаханная земля. Оставленная стареть в погребе, она достигает такой степени чистоты, что в ее запахе остается только мускусный компонент, тонкий и обволакивающий, напоминающий запах росного ладана.

Серый цвет амбры не всегда бывает таким. Сначала она всегда коричневато-черная, похожая на гудрон. От долгого пребывания в морской воде она постепенно светлеет. После затвердевания цвет ее колеблется от темно-коричневого до пятнисто-зеленого или грязно-белого.

Доктор Элис Траутон из Австралийского музея, которой часто приходилось иметь дело с образцами амбры, так описывает ее консистенцию:

“Ее структура напоминает немного структуру сухой коровьей лепешки на срезе. Она не крошится, как спрессованный говяжий жир, который не пачкает пальцы, и становится хрупкой только после многолетнего хранения. Если ее слегка нагреть, она становится мягкой, как пластилин, и похожей на смолу, которой пользуются сапожники”.

По причине своей редкости и высокого спроса на рынке амбра всегда держится в очень высокой цене. Цена колеблется в широких пределах в зависимости от чистоты продукта и масштабов его производства. Амбра высшего качества продавалась по цене 5 тысяч новых франков за грамм. Еще несколько лет назад она стоила 15–35 долларов за унцию, или 190–430 франков за грамм. В связи с использованием в парфюмерии некоторых синтетических веществ ее цена упала до 100 франков за грамм (8 долларов за унцию).

Легендарное вещество, получившее прозвище “плавающее золото”, находят в виде кусков, весящих иногда несколько килограммов, а в исключительных случаях сотни килограммов. Такая находка может принести доход, равный доходу от золотой жилы. Поэтому, гуляя по берегу, смотрите зорче, а главное, принюхивайтесь.

Увы, распознать амбру в комке грязи нелегко, если никогда прежде вы ее не видели и не нюхали. Ни цвет, такой разнообразный, ни запах не могут служить критериями. Вот почему хранителей музеев естественной истории так часто беспокоят люди с глазами, горящими надеждой, подсовывая им для экспертизы куски старого мыла, комья сала или гудрона, разложившееся мясо, губки, куски шлака, гнилого дерева и даже заскорузлые ботинки, а также все остатки от пикников, которые только можно себе вообразить.

Чтобы точно определить, имеете ли вы дело именно с амброй, следует помнить, что она всегда плавает на поверхности воды, размягчается при нагревании на умеренном огне до состояния пластичности и растворяется в холодном виде в чистом спирте и в эфире. Когда в нее погружают иглу или проволочку, раскаленную докрасна, она выделяет, в виде пузырьков, смолистую жидкость, черновато-коричневую, которая не липнет ни к металлу, ни к пальцам. Поднесенный к пламени свечи, кусочек амбры тут же улетучивается в виде белого пара. И наконец, положенная на стол музейного работника, амбра без труда распознается по первой его реакции на вашу находку.



Откуда берется амбра

Забавно, что ученые до недавнего времени не знали происхождения этого ценного вещества. Разумеется, предположений на этот счет было предостаточно, от средних веков и до XVIII века. В 1667 году ученый Клобиус мог назвать их не менее восемнадцати. На самом деле трудно найти такой способ, который еще не предлагался.

Одни считали, что это минерал, другие приписывали ей растительное происхождение, третьи — животное, и эти последние не составляли большинства, и мнение их не имело большего веса.

Самой оригинальной является, несомненно, гипотеза немецкого ботаника Леонарда Фуша, который в XVI веке просто-напросто отрицал существование такого природного вещества. По его мнению, амбра изготавливалась из различных ароматических ингредиентов. Следует признать, что во многих случаях такое мнение было справедливым. Учитывая ценность товара, мошенники высшей квалификации соревновались в изобретательности, стремясь обмануть богатых любителей. В эпоху Ренессанса наш старый знакомый, Олаф Магнус, уже говорил по поводу амбры: “Ее подделывают, смешивая порошок дерева алоэ, мускус и росный ладан и несколько других веществ. Но подделку легко разоблачить, поскольку фальшивая амбра размягчается, как воск, в тех случаях, когда настоящая амбра остается твердой”.

Самыми абсурдными нам сегодня кажутся (поскольку мы знаем правду!) взгляды тех, кто считал амбру минералом. Бытовало также мнение, что это затвердевшая морская пена. Но великий итальянский ботаник XVI века Андреа Чезальшши считал амбру драгоценным камнем, а другие — настоящей природной серой. И наконец, многие принимали ее за застывшую вулканическую лаву, выливающуюся при извержениях подводных вулканов. Этому объяснению отдавалось предпочтение в ученых кругах XVII и части XVIII века, но Бюффон, например, сомневался, следует ли считать амбру смолой животного происхождения или минералом.

Геологическое объяснение породило новую разновидность авантюристов — “охотников за амброй”. Поскольку есть в море вулканические острова, почему бы им не выбрасывать ароматическую лаву — таков был ход их рассуждений. В мире флибустьеров поднялось волнение, особенно среди голландцев, когда французский путешественник Исаак Виньи сообщил, что он обнаружил в просторах океана именно такой остров…

Наиболее приемлемым сегодня кажется взгляд на амбру как на вещество растительного происхождения, поскольку большинство ароматических веществ получается из растений. Так, ботаник Серапион Младший объявил, что амбра — это шампиньон, подводный гриб. Так же думал его современник, арабский врач Авиценна. Пятью столетиями позже блестящий филолог и врач Жюль-Сезар Скалиже присоединился к их мнению. Во временном промежутке между ними Аверроэс, другой арабский ррач, который в Средние века был отлучен от церкви за свое неверие, высказал мнение, что плавающее золото является разновидностью камфары. Были и такие, которые считали амбру морским растением, аналогичным губке. Велись жаркие споры об истинной природе этого “зоофита”, животного-растения. У иных заблуждение зашло так далеко, что они рассматривали амбру как плод коралла, считавшегося тогда деревом, растущим из глубины моря!

Более разумно рассуждал французский ботаник Обле, предположивший, что это камедь, растительный клей, случайно попавший в море. Это правдоподобное объяснение поддержала одна из знаменитостей XVII\" века, английский химик Роберт Бойль, мнение которого базировалось на рукописи, которую его соотечественники нашли на голландском судне, которое они взяли в плен. Этот документ, обозначенный “Батавия, 1 марта 1672 года”, категорически утверждал, что амбра происходит от дерева, которое росло на некотором расстоянии от берега, но корни которого достигали моря. От тепла тропических вод они стали выделять густую камедь (резину), которая долго омывалась морскими течениями и в конце концов всплыла на поверхность. Можно предположить, что это письмо было специально подброшено, чтобы сбить с толку английских исследователей. Одно несомненно — что “скептический химик”, как он сам именовал себя, попал в эту ловушку.

Так ароматическую амбру приняли за затвердевшую смолу хвойных деревьев, то есть янтарь, и французские торговцы предложили в конце концов различать эти два сорта амбры по цвету: настоящая амбра стала называться серой амброй, а янтарь — желтой амброй.

Среди сторонников животного происхождения амбры можно назвать еще тех, кто считал ее печенью рыбы, рвотной массой тюленей и экскрементами крокодила, причем эти последние мнения были ближе к истине, чем все предшествующие. И можно поздравить Жана-Батиста Дени, который писал в 1672 году со спокойной уверенностью:

“Серая амбра — это смесь воска и меда, собираемого на побережье пчелами, который нагревается и плавится под лучами солнца, а затем падает в море, где подвергается дальнейшей обработке ударами волн и морской солью, в результате чего и превращается в такое драгоценное вещество”.

Эта идея имела много сторонников.

Самым поэтическим объяснением было, несомненно, объявление легендарного вещества пометом птицы, питающейся ароматическими растениями. Это объясняло одновременно и зловоние первоначального продукта, и его тонкий аромат после длительного воздействия воздуха: легенда эта была не так уж глупа. Она объясняла также другую характерную особенность амбры. Испанец Гарсия дель Хуэрто отметил в 1563 году в своей книге об Индии, что вещество амбры включает иногда птичьи клювы. Чтобы ловить птиц, рассуждал он, надо самому быть птицей. Значит, хозяин амбры должен быть хищной птицей, который кроме ароматических растений поедал еще мелких пернатых.

Француз Шарль де л\'Эклюз, профессор Лейденского университета, отметил в 1605 году, что вышеупомянутые клювы принадлежат каракатицам, а не птицам, что, однако, не заставило приверженцев, “птичьей теории” от нее отступиться. У них был еще один сильнейший аргумент: иногда в амбре находили птичьи кости. Конечно, в XVII веке еще не подозревали о наличии когтей у кальмаров!

Де л\'Эклюз, этот великий ботаник и путешественник, которому мы обязаны столь многими описаниями новых животных обеих Индий — двух концов мира в то время! — был очень близок к истине, когда рассматривал амбру как вещество, образующееся в желудке кита, затвердение, подобное камням и “комьям”, которые находят внутри некоторых млекопитающих. Он позаимствовал это мнение у Бургиньона, по прозвищу Серве Марель, с которым встретился во Франкфурте. Но увы, он никого не убедил.



Эксклюзивные поставщики амбры

На самом деле многие люди с незапамятных времен знали о настоящем происхождении амбры. Это были жители побережья Индийского океана. Надо думать, европейцы не придавали большого значения мнению тех, кого они считали дикарями и варварами. Но великие путешественники не имели глупого предубеждения относительно мнимого превосходства своей собственной цивилизации. Еще в XIII веке Марко Поло со всею простотой писал о богатствах Мадагаскара: “Известно, что амбру производит кит”. В 1705 году голландец Георг-Эверард Румф также упоминает, что малайцы называют это вещество “Экскрементами рыбы”, причем под словом “рыба” надо понимать морских животных вообще. А немецкий натуралист и исследователь Эн-гельберт Кампфер в XVII веке сообщает, что в Японии повсюду амбру называют “пометом кита”. Он утверждает также, что амбра выделяется только из кишечника карликового кашалота, называемого по-японски “мокос”, длина которого колеблется от 3 до 4 морских саженей. Выделяемое вещество считается амброй низкого качества, высококачественную же амбру находят на берегу.

В арабском мире в Средние века широко бытовало мнение, что амбра созревает в желудке кита. Авиценна и Серапион считали все же, что если ее и находят в желудке китов, то это потому, что большие киты питают особое пристрастие к “этому сорту морских грибов”.

Они утверждали даже, что киты пожирали такое количество этих грибов, что иногда умирали от несварения желудка. Поверье это основывалось на том, что амбру никогда не находили внутри здорового кита, но чаще всего у китов истощенных, слабых, видимо, умирающих или даже умерших, плавающих на поверхности или выброшенных на берег.

Еще одно ценное указание относительно личности производителя амбры дал нам сын мавританского князя Аль-Хасан ибн Мохаммед аль-Васан, который попал в руки христианских пиратов, когда возвращался из экспедиции в неисследованные районы черной Африки. Доставленный в Рим и представленный папе, который обращался с ним с должной почтительностью, арабский ученый принял христианство, получив имя Лев Африканский, и написал в 1520 году книгу “Историческое описание Африки”, которая наделала много шума в западном мире. Вот что он пишет там по поводу рыб:

“Ambar имеет чудовищные размеры и форму; его можно увидеть только мертвым, когда море выбросит его на землю… Жители побережья говорят, что эта рыба выбрасывает из себя серую амбру, но они не знают, является ли это вещество спермой или пометом”.

Этот удивительный текст относится, безусловно, к кашалоту, поскольку там описывается его громадная и мощная голова, способная пробить днище судна. Из этого текста мы узнаем также, откуда произошло название “амбра” — от производителя ее, ambar, то есть кашалота, что исключает всякие дальнейшие кривотолки.

Увы, эрудиты того времени — среди них Конрад Геснер, Олаф Магнус и Жером Кардан — отвергали гипотезу, согласно которой амбра может быть пометом кита: они предпочитали считать ее семенем китов-самцов. Несомненно, им казалось невероятным, чтобы самый тонкий в мире аромат, самое сильное укрепляющее лекарство могли происходить из экскрементов кита.

Единственное, что не укладывалось в эту версию, — амбру находили время от времени в кишечнике выброшенных на берег китов.

Отныне происхождение амбры ассоциировалось в общественном мнении с китами, но, чтобы окончательно прояснить проблему, надо было скомбинировать эту версию с различными старыми объяснениями ее происхождения. В результате появились такие варианты мнений: это продукт переваривания китом морского трюфеля, морской смолы, меда, ароматных плодов и даже (самый сложный вариант) экскрементов наземного животного. Но все равно это было прогрессом в сравнении с вариантами, где кит не играл никакой роли.

К несчастью, некоторые ученые, хорошо информированные, считали своей обязанностью отрицать всякую связь между амброй и китами. Отец Эзеб Нюрнбергский, испанский иезуит тирольского происхождения, утверждал в 1635 году, после описания методов охоты на кита, что он никогда не слышал, чтобы китобои находили амбру во внутренностях своей добычи. И, к сожалению, это было истинной правдой, поскольку в те времена еще не охотились на кашалотов! Если американские индейцы в своих утлых пирогах и решались иногда на это, то страшная, зубастая пасть животного всегда заставляла отступить европейцев, даже самых отважных. Ничего удивительного, что амбру никогда не находили во внутренностях китов, снабженных китовым усом. Информация Льва Африканского была просто забыта, а ведь он сообщал, что настоящим поставщиком драгоценного вещества является ambar, “шкура которого тверда, как камень”.

Упорным невежеством и презрением к старым текстам и иноплеменным верованиям объясняется популярность до самого конца XVIII века таких фантастических теорий, как выдумки о подводной смоле, растительной резине или искусственном меде.



Заключение доктора Шведиавера

В 1741 году кашалот был выброшен на берег у Байонны. В кишечнике его был обнаружен кусок амбры весом более 5 килограмм. Такой вес не является чем-то необычным: при Людовике XIV голландская Ост-Индская компания купила у местного князя кусок весом 182 фунта, и это не рекорд, поскольку сегодня известны по меньшей мере четыре куска амбры весом более 400 килограммов каждый. Но тогда, в Байонне, европейцы в первый раз могли собственными глазами увидеть, откуда берется амбра. Но они не извлекли пользы из этого урока, продолжая считать, что кашалот сам проглотил эту амбру!

И только в 1783 году, расспросив многих китобоев из Новой Англии, австрийский медик доктор Франц Ксавье Шведиавер установил совершенно неопровержимо, что амбра является продуктом кишечника кашалота, одного только кашалота, и не зависит от пола этого животного.

Этот факт подтверждается также тем обстоятельством, что амбру находят только в теплых морях, посещаемых этими китами, или на берегах этих морей.

Охотники на китов уточняют, что, когда в кита попадает гарпун, он срыгивает свой последний обед и выбрасывает экскременты, как делают все живые существа под воздействием сильного волнения. Внезапная слабость сфинктера — это хорошо известное последствие панического страха. После этого, по мнению китобоев, не остается никакого шанса найти амбру внутри кашалота. Но так ведут себя только здоровые и сильные животные. Больные же, слабые, истощенные редко реагируют таким образом на смертельный удар. Поэтому в их внутренностях можно найти амбру почти наверняка. Это относится также к кашалотам, выброшенным на берег, так как обычно это с ними случается не в результате насилия.

Доктор Шведиавер задался вопросом, а не является ли именно большое скопление амбры в кишечнике причиной болезни кашалотов, приводя к непроходимости кишечника со смертельным исходом.

По мнению австрийского врача, драгоценное ароматическое вещество образуется, когда клювы кальмаров, проглоченных кашалотом, не удаляются сразу из его кишечника, но образуют конгломерат с другими отходами. Поэтому амбру можно определить как помет, необычно затвердевший от остатков головоногих моллюсков, смешанных с другими непереваренными остатками его пищи.

Действительно, в ароматических камнях почти всегда присутствуют клювы различных головоногих — однажды их насчитали около тысячи! — и другие неудобоваримые остатки, большей частью кальмаров: зубчатые края присосок, когти.



“Золотая требуха”, океаническая версия

Ценные данные доктора Шведиавера не объясняли, однако, тайну тонкого аромата вещества такого низкого происхождения.

Какой-то свет был пролит на эту проблему с помощью химического анализа этого таинственного материала, которым химик Х.-Н. Гримм занимался с 1682 года. Он нашел в нем, помимо прочего, особое органическое вещество, которое в начале XIX века Пеллетье и Кавантон назвали амбреином. Это жировая субстанция, которая кристаллизуется в форме иголок и очень похожа на холестерин. Поскольку при погружении в желчь это вещество выпадает в осадок в виде желчных камней, профессор Пуше решил в 1843 году, что амбра должна иметь такое же патологическое происхождение. Такой взгляд подтверждали также рассказы китобоев, которые находили ее только внутри больных кашалотов.

И все же одного амбреина, несмотря на его тонкий аромат, недостаточно для производства духов. Кроме этого вещества, на которое приходится от 1/4 до V$ массы амбры, она содержит еще минеральные соли, алкалоиды и некоторые кислоты. Химики считают, что уникальные свойства “плавающего золота” зависят от совместного присутствия амбреина и бензойного эфира, который получается от соединения спирта с кислым радикалом. Поскольку этот последний является в данном случае бензойной кислотой, которая входит в состав бензоя, росного ладана, это объясняет отчасти особый аромат амбры.

Но в конечном счете может возникнуть вопрос, не принадлежит ли тонкий аромат амбры просто тем кальмарам и осьминогам, которые составляют обычное меню кашалота. В самом деле, кожа головоногих имеет часто железы, маслообразный секрет которых имеет резкий мускусный запах. Поэтому, между прочим, один из них называется мускусным осьминогом. Плиний сообщает, что римляне высушивали и растирали в порошок этих животных, чтобы делать из них духи.

Но во всех этих гипотезах, по мнению автора, нет необходимости. Вполне достаточным является простое объяснение, которое получил доктор Шведиавер от своих информаторов—китобоев. Если амбру обычно находят только в кишечнике больных кашалотов, то это потому лишь, что у них нет сил реагировать должным образом на опасность, то есть выбрасывать содержимое кишечника при ударе гарпуна. Во всяком случае, так было раньше. Сила и точность современного оружия при охоте на кашалотов так велика, что они не успевают испугаться перед смертью и выбросить из себя амбру вместе с пометом.

Доктор Роберт Кларк из Института океанографии в Уормли (графство Суррей, Англия) сообщает, что в 1847 году были убиты два кашалота, из которых извлекли куски амбры весом 422 и 155 килограмм соответственно и которые при этом совсем не казались больными. Желудки обоих были полны пищи, и на вид они были абсолютно здоровы. Плохое пищеварение — это еще не болезнь.

Таким образом, доктор Шведиавер продемонстрировал хорошее чутье, объявив амбру продуктом ненормального затвердения фекалий вокруг некоторых неудобоваримых отходов. Обычно помет больших китов имеет жидкую консистенцию, но, если, встречая препятствия, задерживается дольше обычного в толстом кишечнике, то неизбежно постепенно твердеет. Кроме того, под влиянием бактерий, обитающих в прямой кишке кашалота, помет подвергается более интенсивной переработке, чем обычно.

В общем, кашалот похож на героя смешного фарса Фернана Кромлинка “Золотая требуха”, который превращал в драгоценный металл все, что съедал. Этот сюжет ближе к правде, чем легенда о плавающем золоте.

Непереваренные клювы, ответственные в конечном счете за желудочные колики, в результате которых появляется амбра, причиняют кашалоту ужасную боль, проявляющуюся в виде глухого бурчания в животе и отрыжки, достойной Гаргантюа. Когда громадный гурман поднимается на поверхность, чтобы отдохнуть, эти звуки разносятся на много миль вокруг. Такое несварение желудка должно заканчиваться иногда рвотой и диареей, счастливым результатом которой может быть выброс из кишечника амбры.

По сути дела, не так далек от истины был средневековый китайский автор Пен Сяо, который дал этому веществу название “аромат слюны дракона”. Он утверждал, что это ароматическое вещество изрыгают стаи морских драконов, которые собираются в австралийских морях в определенное время года.

И снова невероятная средневековая легенда подтвердилась живыми наблюдениями.



Секрет аспидочерепахи

Проделав, можно сказать, по запаху этот длинный путь, который привел нас к источнику появления амбры, мы можем теперь с большим основанием утверждать, что в средневековых бестиариях под именем cetus фигурировал именно кашалот. Как можно его не узнать в морском чудовище, которое непринужденно зевает, когда проголодается, и заманивает жертвы в свою пасть ароматным дыханием?

Но попутно мы узнали также, что помимо амбры приятным запахом обладают некоторые головоногие и что, если верить легенде, этот запах привлекает их врагов. Это наводит на размышления. Не мог ли быть этот таинственный колосс, так плохо описанный, душистым головоногим моллюском очень больших размеров?

Действительно, если вернуться к источнику всех бестиариев, знаменитому “Физиологусу”, можно убедиться, что героем истории о живом острове является совершенно особый cetus, называемый по-гречески “змея-черепаха”. Между этим животным и китами проводится четкое различие, им в этой книге посвящены две разные главы. Кит же в переводе с греческого означает “выбрасывающий, извергающий”, что указывает на знаменитые фонтаны, которые пускают киты (на самом деле они выбрасывают не воду, а воздух из легких, который конденсирует водные пары от разницы в температуре).

Это объясняет, почему арабские натурфилософы говорили о “черепахе-острове”, а не о “ките-острове”: они держались ближе к тексту оригинала, чем их западные коллеги.

Но кем же может быть эта громадная “черепаха-змея”, о которой говорится в старом “Физиологусе”?

Конечно, существует большое число черепах, называемых “скрытошейными”, поскольку, пряча голову под панцирь, они укладывают шею в виде буквы S. Это самый большой по численности подотряд черепах, в который входит гигант этой группы, кожистая черепаха. Но этот чемпион, если он живет в море, не превышает 2 метров 75 сантиметров в длину и не выдерживает сравнения даже с самым маленьким китом; из этого следует, что вряд ли он мог послужить основанием для легенды о громадном животном. Самая большая ископаемая черепаха, которую мы знаем, архелон, которая обитала некогда во внутреннем море на территории нынешнего Канзаса, не превышала 4 метров в длину. Если бы она и дожила случайно до времени написания “Физиологуса”, это не прояснило бы вопроса.

Но совсем не обязательно “змеечерепаха” должна быть в самом деле черепахой, подобно тому как летучая мышь совсем не является мышью, а “ухающий кот” (в буквальном переводе с французского) — совсем не кот, а сова. Пользующийся уважением автор XI века Хьюг де Сен-Виктор говорит об “аспидочерепахе”, что “одна часть морского зверя была похожа на черепаху, а другая — на змею”.

Если так посмотреть на дело, то этот морской гигант мог быть плезиозавром, корпус которого и ласты как у морской черепахи, а длинная шея похожа на змеиную. Он мог выделять также сильный мускусный запах, как многие рептилии. Но этот колосс юрского периода исчез, по-видимому, с лица Земли много миллионов лет назад. Если только он не стал прототипом вечно живого “морского змея”. Это объяснило бы также описание живого острова Святого Брандана как змееподобного животного. Но это, как говорил Редьярд Киплинг, совсем другая история (о которой речь впереди).

И последнее объяснение приходит на ум: не означает ли это название “черепаха со змеями”, то есть “черепаха с шевелюрой в виде змей” или “черепаха со змееподобными конечностями”? Такое название неплохо подошло бы каракатице или кальмару: овальный и твердый корпус каракатицы не исключает сходство со щитом черепахи, а конечности головоногих очень напоминают змеиное гнездо. И наконец, как мы знаем, некоторые из этих моллюсков сильно пахнут мускусом и перед обедом широко раскрывают венчик своих щупалец.

Конечно, к этой версии следует относиться со всей осторожностью, и сам автор не вполне уверен в законности ее предложения. Но различные записи XVII века говорят в ее защиту. Одним словом, не исключено, что легенда об острове-животном, которое привлекает добычу своим запахом, была навеяна вначале головоногими гигантами. Одно несомненно: в глазах скандинавов это одно из главных действующих лиц этой истории.

Подведем итоги. В начале нашей эры греческий “Физиологус”, который стремился вывести мораль из чудес природы, говорил, с одной стороны, о чудовище (ketos), называвшемся аспидочерепахой, которое можно было принять за остров из-за его величины, и, с другой стороны, о китах, также громадных, которые извергают к небесам водяные столбы. Некоторые не очень добросовестные переводчики или копиисты игнорировали название “аспидочерепаха”, так как оно казалось им непонятным или нелепым, и вместо того, чтобы говорить о некоем cetus как о чудовище вообще, они называли конкретное животное cetus, возможно подразумевая кашалота. Но аспидочерепаха, безусловно, не была китообразным. Позднее, когда латинский вариант был переведен на живой французский язык, слово cetus было передано как “кит”, а параграфы, первоначально посвященные киту, были сочтены менее интересными или второстепенными либо были включены в главу о cetus.

Так, путем ошибок и сокращений, совершалось превращение загадочной аспидочерепахи в кита.

Возможно, корни этой легенды лежат в индусской мифологии (поскольку все индоевропейские языки произошли из санскрита), а на санскрите слово “остров” звучит как “черепаха” (буквально “выпуклый”, “горбатый”, “приподнятый”). Это послужило затравкой для легенды, которую потом разные народы переделывали по своему вкусу, чтобы подчеркнуть громадные размеры чудовищ, плавающих в их родных морях.



Классический кит в Скандинавии

В некоторых странах Европы ученые не позволяли себе обманываться из-за ошибок, допущенных переписчиками и переводчиками древних текстов. Например, в Скандинавии в период средневековой ночи научный дух не пришел в такой упадок, как на остальном континенте. В то время как повсюду на Западе не давали себе труда наблюдать природу, “поскольку все уже содержится в Аристотеле”, северные народы, менее подверженные влиянию средиземноморской культуры, держали клаза широко открытыми. Поэтому они были первыми, включившими в современную им науку информацию о новых явлениях, наблюдавшихся ими.

Конечно, когда в Скандинавии появилась легенда об острове-животном, она имела сначала классическую форму.

В каталоге замечательных животных, составленном в XVII веке датским врачом Олафом Уормом и являвшемся синтезом современных ему знаний, среди двадцати четырех различных “китообразных” двадцать вторым числилось громадное чудовище, очень редко наблюдаемое, известное под именем hafgufe:

“Те, кто его видел, рассказывали, что тело его больше походит на остров, чем на животное. Поскольку никогда не видели трупа этого животного, по всей вероятности, в природе существует только два экземпляра этой породы”.

Этот текст скуп на детали, но, к счастью, сохранились более обширные комментарии об этом hafgufe соотечественника и современника Уорма: “Анатомическая история” (1657) Томаса Бартолена, человека, который первым описал лимфатическую систему.

Знаменитый анатом из Копенгагена, ученик Марка-Аврелия Северино сообщает сначала, что животное это называют еще “морским паром”, а затем рассказывает уже известную нам историю о епископе Брандане. И наконец, Бартолен склоняется перед премудростью провидения, которое, ввиду недостатка на земле пищи и места для такого громадного животного предусмотрело только два экземпляра этой породы, стерильных, но бессмертных. В целях экономии предусмотрено одноразовое кормление этих животных в год. После длительного переваривания этой пищи раздается громкое урчание в животе у животного и разносится аромат такой приятный, что со всех сторон к нему собираются рыбы. Но чудовище тут же открывает свою пасть, громадную, “как залив или пролив”, и обманутые животные спешат быть проглоченными…

Эта легенда осталась неизменной в скандинавской мифологии в течение полутора тысяч лет, несмотря на метаморфозы ее главного героя во всем остальном мире. Она так же бессмертна, как сам hafgufe.



Гигантский краб в качестве живого острова

Германский натуралист конца XVII века Христиан Франц Паулинус, автор многих трактатов по ботанике и зоологии, ссылаясь на сведения, полученные им от его ученых друзей в Скандинавии, подробно описывает внешний вид и повадки “острова-животного”, но утверждает при этом, что это гигантский краб, хватающий людей с приблизившегося судна своими чудовищными клешнями и пожирающий их.

Но был ли это действительно краб? Более чем сомнительно. Гигантские крабы в зоологической литературе встречаются так же редко, как и в природе. Вот разве что Элиан сообщает, что, когда Александр Македонский плыл в Красном море, он видел крабов, панцирь которых имел в окружности 3 метра 30 сантиметров.

Действительно, известны крабы, величина которых приближается к вышеупомянутому. Гигантский морской паук, или “краб на ходулях”, живущий в Японском море, имеет панцирь максимум 1 метр 50 сантиметров в окружности, но конечности его так длинны, что в распластанном виде он потянет на 4 метра. Но даже при таких размерах ему далеко до настоящих морских гигантов, таких, как киты. Ни один хвастун не отважится утверждать, что он высаживался на спину такого краба.

Зато в рассказах плававших по морям в Средние века арабских мореплавателей от Ормузского пролива до Китая можно встретить гораздо более устрашающих крабов. Они высовывают из воды свои гигантские клешни, похожие на рифы, и сжимают ими корабли, неосторожно приблизившиеся к ним.

В сиамском фольклоре до наших дней сохранились легенды о гигантских крабах и скорпионах, которые могли утащить корабль в глубину моря. Эскимосы также приписывают такие злодеяния громадным морским “паукам”.

Все эти экзотические чудовища похожи, несомненно, на похитителей баркасов, о которых пишет Паулинус, но очень сомнительна их принадлежность к классу ракообразных. В действительности большие крабы способны только бегать по дну моря и не умеют плавать. Каким же образом они могли бы подняться на поверхность воды?



Крабов часто путают с осьминогами

Скандинавская легенда о krabben или kraken, во всем похожая на вышеописанную легенду, относится отнюдь не к крабу, как можно было бы подумать, судя по названию животного, а к головоногому моллюску. Морские раки Паулинуса, крабы арабских путешественников и сиамских сказочников, пауки эскимосских рыбаков имеют, несомненно, ту же природу.

Бесспорно, осьминог и краб, с их круглым корпусом, окруженным десятком конечностей, имеют похожий силуэт: ничего удивительного, что неискушенные люди сваливают их в одну кучу. Еще в эпоху Ренессанса головоногих и ракообразных нередко путали. Посмотрите, к примеру, на гравюру на дереве, иллюстрирующую главу “Полипы” в сочинении Олафа Магнуса. Текст относится, несомненно, к осьминогу: говорится о “рыбе с множеством ног”, которая живет в пещерах и меняет свой цвет в зависимости от фона, на котором находится; ее корпус мал по сравнению с конечностями. Упомянут и реактивный двигатель, хотя расположение его указано неправильно: “Животное имеет трубку на спине, с помощью которой меняет курс, поворачивая то направо, то налево”. И все же иллюстратор ничтоже сумняшеся изображает громадного лангуста! На картинке изображен также матрос, которого чудовище хватает своей клешней и бесцеремонно тащит с палубы корабля.

В 1539 году Олаф Магнус печатает в Венеции карту, на которой представлены все чудовища северных морей. Она называлась так: “Карта северных земель и чудес, там имеющихся, равно как и в соседнем океане”. По ее образцу изготавливались впоследствии похожие карты, сегодня широко известные по причине их живописности: среди них в 1556 году появилась такая карта в “Универсальной космографии” Себастьяна Мюнстера, а в 1572-м подобная карта была изготовлена Антуаном Лафрери. На всех этих картах был изображен вышеупомянутый эпизод в виде борьбы человека с гигантским омаром.

Все эти истории о лжеракообразных, нападающих на суда или на моряков, следует сравнить со старой легендой о Сцилле, которая не упускала случая схватить матроса с неосторожно приблизившегося судна. Рассказ Гомера освежила в памяти читателей монументальная зоологическая энциклопедия Улисса Альдрованди: чудовищный похититель людей был определен в ней совершенно недвусмысленно. В пространном труде натуралиста из Болоньи сказано, что именно осьминоги атакуют суда в открытом море и, обвив человека своими щупальцами, стаскивают его с палубы в море.

Единственное сомнение в правдивости этой истории вызывает тот факт, что если осьминог и плавает немного лучше, чем краб, то все же это глубоководное животное: он никогда не поднимается на поверхность, тем более “в открытом море”.

Пришло время напомнить, что у осьминога есть кузен, выдающийся пловец, который не только может всплыть на поверхность, но и постоянно это делает, — кальмар. Случается даже, что он вылетает, как стрела, из воды и падает на палубу корабля.

Со времен Аристотеля известны кальмары необычной величины. Если читать между строк, то история о знаменитом “осьминоге” из Картейи, о котором пишет Плиний, заставляет подозревать существование поистине гигантских экземпляров. И критическое изучение источников легенды о cetus, обладателе приятного запаха, которого часто принимали за остров, еще усиливает эти подозрения. Но тогда напрашивается вопрос, не являлись ли гигантскими кальмарами и остальные вышеописанные страшилища: норвежские hafgefe, описанные Уормом и Бартоленом, чудовищные морские раки Паулинуса и арабских мореходов, морской разбойник осьминог Альдрованди? Такой вопрос вполне логичен, тем более что в эпоху Ренессанса ничего не знали о плавающих осьминогах, которые к тому же и не показывались из своих глубин. Увы, поскольку в XVII веке никто не занимался наблюдениями и сравнением повадок различных головоногих, этим капитальным вопросом не задавались. А поставить вопрос — значит ответить на него.

Это случилось в эпоху, когда сэр Томас Браун в Англии пытался упрочить права разума, борясь с вульгарными ошибками и задавая себе нелепые вопросы, вроде того, какие песни могли петь сирены.

Потребовалось время, чтобы произошел переворот во взглядах. Гигантский кальмар еще в течение века был погружен в густой туман легенды, поскольку никто не стремился рассеять этот туман. Или, может быть, никто не решался посмотреть правде в глаза?

Легенда о кракене с научной точки зрения

В XVIII веке, заслуженно называемым “веком Просвещения”, тайна “животного-острова” потому так взволновала умы ученых, что это чудовище считалось самым крупным из живых созданий. Спокойствие натуралистов было нарушено настолько, насколько заслуженными в их глазах казались эпитеты “дьявольский” и “колдовской”, которыми наградили это животное моряки. В то время, как Антони ван Левенгук с помощью своего микроскопа открыл мир невидимых глазу животных, а Реомюр познакомил современников с поведением самых низших беспозвоночных — насекомых, не обидно ли было ничего не знать о существе столь монументальном?

Заметим, что в ту эпоху наука о животных не представляла из себя хоть сколько-нибудь стройной системы. Недавно открытые виды соседствовали здесь с монстрами из греческой мифологии, змеями о двух головах, пятиногими баранами, белолицыми неграми, а также обыкновенными гусями, курами и прочими обитателями птичьего двора. Все более актуальная проблема классификации животных требовала от ученых прежде всего строгой идентификации отдельных видов. Это обстоятельство, в частности, и побудило в середине XVIII века трех натуралистов почти одновременно заняться решением проблемы “животного-острова”.

Первым из них был шведский ботаник и врач Карл Нильсон Ингемарсон, уже известный в то время под псевдонимом Линней. Второй — ученый датский прелат, занимающийся естественными науками, епископ Эрик Людвигзен Понтоппидан. И наконец, третий — немецкий анатом и ботаник, профессор из Франкфурта Карл Август фон Берген.



Загадка морского микрокосмоса Линнея

По-видимому основываясь на информации Бартолина, упоминающего загадочного “кита” (hafgufe), “больше похожего на остров, нежели на животное”, и Паулли-нуса, описывающего морского краба, спина которого могла бы служить полем для маневров целого полка, Линней включил это таинственное создание в свою книгу “Фауна Швеции”, изданную в 1746 году.

Под многозначительным названием “Microcosmus” (маленькая вселенная) он поставил это животное в один ряд с разнородной группой панцирных червей, в которую вошли все панцирные беспозвоночные. И прокомментировал это так:

“Сообщают, что оно живет в Норвежском море; но, что касается лично меня, то я его никогда не видел”.

Линней включил описание загадочного микрокосма и в шестое издание своей фундаментальной работы “Система природы”. Кстати, успех этой книги был бы почти непонятен, если бы мы судили о ней только по классификации животных, предложенной Линнеем. По сравнению с классификацией Аристотеля она является, скорее, шагом назад, и в ней, кроме того, можно обнаружить много грубых и смешных ошибок. Змеи здесь рассматриваются как земноводные, свинья и землеройка отнесены к вьючным животным, а среди человекообразных можно найти ленивца и даже ящерицу! Тем не менее, очевидна и заслуга Линнея, ведь именно он впервые предложил использовать при классификации растений и животных двойную номенклатуру, согласно которой каждый организм идентифицируется по роду и виду.

Итак, мы подошли к самому необоснованному предположению Линнея. Общепризнанное сходство загадочного животного с островом, покрытым растительностью, дало ему повод снабдить его каменистой оболочкой, эквивалент которой натуралист находит у морского ежа или устрицы.

При этом, по-видимому чтобы окончательно запутать читателя, Линней рядом с научным названием, Microcosmus marinus, приводит и общеупотребительное немецкое название — Meertraube (морской виноград). Хотя давно известно, что грозди студенистых капсул, обозначаемые этим словом, являются не чем иным, как яйцами, отложенными каракатицей.



Морской инжир

Чтобы понять, как представлял себе Линней животное, которое, по его же признанию, сам никогда не видел, обратимся к его источникам информации. К сожалению, отец систематики упоминал эти источники в очень сокращенном виде. Вот его ссылка при описании пресловутого микрокосма:

Bart. cent. 4. p. 284: Cete vigesimus secondus

Rhed. vivent. t. 22 f. 1.4.5.: Microcosmus marinus

Ephem. Nat. Cur. ann. 8. obs. 51: Singulaire monstrum

Act. lips. 1686. P. t. 48: Microcosmus marinus.

Для читателя подобные записи мало что проясняют и представляют, скорее, трудноразрешимый ребус. Первую и третью ссылку достаточно несложно расшифровать, будучи знакомым с “Анатомической историей” Бартолина, посвященной “киту” (hafgufe), и исследованиями Пауллинуса, опубликованными в журнале “Ephemeriides de 1\'Academie des Curieux de la Nature”. Но что касается второй ссылки, только путем длительных поисков можно догадаться, что Линней имеет в виду известного итальянского натуралиста Франческо Реди. Под сокращением “vivant” он, по-видимому, подразумевает работу этого автора “Osservazioni interne agli animali viventi che se trovano negli animali vivanti”, опубликованную во Флоренции в 1684 году, в которой Реди наносит сокрушительный удар по теории спонтанного размножения, показывая экспериментальным путем, что кишечные черви рождаются из яиц и размножаются половым путем. Но какое отношение может иметь “животное-остров” к этим кишечным обитателям?!

Похоже, что Линней элементарно запутался, сопоставляя “животное-остров” Бартолина и Пауллинуса с морским микрокосмом, описанным у Реди. Ведь если итальянский натуралист и говорит о странном животном — обитателе морских глубин, похожем на скалу, покрытую кораллами и другими образованиями, населенными небольшими сколопендрами и червями если он обрисовывает это существо как мир в себе (Microcosmus), то в первой же строке своей работы уточняет, что речь идет об “animaletto” (маленьком животном). Линней же попросту игнорирует это уточнение и заимствует название для морского гиганта!

Его ошибка становится очевидной при взгляде на рисунок, приведенный Реди для его микрокосма. На нем запечатлено животное раздвоенной формы, известное под названием “морской инжир”. Твердая оболочка этого существа действительно населена всевозможными паразитирующими организмами, благодаря чему оно и числится в современной научной номенклатуре под родовым названием Microcosmus.

Впрочем, осознав свою ошибку или не сумев описать достаточно точно морской микрокосм, Линней исключил это животное из всех последующих изданий своей фундаментальной работы.



Портрет и повадки неуловимого кракена

Насколько Линней был немногословен и сдержан, говоря о морском микрокосме, настолько подробно епископ Эрик Людвигзен Понтоппидан приводит сведения относительно кракена, в котором легко увидеть сходство с “животным-островом” Пауллинуса и Бартолина.

Легенда о кракене имеет древнее происхождение: ее распространенность среди северных народов в XVIII веке подтверждается многочисленными деталями, которыми она украшается в доказательство. Но впервые развернутая версия и попытка ее разъяснения появилась с опубликованием очень добросовестной работы Понтоппидана “История природы Норвегии” (1752–1753).

Этот образованный служитель церкви, бывший епископом Бергена с 1746 по 1764 год, посвятил целую часть своего двухтомного произведения исследованию легендарных животных северных морей, мысль о существовании которых казалась ему не лишенной основания. Начав с рассказов о сиренах и морском змее, он перешел к описанию того, кого называл “бесспорно, самым огромным морским чудовищем”. Легко догадаться, что под этим названием подразумевался уже известный нам кит (или морской краб).

“Его называют Krake, Kraxe, а чаще — Krabbe. Это название вполне походит к округлому, сплющенному существу, имеющему множество конечностей, или “ветвей”. Называют его также “Anker-trold” (якорь-злодей), но, кажется, никто из древних или современных авторов не имеет об этом создании ясного представления”.

Таким образом, в середине XVIII века целые народы верили в существование морского гиганта, но никто не был абсолютно уверен в правдоподобии этой легенды. Что о нем знали? Только то, что рассказывали простые люди Севера.

“Наши рыбаки, — пишет Понтоппидан, — единодушно утверждают, что иногда, особенно в жаркие летние дни, выходя в открытое море, они сталкиваются с сильным изменением глубины (35–50 м вместо ожидаемых 145—180-ти). В таких местах, как правило, почти полностью отсутствует рыба. Рыбаки с трудом забрасывают свои снасти, из чего делают вывод, что под ними на глубине находится кракен. По их мнению, именно это существо не позволяет нормально измерить глубину, создавая преграду для зонда. Впрочем, таким встречам, как правило, рады, так как они считаются предзнаменованием успешной ловли. Иногда более двадцати лодок собираются над кракеном так близко друг к другу, что становится почти невозможным продолжать ловлю: остается только наблюдать с помощью зонда за глубиной.

Ее уменьшение свидетельствует о том, что животное поднимается к поверхности. И тогда, не теряя времени, рыбаки прекращают ловлю, хватаются за весла и как можно скорее уплывают на нормальную глубину, где могут чувствовать себя в безопасности. Остановившись, они наблюдают, как на поверхности воды появляется огромный монстр: он всплывает, пока не показывается все его тело, которое человеческий глаз не способен охватить взглядом. Его спина, имеющая около двух километров в окружности, с первого взгляда напоминает скопление островков, окруженных некой субстанцией, плавающей и колышущейся, как морские водоросли. То здесь, то там на поверхности воды появляются бугры, похожие на песчаные отмели, над которыми подскакивает множество маленьких рыбок, пока “отмели” снова не погружаются в воду. И тогда над морской поверхностью вырастают, постепенно расширяясь, многочисленные блестящие шипы, или рога, достигающие порой в высоту и ширину размеров средней корабельной мачты. Рассказывают, что, если бы “руки” этого создания обхватили даже самый большой военный корабль, они бы увлекли его за собой в бездну.

После того как в течение нескольких коротких минут монстр находится на поверхности воды, он начинает медленно опускаться; и в этот момент опасность так же велика, как и прежде, — погружаясь, животное производит такие круговороты и всплески воды, что утягивает за собой все вокруг.

Поскольку это необычное животное, по всей вероятности, относится к скатам или морским звездам, его “руки” (или “рога”) являются, по существу, щупальцами. С их помощью кракен может перемещаться в пространстве и добывать себе пищу, поиск которой значительно упрощается благодаря его способности источать сильный, приманивающий рыб аромат.

Старые, опытные рыбаки знакомы с еще одной странной особенностью кракена. Они наблюдали, как несколько месяцев подряд это животное не прекращая поглощает пищу, переварив которую, в следующие несколько месяцев оно извергает содержимое своего пищеварительного тракта обратно в море. Во время такого кишечного очищения поверхность воды окрашена экскрементами и кажется густой и мутной. Говорят, что эта “тина” так нравится на запах и вкус рыбам, что они сплываются со всех сторон и немедленно собираются над кракеном; и тогда он раскрывает свои щупальца и проглатывает долгожданных гостей, чтобы, переварив, преобразовать в очередную порцию приманки для их же сородичей”.

Такова легенда о кракене. В ней без труда узнается “животное-остров” северных морей и псевдомикрокосм Линнея. Можно представить, как различные части этой легенды постепенно, в течение веков сливались в единый рассказ: подобие острова, которое этому животному приписывают в наследство от настоящих китообразных, редкость его лоявления на поверхности, восхитительный аромат, привлекающий рыб, трудоемкое пищеварение, чередующееся с периодами длительного голода, наличие многочисленных щупалец и, наконец, сила, позволяющая увлекать на дно самые крупные корабли. Единственный действительно оригинальный штрих в истории, приводимой Понтоппиданом, — это благоухание выделяемых кракеном экскрементов и их использование для приманки рыбы, необходимой для следующей трапезы. Эта трогательная забота об экономии, по-видимому, приписывается божественному провидению.

“Я сообщаю здесь только то, что рассказывают другие, — пишет об этом епископ Понтоппидан, — и, хотя в подобной особенности, на мой взгляд, нет ничего противоречащего природе, не буду утверждать это с той уверенностью, с какой верю в существование самого кракена”.



Молодой, беспечный кракен и его агрессивный собрат

Было бы ошибкой думать, что епископ Бергена, человек ученый и, без сомнения, сообразительный, стал бы с уверенностью подтверждать реальности невероятного морского гиганта, довольствовавшись рассказами нескольких рыбаков. Он исходил из своих записей, которые вел в течение нескольких лет, опрашивая жителей прибрежных районов. Зачастую Понтоппидан прибегал и к помощи пасторов подчиненных ему епархий. Так, при посредничестве пастора города Бодо преподобного отца Фрииса и викария колледжа по развитию христианских знаний он получил доступ к сведениям столетней давности, касающимся обнаруженного некогда трупа кракена. Это был достаточно редкий случай реального созерцания всего тела легендарного животного, наблюдать которое в открытом море было невозможно ввиду его грандиозных размеров.

“В 1680 году небольшой кракен (скорее всего, молодой и беспечный) отважился заплыть в воды залива Уль-ванген, изобилующие подводными камнями и прибрежными скалами. Обычно эти животные стараются держаться далеко от берега в открытом море, но известны случаи, когда кракены, подплывая к берегу, обхватывают щупальцами деревья и вырывают их с корнем. Запутавшись со своей ношей в расщелине или трещине скалы, они не в состоянии вырваться из своего плена и умирают. Их остов, заполняя собою большую часть узкого фиорда и распространяя вокруг соответствующий запах, делает проход через него малодоступным. Вероятно, подобным образом был обнаружен рыбаками и молодой погибший кракен”.

Еще один факт, говорящий в пользу честности Понтоппидана и его информаторов: они не делают из кракена ужасного страшилища, несмотря на то, что это могучее животное способно затопить корабль самой большой грузоподъемности:

“Кракены никогда не имели репутации опасных существ, хотя некоторые из них, быть может, и лишили кого-нибудь жизни (кто, однако, уже не сможет этого засвидетельствовать). Я слышал только об одном случае проявления агрессивности, который произошел несколько лет назад недалеко от Фридрихштадта. Рассказывают, что двое рыбаков, случайно и к великому своему удивлению, попали в зону воды, наполненную густым илом, напоминавшим болото. Они тотчас попытались выбраться из этого места, но им не удалось развернуться достаточно быстро, чтобы избежать удара одного из щупалец кракена, которое раздробило нос их лодки. С большим трудом они спаслись на обломках, хотя стояла тихая погода…”



Острова-призраки

Понтоппидан был не единственным, кто сравнил это загадочное животное с островом; в нем он нашел объяснение другому чуду — острову-призраку. Он вспомнил, что в своем описании Дарерского архипелага, появившемся в 1673 году, датский пастор и топограф Лукас Джакобсон Дебес рассказывал об островах, которые внезапно появлялись и так же быстро исчезали. Еще две работы конца XVII столетия намекали на подобные факты: “Mundus mirabilis tripartitus” Эбергарда Вернера Хаппеля (Хаппелиуса) и “История Норвегии” Тормода Торфесона (Торфеуса). Последняя из них касалась, в честности, появления в 1345 году в заливе Брейди-фиорд, у берегов Исландии, острова, ранее никем не замеченного.

“Никто тогда так и не смог понять подобного явления”,— подчеркивает Понтоппидан. Поэтому нужно ли удивляться, что простые люди моря приняли за обиталище злого духа эти острова, появление и исчезновение которых расстраивало навигационные расчеты и увеличивало трудности судовождения. Очевидно, морякам сложно было представить существование в бурных водах моря плавающих островов, подобных тем, что образуются в тихих, застойных водах, и они увидели в них вмешательство дьявола. Но, как здраво рассуждает ученый прелат, “стоит ли безосновательно обвинять этого ангела-отступника?”.

“Я, скорее, склонен думать, — говорит он, — что дьявол, который заставляет так внезапно появляться и снова исчезать эти плавучие острова, есть не кто иной, как кракен, которого называют также морским злодеем (soe-trold)”.

В подтверждение этого мнения можно вспомнить рассказ о приключении барона Карла Гриппенхельма, который тщетно пытадся найти в открытом море остров под названием Гюммар-ор, указанный на карте географа Бурэуса. Однажды он увидел над волнами три островка и спросил лоцмана шлюпки, не тот ли это остров. На что матрос ответил, что не знает, что находится перед ними, но это “что-то” может предвещать бурю или косяк рыб. Потому что Гюммар-ор, — мрачно сказал он, — это груда кораллов с цветущей водой, где притаился soe-trold!

“Всякий может догадаться, — добавляет Понтоппидан, — что этот мигрирующий остров, предсказывающий изобилие рыбы, и есть кракен!”

Епископ Бергена, претендовавший на серьезность своих исследований, трезво относился к распространенным в его эпоху басням: он называл “смешной сказкой” историю кита, принятого за остров, который скрывался в волнах, когда на его спине пытались разжечь костер. Обвиняя в наивности своего шведского коллегу Олафа за распространение этой сказки, он не догадывался, что два века спустя сам станет объектом насмешек.



Понтоппидан: кракен — голова гигантской медузы

Нам уже известна точка зрения Понтоппидана в отношении кракена. Он причисляет его к головоногим или к морским звездам. Сопоставление моллюсков и иглокожих может вызвать законное удивление у того, кто никогда не наблюдал за тем, как ползает и закручивается морская звезда: ее движения поразительно напоминают движения осьминогов. Не стоит забывать, что во времена Понтоппидана зоологическая классификация была в зачаточном состоянии. Линней едва опубликовал первые издания “Системы природы”. Систематизируя беспозвоночных животных, внутренняя анатомия которых была мало изучена, великий шведский натуралист вынужден был полагаться на внешние признаки, сходство которых легко объясняется благодаря явлению конвергенции. По принятой в те времена систематике все беспозвоночные делились на покрытых панцирем насекомых (Insecta) и тех, у кого отсутствовало какое-либо подобие панциря и которых относили к червям (Vermes)!

Впрочем, опираясь на туманное описание рыбаков, можно было с одинаковой степенью вероятности назвать кракена как гигантской морской звездой, так и головоногим моллюском. Понтоппидан отдал предпочтение первому варианту. Он имел неосторожность слепо согласиться с текстом Плиния, описывавшего древовидного животного, такого огромного, что тот не смог бы проплыть между геркулесовыми столбами: в этом Понтоппидан увидел сходство с кракеном. Но, кроме того, он совершил ошибку, связав этот отрывок текста с последующим, в котором говорится о “колесе” с восемью расходящимися лучами. Он представил, что эти два сравнения, одно — с деревом, другое — с колесом, касаются одного и того же животного. Древовидное разветвление рук первого привело прелата к тому, чтобы сравнить легендарного кракена с морской звездой, называемой голландцами “Zee-sonne” (морское солнце), а им самим — “головой медузы”. Согласно Понтоппидану, эту идею подтверждало и то, что жители прибрежной Норвегии принимали “головы медузы” за новоиспеченных кракенов!

Затем, буквально наудачу, он сравнивает аромат, источаемый кракеном, с аналогичным свойством мускусного спрута (Ozaena moschata), о котором упоминает Плиний. Чтение “Естественной истории” Плиния привело Понтоппидана также к выводу, что среди различных видов головоногов и морских звезд, которых он объединил в один род по признаку лучевой симметрии, “кракен является самым крупным и даже, если полагаться на его описание, превосходит по размерам всех прочих морских гигантов”.

Выводы скандинавского епископа не лишены оснований. Его можно упрекать только за безграничную веру в баснословный рост животного. Два километра в окружности? Это означает 600 метров в диаметре! Надо признать, что это слишком много для одного животного.

В свете современных анатомических, физиологических и инженерных знаний не составит труда доказать, что существование подобного животного механически невозможно. Любая морская буря разрывала бы на части такого исполина. Кроме того, невозможность образования нервных волокон трехсотметровой длины не позволила бы ему координировать свои действия. Невозможно представить и такое мощное сердце, которое позволило бы качать кровь к самой периферии 600-метрового тела, питая и насыщая кислородом все его клетки. Чтобы быть жизнеспособным, тело кракена должно было бы иметь несколько сердец, несколько мозговых центров, многочисленные жабры и почки и т. д. и т. п. Иначе говоря, оно должно было бы само образовывать несколько организмов, что приводит нас к тождественному выводу о невозможности существования животного такого размера.

Если даже Понтоппидан в свою эпоху и не мог руководствоваться подобными соображениями, чувство здравого смысла должно было бы внушить ему сомнения. Знакомый с произведениями древних авторов, он мог обратить внимание на то, что в легендах, как правило, преувеличивались размеры морских гигантов. Знал он и то, что киты, которым приписывали сотни и тысячи метров в длину, никогда не „превышали нескольких дюжин метров. Впрочем, именно за легковерие он и сам насмехался над доверчивым Олафом Магнусом.



Фон Берген: микрокосм — огромный головоногий моллюск

Самым точным исследователем кракена, без сомнения, был профессор Карл-Август фон Берген (1704–1760) из Франкфуртского университета. Этот ученый также пытался сравнить между собой все древние скандинавские рассказы о загадочном монстре северных морей. Но, относясь к ним более критически, чем все его предшественники, он выражал искреннее удивление по поводу непроверенных данных Линнея о микрокосме и “притянутого за волосы” определения Понтоппидана.

“Похоже, сами натуралисты до сих пор не договорились между собой об идентичности морского животного, которого они называют микрокосмом”,— говорил он, удивляясь легкости, с которой Линней соединил под общим названием двух существ настолько различных по своим размерам, как микроскопическое животное Реди и “животное-остров” Пауллинуса и Бартолина.

Чтобы идентифицировать гиганта скандинавских морей, по мнению немецкого ученого, не было необходимости изучать труды Понтоппидана. Этот последний лишь осторожно предположил, что животное нужно классифицировать в классе головоногих, полагаясь “на наличие у него щупальцев”. Остальные же части его тела всегда оставались под водой, и никому из смертных еще не удавалось их увидеть.

При этом из рассказов рыбаков никоим образом не следует, что животное, о котором идет речь, имеет конечности, разветвленные, как у “головы медузы”, с которой сравнивал его Понтоппидан. И если эти так называемые головы медузы являются действительно маленькими кракенами, как считает датский епископ, то не слишком ли часто они попадаются на глаза?

Еще менее вероятно, чтобы это необычное животное относилось к группе панцирных моллюсков, как хотел бы того Линней. Снабженный раковиной, этот гигант никогда бы не смог подняться к поверхности.

На самом деле, делает вывод фон Берген, внутреннее строение этого животного можно будет точно описать, только когда удастся загарпунить и вытащить на берег хотя бы один его экземпляр. Все, что можно сказать о нем сегодня, единодушно сообщают все авторы. А именно: что это самое крупное морское животное; что никто никогда не видел его полностью, ибо оно предоставляет лишь редкую возможность видеть его щупальца; что поверхность его спины, покрытая водорослями и другими морскими растениями, издали напоминает маленькие острова или рифы; что, наподобие мускусного спрута, оно распространяет сильный запах, привлекающий некоторые виды рыб; что только один раз в год оно наполняет содержимым свой желудок; что в летние месяцы, когда море спокойно, оно иногда показывается на поверхности; что перемещается оно по вертикали и, наконец, что ритм его размножения достаточно медленный.

Ничего не говоря конкретно, профессор фон Берген тем не менее подчеркивает те признаки, которые приближают кракена к головоногим моллюскам. При этом он выражает свое удивление по поводу того, что Понтоппидан не придавал значения упоминанию мускусного спрута, процитированному Плинием. И хотя предположение фон Бергена, сделанное почти наугад, очень близко к действительности, все же в его времена ученые уже располагали данными, позволявшими идентифицировать “животное-остров” и с большей точностью.



Кракен — стая гигантских кальмаров

Понтоппидан, вместо того чтобы насмехаться над историей кита-острова, рассказанной Олафом Магнусом, поступил бы умнее, сравнив легенду о кракене с другим отрывком работы этого автора “Historia de gentibus septenrionalibus”, посвященным “ужасным монстрам, обитающим у берегов Норвегии” (кн. 21, гл. 5). Судя по всему, эти “монстры” описаны с большой точностью (приведенный текст соответствует французскому переводу, опубликованному в 1561 г.):

“В Норвежском море встречаются очень странные и ужасные на вид рыбы, название которых неизвестно. С первого взгляда они кажутся жестокими существами и внушают страх. Их голова покрыта со всех сторон острыми колючками и длинными рогами, напоминая собой корни только что вырванного из земли дерева; длина головы достигает 6–7 метров. Цвет их черный. Огромные глаза (5–6 метров в окружности) с большими (около 60 сантиметров) ярко-красными зрачками видны рыбакам и самой темной ночью. Эти существа имеют шерсть, растущую как толстые и длинные гусиные перья и свисающую наподобие бороды. По сравнению с огромной головой остальная часть туловища кажется небольшой: его длина не превышает 8–9 метров. Одно такое морское чудовище может утащить за собой на дно огромный нагруженный корабль, какими бы опытными и сильными ни были его матросы”.

Среда обитания животного, описание его головы, обрамленной длинными рогами, и сила, позволяющая ему потопить большой корабль, указывают на то, что в этом тексте, датируемом 1555 годом, речь идет о существе, которое в дальнейшем назовут кракеном. Богатство деталей текста помогает более точно установить природу этого животного.

Корона из заостренных “рогов”, расположенных как корни дерева, несомненно, показывает, что речь идет о головоногом моллюске. Нас не должно смущать, что он называется рыбой, поскольку в эпоху, к которой относятся тексты, под рыбами понимались и многие другие морские обитатели. Присутствие на голове густой и длинной “шерсти”, напоминающей гусиные перья, позволяет уточнить, что этот головоногий моллюск принадлежит к отряду десятиногих (именно этим двум дополнительным щупальцам формы гусиного пера кальмар обязан своим названием). И наконец, огромный размер глаз, впрочем явно преувеличенный, склоняет к мысли, что животное, о котором идет речь, является скорее разновидностью кальмара, нежели каракатицы.

Точность такого определения может быть проверена благодаря указанным размерам: почти все приведенные пропорции сохраняются для большинства кальмаров. У гигантского экземпляра, длина тела которого достигает 9 метров, голова вместе с конечностями имеет длину около 7 метров, а размер зрачка приблизительно равен 60 сантиметрам. Правда, при этом окружность глазного яблока не превышает 3 метров. По-видимому, неточность в определении этого размера проскользнула из перевода: в оригинальном латинском тексте 1551 года утверждается, что размер глаза составляет 8—10 футов (2,4–3 м), что подтверждают фактические данные.

Это точное соответствие пропорций можно объяснить, только исходя из предположения, что измерения были сделаны на реально обнаруженных трупах животных, а тогда их можно считать важным источником информации.

Таким образом, легенда о морских гигантах становится более правдоподобной. И хотя их размеры еще далеки от 600 метров в диаметре, рассказы о том, как эти монстры потопляют хрупкие шлюпки, уже не кажутся совсем невероятными. Шаг за шагом начинает проясняться древняя загадка о кракене.

Предположим, с одной стороны, что кальмарам зачастую присуще стадное поведение. Этот факт достаточно проверен в наши дни для большинства их видов, но еще с античных времен натуралисты могли додуматься до этого, поскольку уже Плиний сообщает, что кальмары иногда выскакивают из воды в таком количестве, что волна при этом может захлестнуть корабль.

С другой стороны, обратимся к Понтоппидану, который настаивает на том факте, что никто никогда не видел полностью все тело кракена, за исключением “молодого”, выброшенного на берег в заливе Ульванген в 1680 году. Вот что, по словам Понтоппидана, обычно наблюдали рыбаки: “На бескрайней поверхности моря появлялись скопления островков, окруженных неким веществом, которое плавало и покачивалось, как морские водоросли”, среди которых наконец появлялись “многочисленные блестящие шипы, или рога”, иногда такие толстые и высокие, как мачты кораблей.

Если сравнить эти два факта — стадное поведение кальмаров и неоднородный внешний вид “морского злодея”,— то вывод напрашивается сам собой. Кракен — это не морской монстр, это целое собрание морских монстров, стая гигантских кальмаров. Впрочем, об этом можно было бы давно догадаться, потому что, как уже говорилось, 600 метров — это слишком большой размер для одного животного!