У Лонгтри подкосились ноги, с такой силой нахлынули недоверие… и облегчение. Она и ее корабли все-таки не умрут сегодня. Но важнее всего то, что война, которой опасалась вся Мантикора, начнется не в системе Цукермана.

Однако, несмотря на удаление опасности, смятение ее нарастало.

Почему? Что, во имя Господа, происходит? Противник должен был знать, что его корабли замечены и опознаны, а все, что им удалось, — только разрушить дюжину легкозаменяемых сенсорных платформ. Итак, почему они совершили то, что могло быть расценено как акт агрессии, да еще так небрежно — даже не почесались довести маневр до логического конца и атаковать?

Коммодор Сара Лонгтри не знала ответа на свой вопрос, но она понимала, что ответ на него жизненно важен. По каким-то причинам Народная Республика Хевен совершила преднамеренное вторжение на территорию Альянса. И если разгром сенсорных платформ едва ли кто-то сочтет поводом начать битву не на жизнь, а на смерть, то сам факт вторжения Звездное Королевство Мантикора игнорировать не вправе. Должна быть причина.

Но какая?

Глава 10

Хонор Харрингтон лежала лицом вверх на поверхности воды, зацепившись пяткой, чтобы удерживаться на месте, за перекладину лестницы, ведущей в бассейн. Ощущение полной расслабленности постепенно охватывало все ее тело.

Пять минувших недель были не просто лихорадочными. Она никогда раньше не была капитаном флагманского корабля, но ей доводилось командовать эскадрой, и она полагала, что представляет, чего следует ожидать.

Она заблуждалась. Еще бы, ее предыдущая «эскадра» была предназначена для конкретного поручения и сформирована Адмиралтейством для одной-единственной операции, тогда как Пятая эскадра линейных крейсеров являлась постоянным формированием. По размерам и сложности она превосходила любое подразделение, которым Хонор командовала когда-либо прежде. Но по-настоящему довела Хонор до изнеможения бесконечная гонка, устроенная адмиралом Сарновым, доводившим эскадру до совершенства.

По идее, Хонор должна была чувствовать себя на новом посту уверенно, но беспокойство не отпускало ее. Во-первых, она подозревала, что волей-неволей наступает на пятки капитану Корелл. Отношения между начальником штаба и капитаном флагманского корабля всегда были сложными, хотя Королевский Флот Мантикоры старался разграничить штабную и оперативно-тактическую работу. Задача Корелл заключалась в том, чтобы планировать и организовывать, а в отсутствие Сарнова даже принимать стратегические решения. Хонор как капитан флагманского корабля служила Сарнову тактическим и административным помощником.

Ей также приходилось определять, какие вопросы решать самостоятельно, а какие направлять адмиралу и его штабу. Отчасти Хонор даже радовалась, что «Ника» на ремонте. Когда экипажи эскадры не были заняты на маневрах, они проводили по меньшей мере четыре часа в день у компьютеров, отрабатывая свои действия на симуляторах. С точки зрения Хонор, все складывалось только к лучшему. Конечно, она выматывалась, но ей представилась прекрасная возможность выяснить, чего ждет от нее Сарнов. Она понимала, что он наблюдает за каждым ее действием — разумеется, когда он мог отвлечься от командования остальными семью кораблями эскадры.

В целом она была очень довольна новым положением. За исключением Хаусмана, у нее не возникало трений с подчиненными адмирала, несмотря на то что время от времени ей приходилось, действуя от его имени, публично разбирать чью-нибудь ошибку. И работать с Capновым было истинным удовольствием. Служба под его началом была изнурительной, потому что он был настоящим термоядерным реактором — с кипучей энергией и обилием идей — и требовал того же от своих офицеров. Казалось, некоторых капитанов это раздражало, но не Хонор, которая по отношению к флагманским офицерам придерживалась высочайших стандартов, привитых ей Раулем Курвуазье.

Марк Сарнов этим стандартам соответствовал. Он был одним из лучших тактиков, которых она когда-либо встречала. Она знала и других хороших тактиков, но многие из них так и не научились самому, может быть, трудному — доверять подчиненным.

Хонор был памятен наглядный пример: что может случиться, если адмирал не способен усвоить этот урок. КЕВ «Мантикора» был флагманским кораблем Флота Метрополии, когда Хонор получила назначение на борт. Капитан «Мантикоры», один из лучших командиров, под началом которых служила Хонор, был вынужден ходатайствовать о переводе с этого престижного поста. И сделал он это из-за адмирала, который так тщательно контролировал каждый его шаг, что фактически сделал капитана пассажиром на собственном корабле.

Если Сарнов отдавал приказ, исполнение он целиком предоставлял Хонор. До сих пор они вместе работали только на компьютерных тренажерах, но стиль адмирала уже обозначился. Он полагался на нее как на партнера, что освобождало его мозг для обдумывания дальнейших ходов, пока она и остальные помощники исполняли уже отданные приказы.

Он также был способным администратором, всегда исчерпывающе осведомленным и даже способным делегировать свои полномочия спокойно и с доверием, чему Хонор могла только завидовать. За пять недель она узнала от него о командовании эскадрой больше, чем за всю свою предыдущую карьеру.

Конечно, ангелом адмирал не был. Хонор криво усмехнулась и вытянулась в воде. Он излучал личное обаяние, но она не хотела бы оказаться на месте человека, который его подвел. Сарнов не кричал, не топал ногами, он просто смотрел на провинившегося глазами, полными разочарования, и говорил тихо, почти мягко, будто с зеленым курсантом, от которого он и не мог ожидать, что тот справится с задачей. Он даже не опускался до язвительности, но она не знала никого из подчиненных Capнова, кто совершил бы одну и ту же ошибку дважды.

Недалеко от нее в воду что-то упало, и она недовольно нахмурилась. Затем последовал еще один всплеск, ближе, она открыла глаза… как раз в ту секунду, когда третий теннисный мяч угодил ей прямо в живот.

Хонор фыркнула и отцепилась от опоры. Голова с плеском ушла под воду, и только после этого она сумела извернуться и вынырнуть, а по спортзалу эхом пронеслось довольное урчание. Она с негодованием выпрямилась. Нимиц отпрыгнул подальше к концу трамплина и запустил в нее четвертым ворсистым шаром.

Мяч плюхнулся в воду прямо перед носом Хонор, она погрозила кулаком пушистому бомбардиру, который замахивался снова.

— Еще один бросок — и я тебя пущу на комнатные тапки! — крикнула она.

Кот только фыркнул. Следующий мяч рикошетом отлетел от ее макушки, а сама Хонор скрылась под водой, догоняя отскочивший метательный снаряд. Она поймала его и резко вынырнула. Теперь настала очередь Нимица фыркать — мячик попал прямо в кота. «Ух» перешло в вой, когда он опрокинулся с края вышки и свалился в воду, подняв фонтан брызг.

Он закачался на воде, похожий на выдру со Старой Земли. Древесные коты обитали на деревьях и плавать не любили, хотя умели. Выражение отвращения на морде Нимица вызвало у его человека взрыв смеха. Он не обратил внимания на неуместное веселье и быстро поплыл к краю бассейна, затем выбрался из воды, рассыпая брызги ударами мокрого хвоста — обычно пушистого, а теперь похожего на крысиный. Презрительно фыркнув на Хонор, кот взял его своими передними и средними лапами и стал выжимать.

— Так тебе и надо, — рассмеялась она, в несколько коротких взмахов подплывая к краю бассейна. Кот мрачно смотрел на нее, пока она легко перелезала через борт. — О, не беспокойся! Усадка после стирки тебе не грозит. Вот так.

Она села на выступающий край бассейна и взялась за полотенце. Он понял намек, прыгнул ей на колени. Его досада быстро уступила место довольному мурлыканью, пока она вытирала его.

— Ну, паршивец, теперь лучше?

Он задумчиво посмотрел на нее, затем дернул ушами в знак согласия и похлопал ее по ноге. Она снова рассмеялась, уже тише, и, схватив в охапку еще мокрого кота, крепко прижала его к себе.

— Я не помешаю? — спросил чей-то голос, и она быстро оглянулась.

В дверях спортзала, чуть улыбаясь, стоял Пол Тэнкерсли.

— Вообще-то нет.

Она в последний раз прошлась полотенцем по Нимицу и согнала его с колен, чтобы встать.

— Что, свалился в бассейн?

— Не то чтобы свалился…

Хонор снова хихикнула, когда кот с презрением взмахнул хвостом и направился к своему насесту на брусьях.

— Он решил обстрелять меня с суши теннисными мячами, но ответный огонь коварного врага поверг его в воду. — Она показала на мячи, все еще плавающие в бассейне.

Тэнкерсли после короткого замешательства посмотрел в указанном направлении и громко рассмеялся.

— Я и не подозревал, что древесный кот может быть таким дьяволом.

— Нет предела совершенству. — Хонор взяла новое полотенце, чтобы высушить свои короткие волосы. — Вам бы надо посмотреть, как мы играем в тарелочку, — продолжала она. — Здесь ему не хватает места, чтобы показать настоящее мастерство, но как-нибудь, когда он будет в лучшей форме, присоединяйтесь к нам в главном спортзале. Только не забудьте шлем.

— С удовольствием. Мика говорила мне, что она все никак не может поверить, что он способен вытворять такие вещи.

— Я и сама не могу, — неопределенно ответила Хонор. Она закончила вытирать волосы, повесила полотенце на шею и сменила тему разговора. — Как у нас обстоят дела с третьим блоком? Я только что вернулась со штабных игр у адмирала и с Микой еще не встречалась.

— Все обстоит лучше, чем я поначалу предполагал, — сказал он ей с довольным видом. — Предложение капитана Равича начать снизу может на пару недель сократить предполагаемые сроки. Нам придется вскрыть больше уровней, и ремонт всех перерезанных нами проводов и труб обеспечения станет кошмаром, но поскольку мы не тронем основную броню, процесс заметно ускорится. — Он покачал головой. — Я знаю, что Устав предписывает вести ремонт с наружной стороны, чтобы избежать повреждения контрольных проводов и систем, но это писалось еще до появления новых сплавов. Я думаю, когда в Бюро кораблестроения обдумают наши отчеты, в предписаниях появятся некоторые изменения, потому что этот путь не только более экономичный, но он также позволяет быстрее собирать корабли, а при необходимости — заново переделать монтажную схему.

Хонор кивнула. Согласно последним опытно-конструкторским разработкам, защитная броня — сложный комплекс керамики и металла, невероятно легкий для такого объема и прочности — изготовлялась как единое целое и служила основой силового каркаса корабля. Это существенно улучшало прочность и живучесть, но означало, что в случае ремонта невозможно заменить отдельные секции и детали. С другой стороны, броня, несмотря на свою легкость, все же обладала массой. Ни один боевой корабль не мог позволить себе нести лишний груз, а поскольку импеллерный клин корабля защищал его от огня противника сверху и снизу, конструкторы предусматривали лишь легкую защиту для «дна» и «крыши» или даже совсем убирали оттуда броню — для того, чтобы обеспечить максимальную защиту на других участках.

Линейный крейсер «Ника» нес двенадцатисантиметровую броню на бортах, а в критических зонах даже больше: самые важные элементы (например, реакторы) защищала броня в метр толщиной. Такой слой брони был способен выдержать близкий взрыв мегатонной боеголовки… и успешно сопротивлялся самым упорным атакам современного лазерного резца. Вскрытие броневых перекрытий было кошмарной работой даже при использовании новейших технологий с применением химических катализаторов.

Вот почему Хонор так обрадовалась предложению Равича. Еще больше ее обрадовала реакция Тэнкерсли. Рабочие верфи обычно не приветствуют рекомендации корабельных офицеров. Как правило, они слишком озабочены тем, чтобы держать подальше от контроля и вмешательства заинтересованных лиц и самостоятельно принимать любые решения. А Тэнкерсли подхватил идею Равича с энтузиазмом и отметил его в своем рапорте, что явно должно было пойти на пользу карьере инженера.

— Как прошли игры? — спустя минуту спросил Тэнкерсли.

— Очень хорошо. — Хонор нахмурилась в задумчивости. — По крайней мере, мы принялись за устранение недостатков. Но мне показалось, что капитан Дорне отнюдь не пришел в восторг, когда адмирал объявил о намерении сформировать первый дивизион из «Агамемнона» и «Ники».

— Слишком близко к флагману? — усмехнулся Тэнкерсли.

Хонор покачала головой.

— Нет. Полагаю, его больше заботило то, что «Ника» пропустила все живые учебные стрельбы. На тренажерах у нас все получалось хорошо, но он боится, что мы слишком отстали за время ремонта и из-за нас он будет плохо выглядеть на фоне остальной эскадры.

— При том что у руля вы с Микой? — зло прищурился Тэнкерсли.

Его тон был таким резким, что Хонор уставилась на него с удивлением. Неделю назад она решила, что была крайне несправедлива, отнесясь к Полу Тэнкерсли сдержанно только потому, что он был некогда старпомом Павла Юнга. Правда, теперь он работал на верфи. Корабль для работников верфи был только рабочим объектом, а не живым существом. Очень немногие из них относились к кораблям, которые они построили, как к личностям, но голос Тэнкерсли опасно зазвенел, когда он узнал, что у Дорне могут появиться какие-то претензии к «Нике». Или он разозлился, потому что Дорне мог иметь нарекания к капитану «Ники»?

От одной этой мысли лицо ее внезапно покраснело, и она схватилась за полотенце, чтобы провести по уже сухим волосам. Пять недель они с Тэнкерсли были спарринг-партнерами. Она начала относиться к нему как к другу. Они удивительно хорошо подходили один другому. У нее было преимущество в скорости реакции и зоне досягаемости, а его коренастое тело было удивительно сильным, что необычно для уроженца Мантикоры. Сила притяжения центральной планеты составляла всего три четверти сфинксианской, и Хонор привыкла к своему безусловному преимуществу над столичными жителями. Но в первый раз, когда она позволила себе расслабиться с Тэнкерсли, тот бросил ее поперек мата.

Она тогда выпрямилась, глядя на него с таким изумлением, что он зашелся от смеха. Она обнаружила, что тоже смеется, а потом поднялась и показала ему прием, которому научилась на своем предыдущем корабле у одного сержанта морской пехоты, более опытной в спортивной борьбе, чем они с Тэнкерсли. Пол от изумления раскрыл рот, затем приземлился животом на мат и вскрикнул от удара, а она придавила коленом его спину. И с этого момента последняя неловкость в их отношениях исчезла.

Но она не понимала, что пришло на смену этой неловкости, и анализировала свои ощущения с растущим вниманием и удивлением.

— Ну что же, нам надо попросту доказать капитану Дорне, что он не прав, верно? — сказала она наконец непринужденным тоном и, почувствовав, что румянец исчез, опустила полотенце, которым прикрывалась. И улыбнулась Полу. — Что, конечно же, невозможно сделать до тех пор, пока рабочие верфи не соберут нас заново.

— Ой! — Он вскинул руку, как фехтовальщик, признающий пропущенный удар. — Мы делаем все, что в наших силах, мэм. Честно! Клянусь!

— Ну, для компании праздных бездельников, какие обычно болтаются на верфях, вы справляетесь не так уж плохо, — согласилась она с усмешкой.

— Надо же, вот спасибо! Я поразмыслю над вашими словами, а пока — не найдется ли у вас времени для небольшого поединка с одним праздным бездельником?

Он грозно ухмыльнулся, но она покачала головой.

— К сожалению, нет. Я даже не отметилась у Мики, когда вернулась на корабль. Я спустилась сюда, только чтобы окунуться, а в кабинете меня ожидает около трех мегатонн бумажной работы.

— Прямо как школьница.

— И очень прилежная, — заверила она. Помахав рукой, она повернулась к выходу, но он тронул ее за плечо.

— Если у вас нет времени для поединка, — произнес он, и из голоса вдруг исчезли даже следы иронии, — может, вы захотите поужинать со мной сегодня вечером?

Хонор от удивления широко раскрыла глаза. Сама она этого не заметила, зато Нимиц резко поднялся на брусьях, и уши его дрогнули.

— Ну, не знаю… — начала она почти непроизвольно и замолчала.

Хонор Харрингтон, ощущая неловкость и неуверенность, пристально смотрела Полу в глаза. Она долго убеждала Нимица не подключать ее к эмоциям других людей без предупреждения, но именно сейчас ей бы чертовски пригодилась способность кота прочитать то, что скрывалось за выражением лица Тэнкерсли А еще больше ей хотелось понять, что чувствует она сама, потому что ее обычная холодная отчужденность рассыпалась на глазах. Она всегда избегала всего, что могло выглядеть как интимные отношения с товарищем по команде — отчасти потому, что это могло помешать работе, но скорее потому, что ее личный опыт был не очень счастливым. Но в глазах и улыбке Пола было что-то такое…

— С удовольствием, — услышала она свой голос, и новая волна удивления накрыла ее, когда она поняла, что произнесла это вслух.

— Хорошо! — Он улыбнулся, вокруг глаз заиграли морщинки, а Хонор почувствовала где-то глубоко внутри себя странный ответный приступ веселья. — Тогда разрешите ожидать вас в восемнадцать ноль-ноль, леди Харрингтон?

— Разрешаю, капитан Тэнкерсли. — Она еще раз улыбнулась ему, подошла к брусьям, подняла Нимица и направилась в раздевалку.

Глава 11

Зеленый адмирал сэр Томас Капарелли, Первый Космос-лорд Адмиралтейства Королевства Мантикора, был широкогрудым человеком с торсом штангиста, водруженным на ноги спринтера. Несмотря на то что в последнее время он начал толстеть, в нем еще можно было узнать атлета, чья напористость и великолепная физическая подготовка уже неоднократно повергали футбольную команду Хэмиша Александера в грязь хоупвелского поля. Хотя лицо его обычно было строгим, развязная манера держаться скорее приличествовала простому капитану или молодому флагманскому офицеру в отпуске: Космос-лорд был очень беспокойным человеком.

Адмирал и его коллеги-офицеры встали — в конференц-зал вошел Аллен Саммерваль, герцог Кромарти, лидер центристской партии и первый министр Ее Величества королевы Елизаветы III. Премьер был высок и худ, как все Саммервали. Невзирая на пролонг, его волосы были седыми, а красивое лицо избороздили глубокие морщины. Кромарти провел в политике более пятидесяти земных лет и возглавлял правительство Мантикоры в течение пятнадцати из последних двадцати двух лет, и каждый такой год убавлял в нем вес.

Премьер-министр жестом приказал подчиненным занять свои места, и Капарелли стиснул зубы, когда увидел, кто вошел в комнату вслед за Кромарти. Леди Франсина Морье, баронесса Морнкрик, имела полное право присутствовать здесь, будучи гражданским Первым лордом Адмиралтейства. Как и лорд Вильям Александер, лорд-казначей, второе лицо в правительстве. А вот старший брат Александера такого права не имел, по крайней мере официально, и Первый Космос-лорд, глядя, как граф Белой Гавани усаживается в кресло, тщетно старался скрыть раздражение.

— Перед тем как начать, сэр Томас, я хотел бы подчеркнуть, что граф Белой Гавани находится здесь по моей просьбе, а не по своей воле. — Выразительный вкрадчивый баритон Кромарти всегда был мощнейшим политическим оружием; его вежливое замечание заставило Капарелли отвести взгляд от Александера-старшего. — Как вы знаете, недавно он по поручению адмирала Вебстера проверял состояние наших приграничных баз. Учитывая сегодняшнюю ситуацию, я подумал, что его присутствие может оказаться весьма полезным.

— Конечно, ваша светлость.

Капарелли и сам понимал, что голос его прозвучал недовольно. И не оттого, что он не любит графа, сказал он себе. Просто — и спорт тут совершенно ни при чем — в присутствии Александера (теперь его чаще называли Белая Гавань) Капарелли невольно чувствовал, что состязается не на своем поле и лезет не в свое дело. А унаследованный Александером графский титул и слава прошлогодней победы в системе Эндикотта только ухудшали ситуацию.

— Благодарю за понимание. — Улыбка Кромарти была столь обаятельна, что Капарелли вдруг почувствовал, что его негодование почти улетучилось. — А сейчас, сэр Томас, могу я услышать ваше заключение?

— Да, сэр. — Капарелли сделал знак Второму Космос-лорду Патриции Гивенс, она контролировала Бюро планирования и Управление разведки Флота. — С вашего разрешения, ваша светлость, вице-адмирал Гивенс доложит нам основные позиции.

— Конечно.

Кромарти переключил внимание на адмирала Гивенс. Та подошла к голостене и включила проекцию огромной звездной карты: граница между Мантикорским Альянсом и Народной Республикой Хевен. Вице-адмирал встала спиной к изображению, лицом к сидящим за столом людям, и достала из кармана световую указку.

— Ваша светлость, леди Морнкрик, лорд Александер…

Она вежливо кивнула по очереди каждому штатскому руководителю и коротко улыбнулась графу Белой Гавани, не приветствуя его по имени. Они были старыми друзьями, коллегами, но Патриция Гивенс имела строгие представления о преданности. Теперь она работала в команде Капарелли, а независимо от пояснений премьер-министра граф сегодня был чужаком.

— Как вы знаете, нам сообщают об инцидентах на всем протяжении границы.

Она нажала кнопку дистанционного управления на световой указке, и позади нее засверкали кроваво-красные точки, образовав опасную, неправильной формы рубиновую линию, полукругом изогнувшуюся вдоль границы Мантикоры.

— Первый инцидент, о котором было доложено, — продолжала Гивенс, переключив световую указку, чтобы выделить одиночный красный огонек, — это уничтожение каравана «Майк-Гольф-девятнадцать» в системе Ельцина. Впрочем, этот инцидент не был первым. Мы узнали о нем раньше только потому, что время перехода от Ельцина до Мантикоры меньше, чем от других точек. Первое известное вторжение на территорию Альянса на самом деле произошло вот здесь, — световая указка двинулась к юго-востоку от Ельцина, — в Кандоре. Девятнадцать дней назад эскадра легких крейсеров, определенно опознанных нашими датчиками как хевенитские, отказалась ответить на запрос о позывных и нарушила границу системы Кандора. Наши местные силы не смогли произвести перехват, и хевениты прошли сквозь внешнюю систему обороны, а также зону ракетного огня одного из командных центров периметра без единого выстрела, а затем ушли, так ничего и не сделав.

Она прокашлялась и снова переместила указку — сначала к северу, а затем к юго-востоку от Ельцина.

— Той же схемы придерживались и здесь, на станции «Кляйн», а затем вот здесь, в системе Цукермана. — Указка коснулась названных пунктов. — Принципиальное отличие одно: на Цукермане силы вторжения имели более тяжелое вооружение, чем остальные, и нанесли ущерб приблизительно на девяносто миллионов долларов, разрушив дистанционно управляемые разведывательные платформы, после чего, подобно остальным, молча развернулись и исчезли.

— Были также и более серьезные происшествия по образцу атаки на «Майк-Гольф-девятнадцать», — продолжила она в напряженной тишине, — но в этих случаях мы не можем со всей определенностью утверждать, что за них несут ответственность хевениты. В случае с Ельциным, например, грейсонский крейсер «Альварес» задействовал всю аппаратуру наблюдения. Записи «Альвареса» оказались неожиданно четкими, учитывая ограниченное время слежения, и наши специалисты внимательно их изучили. — Она замолчала и, почти извиняясь, пожала плечами. — К сожалению, у нас нет ничего, что мы могли бы предъявить международному суду. По следу импеллерных клиньев двигателей можно определенно сказать, что там были один легкий крейсер и два эсминца, а гравитационная эмиссия соответствует кораблям, построенным в Хевене, но другие характеристики — не соответствуют. По моему собственному мнению, а также большинства аналитиков УРФ, это были хевениты, умышленно исказившие опознавательные характеристики, но доказать это невозможно, а НРХ продала достаточное количество кораблей своим разнообразным союзникам, чтобы в изобилии предоставить нам целую кучу других возможных подозреваемых.

Гивенс снова замолчала, взгляд ее карих глаз отяжелел. Затем, наклонив голову, продолжила:

— То же относится к инцидентам на Рамоне, Клеарэвее и Квентине. В каждом из этих случаев мы или наши союзники понесли потери в технике и живой силе, даже не приблизившись к «налетчикам» настолько, чтобы произвести опознание в целях привлечения их к ответственности. Расчет налетов во времени, невозможный без глубокой разведки, был произведен с такой ювелирной точностью, что перехват с нашей стороны был заведомо исключен, и это определенно указывает на участие хевенитов — но, опять же, мы не можем ничего доказать. Так же, как не можем доказать, что тяжелые потери на сторожевых заставах и среди патрульных кораблей Занзибарского халифата объясняются не только военной активностью ЗОФ. Мы не можем доказать, что существует связь между всеми этими событиями и Хевеном, за исключением, конечно, подтвержденной нами причастности хевенитов к инцидентам в Кандоре, у станции «Кляйн» и Цукермане.

— Тем не менее, ваша светлость, — сказала она, глядя в глаза Кромарти, — УРФ*[12] пришло к заключению, что мы имеем дело с целой схемой заранее спланированных и хорошо разработанных провокаций. Расчет времени слишком точен, а операции прошли на слишком большом удалении друг от друга, чтобы речь шла о чем-то другом. А различия между ними нивелируются единой схемой, общей для всех налетов: каждый нанес ущерб или продемонстрировал угрозу тем звездным системам, которые хотя бы раз за последние четыре-пять лет находились в центре противостояния Королевства и Народной Республики. Если предположить, что все налеты спланировали и провели одни и те же люди (а я думаю, мы должны это признать), тогда останется только один подозреваемый — НРХ. Только хевениты имеют ресурсы для организации подобных акций и весомый мотив для провокации.

Темноволосый адмирал выключила указку и вернулась к своему креслу, оставив голограмму включенной. Пока Кромарти, прикрыв глаза, изучал изображение, на несколько секунд воцарилась тишина; затем премьер-министр дернул себя за мочку уха и вздохнул.

— Благодарю вас, адмирал Гивенс. — Он перевел взгляд на Капарелли. — Насколько серьезную угрозу представляют собой эти инциденты, адмирал?

— Сами по себе — не слишком большую. Мучительно сознавать, что вследствие этого погибли люди, но потери могли быть гораздо более серьезными. Наша стратегическая позиция не изменилась. Кроме того, все нападения можно расценить лишь как локальную опасность. Конечно они бы могли захватить Цукерман, если бы захотели, но то их формирование было намного более мощным. чем все остальные.

— Тогда что они замышляют? — спросила баронесса Морнкрик. — Какова цель этой эскапады?

— Они оказывают на нас давление, миледи, — прямо ответил Капарелли. — И намеренно увеличивают прессинг.

— Но в таком случае они играют с огнем, — заметил Вильям Александер.

— Совершенно верно, лорд Александер, — сказала Гивенс. — Обе стороны сейчас укрепляют то, что, как мы знаем, является нашими предвоенными позициями. Мы развили «бункерный» образ мышления по обе стороны границы, а учитывая вызванные им напряженность и подозрительность, противник «играет с огнем».

— Но зачем? — спросил Кромарти. — Что это им даст?

— Адмирал Гивенс? — вымученно пригласил Капарелли, и Гивенс вздохнула.

— Боюсь, ваша светлость, сегодняшние их действия показывают, что Управление разведки Флота ошиблось относительно намерений политического руководства Народной Республики. У моих аналитиков, и у меня лично тоже, сложилось впечатление, что хевы слишком погрязли во внутренних проблемах, чтобы решиться на авантюру за границей. Мы ошиблись, а капитан Хэйл, наш атташе в Хевене, оказался прав. Они активно ищут конфликта — возможно, для того, чтобы отвлечь внимание долистов от внутренних забот и обратить его на внешнего врага.

— Тогда зачем скрывать виновника большинства инцидентов? — спросил Александер.

— Здесь может быть некая двойная хитрость, милорд. Мы знаем, что это они, но не можем этого доказать. Они, вероятно, хотят, чтобы мы якобы беспочвенно обвинили их в агрессии, а затем используют обвинение в пропагандистских целях. Таким образом, они получают двойной эффект: инцидент устраивают они, но мы при этом выглядим как спекулянты, наживающиеся на кризисе.

— Вы думаете, это главный мотив? — спросил Кромарти.

— Слишком мало очевидных фактов, чтобы прояснить ситуацию, сэр, — откровенно призналась Гивенс. — Мы можем только строить предположения, а попытки разгадать намерения врага — лучший путь оказаться в конфронтации, из которой ни одна сторона не сможет выбраться без потерь.

— Тогда что, по вашему мнению, нам нужно делать, адмирал Капарелли?

— У нас есть три основных пути, ваша светлость. — Капарелли расправил плечи и взглянул в глаза премьер-министру. — Первый — это отказаться вести игру по их правилам. Учитывая, что они нанесли удар по нашему торговому судну и уничтожили два боевых корабля, учитывая ущерб, который они нанесли нашим союзникам, я предлагаю увеличить охрану наших конвоев и патрули. Другой вариант: мы можем отказаться от всех ответных действий. Нам не избежать конфронтации, если они действительно ее хотят, но мы в силах заставить их признать, что они добиваются войны. Однако если мы пойдем по этому пути, то добровольно уступим им инициативу. Если они решатся на открытое военное вмешательство, наших сил может не хватить, чтобы предотвратить ущерб. И третий путь — это создать прецедент, которого они ждут: предъявить им формальное обвинение и предупредить, что они будут нести ответственность за любую будущую агрессию. Если мы выберем этот вариант, тогда я и мой штаб должны одновременно укрепить все наиболее важные и — или — находящиеся в наибольшей опасности базы, а также поддержать наших союзников. Такое передислоцирование сил может подчеркнуть факт, что мы серьезно готовимся к столкновению, и одновременно стать частью запланированного усиления наших опорных баз, необходимого, чтобы защищаться в случае нового нарушения границы. И наконец, мы можем осуществлять это самое укрепление, не делая никаких заявлений. Тогда мы согласимся играть на их поле. Они могут по-прежнему заниматься провокациями, но своевременное усиление наших позиций позволит нанести атакующему противнику серьезный урон. Кроме того, мы защитим наших подданных и союзников, а поскольку любой инцидент возможен только в космическом пространстве Альянса, противник едва ли осмелится провозгласить, что мы их преследуем.

— Ясно… — Кромарти перевел взгляд на голограмму и с минуту помолчал. — И какой же путь предпочитаете вы, адмирал? — спросил он наконец.

— Третий, ваша светлость, — ни минуты не сомневался Капарелли. — Как я уже сказал, мы не в силах удержать Хевен от развязывания конфликта, если они действительно его хотят, но я не вижу причин помогать им в этом. Если мы серьезно укрепим наши пограничные отряды, противнику, со своей стороны, придется задействовать более мощные силы. Допустим, они решат пойти по такому пути. Но это с высокой вероятностью равносильно первому шагу к полномасштабной войне. Если их нынешняя цель — лишь отвлечь внимание долистов от недовольства внутри страны, перспектива войны может заставить их отыграть назад. А не отыграют — мы в любом случае укрепим все пограничные флоты, чтобы достойно встретить врага в случае нападения.

— Ясно, — ответил премьер-министр и посмотрел поверх стола на графа Белой Гавани.

На всем протяжении дискуссии адмирал Александер хранил молчание, его задумчивые голубые глаза по очереди изучали каждого говорившего. Он не выказывал желания высказаться, и Кромарти отдавал себе отчет, что, предоставляя ему слово, ставит его в неловкое положение. Но он привел его с собой не для того, чтобы он отмалчивался, поэтому прокашлялся и спросил:

— Какой вариант предпочитаете вы, Белая Гавань?

Глаза Капарелли вспыхнули, он сжал под столом руку в кулак, но промолчал. Только повернулся и посмотрел на Александера.

— Я думаю, — тихо произнес граф, — что перед тем, как мы порекомендуем один из предложенных вариантов, мы могли бы спросить себя: почему НРХ избрала именно такую схему провокаций?

— В смысле? — подталкивал Кромарти.

— Я хочу сказать, что они могли бы достичь такого же уровня напряженности, не распыляя свои силы по всей длине границы, — ответил Белая Гавань по-прежнему спокойным тоном. — Они потревожили нас — или, по меньшей мере, подразнили — на всем протяжении от Минорки до Грендельсбейна, но, за исключением Ельцина, не тронули ни одну из наших узловых станций флота, таких как «Ханкок», Ривспорт или Талбот. Любая из них много важнее, чем какой-нибудь Цукерман или Квентин, однако нарушители и близко не подошли ни к одной такой точке — опять же, за исключением Ельцина. А ведь они не могут не понимать, насколько чувствительной будет для нас угроза этим точкам. Почему?

— Да потому что это узловые станции! — Капарелли заговорил резковато, но заставил себя вернуться к нормальному тону. — Наши мобильные отряды в тех системах намного сильнее. Вот почему они так быстро умотали от Ельцина. Они знают, что, если бы они сунули свой нос глубже — как на Цукерман или Кандор, — мы бы задали им жару.

— Согласен, — кивнул Белая Гавань. — Ну а если у них была другая причина? Особая цель, не просто желание уменьшить риск?

— Приманка… Они хотят, чтобы мы что-то сделали в ответ? — пробормотала Гивенс.

Глаза ее задумчиво прищурились, она повернула кресло, чтобы заново посмотреть на голограмму. Александер снова кивнул:

— Совершенно верно. Как сказал адмирал Капарелли, они, по всей вероятности, не оставили нам другого выбора, как усилить границу. Конечно, они должны понимать, что это увеличивает для них риск в будущих столкновениях… но они также знают, что подкрепление нужно откуда-то взять.

Капарелли расстроенно хмыкнул, глядя на карту, и почувствовал, как его, словно кислотой, обожгло понимание: Белая Гавань, пожалуй, только что попал в десятку… уже который раз!

— Вы предполагаете, что они пытаются подтолкнуть нас к рассредоточению стратегических сил, — решительно произнес он.

— Я говорю, что это возможно. Они понимают, что мы не будем сокращать силы на наших главных пограничных базах. Это означает, что любое значительное подкрепление должно поступить из Флота Метрополии и все, что мы пошлем, скажем, на Грендельсбейн или Минорку, окажется очень далеко от пространства Мантикоры. Если действительно начнется война, то нашим силам потребуется для возвращения почти столько же времени, сколько войскам Народной Республики: расстояние почти одинаково. Вот только наши даже не смогут узнать, что должны спешить домой, пока мы не пошлем к ним курьера с приказом вернуться.

— Но все это имеет смысл, только если они на самом деле хотят начать войну!

В голосе Капарелли появились новые нотки: желание поспорить накладывалось на нежелание поверить, что Хевен спустя столько лет и вправду решился на этот шаг. Однако его глаза говорили, что он согласен с Хэмишем, и после этой запальчивой фразы воцарилось молчание.

— Адмирал Гивенс, — Кромарти наконец прервал тишину, — есть ли данные разведки, подтверждающие гипотезу, о которой говорили адмирал Белой Гавани и сэр Томас?

— Нет, ваша светлость. Но я боюсь, что нет и ничего, чтобы ее опровергнуть. Возможно, некоторые намеки просто похоронены в огромной массе поступающих к нам сведений, но я, конечно, постараюсь их отыскать, если они есть. Даже если Народная Республика готова к полномасштабному нападению, ни один из наших источников в НРХ не успел собрать нужные сведения. Это не означает, что они не делают свое дело. Просто у правительства хевенитов опытная служба госбезопасности, и после полувека завоевательных войн они очень хорошо понимают, какие преимущества дает неожиданное нападение, а у наших людей нет возможности проникнуть им в головы и узнать их мысли.

Второй Космос-лорд еще минуту изучала карту, а потом повернулась к премьер-министру.

— Учитывая все вышесказанное, я все же не думаю, что позволительно игнорировать эту возможность, сэр, — тихо сказала она. — Первый принцип военного анализа заключается в том, чтобы представить себе, какой наибольший ущерб может нанести тебе враг, а затем планировать противодействие, не надеясь, что он откажется от своих намерений.

— Адмирал Гивенс права, ваша светлость. — Капарелли еще злился на Белую Гавань за присутствие на заседании, но чувство справедливости не позволило ему отбросить в сторону доводы графа. — Иногда вы не можете избежать риска в ходе событий, когда речь идет о военных операциях, но осмотрительность — лучшая военная добродетель. Во имя осторожности лучше уж заблуждаться в пессимистических прогнозах, особенно до того, как начнется стрельба.

— Что это означает в отношении развертывания сил? — спросила баронесса Морнкрик.

— Я еще не знаю точно, миледи, — признался Капарелли и непроницаемым взглядом посмотрел на Александера. — Я думаю, никто не будет возражать против того, что вне зависимости от замыслов противника нам необходима по крайней мере частичная перегруппировка сил для укрепления передовой линии обороны, — произнес он невыразительным тоном, и плечи его расслабились, поскольку Белая Гавань решительно кивнул в знак согласия.

— Даже если они добиваются только ограниченного военного конфликта, — продолжал Первый Космос-лорд более естественным тоном, — у нас один выход — наращивать нашу мощь и повышать боевую готовность. В то же время чрезмерная разбросанность нашего флота влечет ничем не оправданный риск. — Он замолчал и, почесав правый висок, пожал плечами. — Я хотел бы серьезно проанализировать состояние наших сил, перед тем как дать официальные рекомендации, ваша светлость, — сказал он премьер-министру. — Права на ошибку у нас почти нет. Корабли стены противника имеют преимущество по численности почти на пятьдесят процентов, а по тоннажу — даже выше. По дредноутам процентное соотношение — в нашу пользу. Вообще большинство наших кораблей лучше однотипных кораблей противника. Но, повторяю, противник превосходит нас в численности кораблей стены. Значит, у нас меньше возможностей для перегруппировки и рассредоточения эскадр флота метрополии, потому что это может ослабить каждую часть в отдельности.

Он вздохнул и покачал головой. Его мощные плечи поникли: он прокручивал в уме неприятные выкладки.

— Если позволите, ваша светлость, я хотел бы попросить адмирала Белой Гавани присоединиться к нам с адмиралом Гивенс в Адмиралтейской Палате. — Прежняя обида не помешала адмиралу пойти на сотрудничество с графом для решения важной задачи. — Мы втроем внимательно рассмотрим ситуацию, и завтра утром я постараюсь представить вам рекомендации..

— Это более чем удовлетворительно, сэр Томас, — ответил Кромарти.

— Тем временем, — произнес тихим голосом Белая Гавань, — думаю, хорошо бы послать приказы о повышении боевой готовности с пояснениями, что за этим стоит, командирам всех наших станций.

Напряжение в комнате снова возросло; Капарелли вздохнул.

— Не вижу другого выхода, — согласился он. — Мне не хотелось бы нагнетать обстановку. У нервного командира гораздо больше шансов допустить ошибку, о которой все мы будем сожалеть… Но они заслуживают нашего доверия… и предупреждения. Учитывая обычную задержку сообщений, мы должны довериться их личной инициативе, а они не смогут принять разумное решение, если мы не предоставим им полную информацию. Я проинструктирую их, чтобы они также были готовы к провокациям и сделали все, что в их силах, сводя к минимуму любую конфронтацию. Но для этого мы должны предупредить их.

— Согласен. И да поможет нам Бог! — тихим голосом произнес премьер-министр.

Глава 12

— Спасибо, Мак. Как всегда, восхитительно, — поблагодарила Хонор стюарда, когда тот разлил вино.

Коммандер Мишель Хенке, сидевшая на другом конце стола, присоединилась к комплиментам, и МакГиннес с улыбкой пожал плечами.

— Что-нибудь еще, мэм?

— Нет, все отлично. — Он начал собирать десертные тарелки, но она махнула рукой. — Оставь их пока, Мак. Я тебя позову.

— Конечно, мэм.

МакГиннес с легким полупоклоном исчез, а Хонор, вздохнув, откинулась на спинку стула.

— Если он будет кормить тебя так каждый вечер, ты скоро станешь похожа на древний докосмический дирижабль, — предупредила ее Хенке, и Хонор рассмеялась.

— Нимиц, может, и станет.

Хонор нежно улыбнулась древесному коту. Тот лежал на животе, растянувшись во всю длину на полке над ее письменным столом и свесив все свои шесть лап. Такое непередаваемое тихое урчание мог издавать только плотно поевший кот, пребывающий в гармонии со всей Вселенной.

— Да и как мне потолстеть? — продолжала она, качая головой. — Пол регулярно швыряет меня по всему залу! Да и адмирал уже измотал!

— Полностью согласна, — горячо подхватила Хенке.

Они обе страдали от бесконечного потока бумажной работы. Мишель хотела сказать что-то еще, но замолчала и с хмурым видом откинулась на спинку стула, поигрывая фужером.

— И все же мы делаем успехи, — заметила Хонор. — Через неделю-другую верфь вернет нам «Нику». Думаю, будет немного легче, когда мы полностью сформируем эскадру в космосе со всеми подразделениями, завершим организационный период и примемся за дело.

— Гм. — Мишель рассеянно кивнула, по-прежнему глядя в фужер с вином, затем подняла голову и неожиданно спросила: — А адмирал Паркс?

— А что с ним?

Тон Хонор стал сдержанным, и Хенке хмыкнула.

— Я случайно выяснила, что ты — единственный капитан флагманского корабля в этой оперативной группе, которого ни разу не пригласили на борт «Грифона» для участия в совещании. Это что, простая оплошность?

— У него не было никакой причины приглашать меня на «Грифон», — недовольно сказала Хонор, и Мишель хмыкнула погромче.

— Довольно странно, когда адмирал не приглашает к себе капитана вновь прибывшего боевого корабля даже для визита вежливости, Хонор. А если этот капитан к тому же капитан флагманского корабля вновь создаваемого подразделения и ее не приглашают ни на одно совещание руководителей эскадры, это становится более чем странным.

— Возможно. — Хонор сделала глоток вина и, вздохнув, отставила бокал в сторону. — Нет, не «возможно». Вначале я думала, что нахожусь в немилости из-за третьего энергоблока, но это предположение утратило смысл неделю назад.

— Верно. Я не знаю, в чем проблема, но очевидно, что она существует. И наши люди начали это замечать. Им не нравится, что адмирал с пренебрежением относится к их капитану.

— Но это не отражается на них! — резко ответила Хонор.

— Они беспокоятся не об этом, — тихо ответила Хенке. Харрингтон недовольно заерзала.

— Но ведь я ничего не могу с этим поделать. Он выше меня по званию, если ты помнишь.

— А ты говорила об этом с адмиралом Сарновым?

— Нет, и даже не собираюсь! Если у адмирала Паркса какие-то проблемы со мной, то это мое дело, а не адмирала Сарнова.

Мишель кивнула. Но не в знак согласия, а просто потому, что не сомневалась в ответе Хонор.

— Тогда что у нас завтра по расписанию? — спросила Хенке.

— Больше тренажеров, — ответила Хонор, соглашаясь переменить тему разговора с едва заметной улыбкой благодарности. — Учения с конвоируемой транспортной колонной. Во-первых, мы должны защитить ее «от налетчиков, действующих в неизвестном составе», а затем развернуться и атаковать их против эскорта из дивизиона дредноутов.

— Ух! Надеюсь, то, что доставит этот «конвой», оправдает наши мучения.

— Солдат, не спрашивай «зачем»! — важно сказала Хонор. Мишель расхохоталась.

— Итак, поскольку завтра нас пригласят совершить великую жертву в честь Родины и Короны, я лучше возьму пример с Нимица и немного посплю.

Мишель начала подниматься, но Хонор жестом остановила ее.

— Что-то еще? — удивленно спросила Мика.

— Вообще-то говоря… — заговорила Хонор, и голос ее прервался. Она опустила глаза на льняную скатерть и стала водить по ней вилкой.

Хенке откинулась на спинку стула, с удивлением наблюдая, как лицо ее командира покрывается яркими красными пятнами.

— Помнишь, когда мне нужен был совет, там, на острове Саганами? — спросила Хонор спустя некоторое время.

— Какой совет? По вычислениям?

— Нет, — еще больше смутилась Хонор. — Личный.

Мика ухитрилась не вытаращить глаза и кивнуть после почти незаметной паузы, вызванной сомнениями. Хонор пожала плечами.

— Даже больше. Речь идет… о вещах, которым я никогда не обучалась, а сейчас хочу научиться.

— Каким вещам? — осторожно спросила Мишель.

— Самым разным!

Хонор снова поразила ее — она издала короткий, почти без выдоха смешок и выронила из рук вилку. Лицо ее все еще пылало, но смех будто разрушил какой-то внутренний барьер. Улыбнувшись, она продолжила.

— В общем, мне нужно помочь с макияжем.

— Макияжем?

Слово — от неожиданности — вырвалось наружу чересчур резко, но Хенке успела подавить в голосе оттенок скептицизма. И обрадовалась, что успела, — заметив блеск в темных глазах Хонор.

— Конечно, в прошлом я в любой момент могла бы обратиться за помощью к маме, она пришла бы в восторг и принялась меня учить… Может, именно в этом и кроется проблема. Она бы решила, что «ледяная дева» наконец растаяла, и только Господь знает, чем бы это закончилось. — Хонор снова засмеялась. — Я тебе никогда не рассказывала, что она хотела мне подарить на выпускной вечер?

— Нет, кажется, не рассказывала, — сказала Хенке, чувствуя, как нарастает внутри удивление. При всей их близости личная жизнь Хонор была защищена крепостными стенами, и, как подозревала Мишель, проникнуть внутрь способен был только Нимиц. Эта Хонор — задыхающаяся, с горящими глазами — была ей совершенно не знакома.

— Она хотела купить мне в Лэндинге вечер с одним из лучших мужских «эскортов». — Хонор покачала головой и захихикала над обалдевшей Мишель. — Неужели не понимаешь? Великовозрастная высоченная деревенская разиня-энсин с меховой шкуркой вместо волос — рядом с очаровательным самцом! Боже, я бы, наверное, умерла! И только представь, что бы подумали соседи, если б увидели нас вместе!

Хенке рассмеялась, представив себе эту картину, потому что Сфинкс, несомненно, был самой целомудренной из всех планет Королевства. На Мантикоре лицензированная профессиональная проституция была фактом жизни. Совсем не обязательно пользоваться ее услугами, но все знали, что «кто-то другой» ими пользуется. На Грифоне куртизанки также не считались исключительным явлением, но на Сфинксе они были поистине чрезвычайно редкими птицами. Но она легко поверила, что Алисон Харрингтон именно так и поступила бы. Мать Хонор была иммигранткой с планеты Беовульф системы Сигмы Дракона, а сексуальные нравы, процветавшие там, могли напугать даже коренного мантикорца, не говоря уж о жителе Сфинкса.

Женщины внимательно посмотрели друг на друга, обе увидели одно и то же: почти дьявольский восторг на лице подруги — и смешки превратились в гомерический хохот. Но потом веселье Хонор пошло на спад, и она, глубоко вздохнув, откинулась на спинку стула.

— Иногда я жалею, что не позволила ей сделать это, — задумчиво сказала она. — Я могла бы довериться ей: она выбрала бы для меня самого лучшего, и, может быть, тогда…

Она замолчала и махнула рукой. Понятно. Мишель знала Хонор уже почти тридцать стандартных лет, и за все это время в ее жизни не было ни одного мужчины. Ни единого намека на какой-нибудь роман! — что казалось еще более странным, если учесть, как легко она сходилась и как близко дружила с офицерами-мужчинами.

А может, и не странно. Хонор, конечно, не считала себя пугалом, но, к сожалению, с юности воспринимала себя как высоченную разиню и лошадь с мордой, вырубленной топором. Конечно, она была не права, но Мишель понимала, как легко ошибиться — в ту или другую сторону, — оценивая собственную внешность. Да еще этот чертов Павел Юнг, единственный мужчина на острове Саганами, проявлявший интерес к мисс гардемарину Харрингтон, — и этот мужчина попытался изнасиловать ее, когда она не ответила на его чувства. Хонор похоронила этот эпизод в памяти, но только Господь знает, как он повлиял на девушку, которая уже поверила, что она безобразна.

И все же Мишель Хенке подозревала, что была еще одна причина, в которой сама Хонор себе отчета не отдавала. Дело было в Нимице. Мика Хенке помнила ту отчаянно одинокую девушку, которую определили ее соседкой по комнате на острове Саганами, но одинокой она была только по отношению к людям. Что бы с ней ни происходило, Хонор всегда твердо знала — и это была не вера, но доказанный факт, — что существует во Вселенной создание, которое любит ее… И создание это было эмпатом. Хенке знала нескольких людей, которых приняли древесные коты, и каждый из них, казалось, требовал от личных отношений больше обычного. Они требовали доверия. Абсолютного, всеохватывающего доверия. Очень немногие человеческие существа способны на такое. Хенке это всегда понимала. Именно поэтому ей так сильно хотелось завоевать дружбу Хонор. Но она ощущала, хоть и смутно, что эта потребность в доверии способна разрушить чувства, более глубокие, чем дружба, потому что спутник древесного кота всегда видел своего партнера-человека насквозь: откровенен ли? достоин откровенности? В каком-то смысле ценой, которую они заплатили за узы, связывавшие их с котами, была некоторая холодность и отчужденность от других людей. Особенно от возлюбленных, с их непостижимой способностью причинять боль.

Кое-кто из людей, принадлежащих древесным котам, решался на короткие случайные связи, намеренно удерживая отношения на самом поверхностном уровне, чтобы не тревожить своих стражей, но для Хонор такой способ был неприемлем. Она не могла так поступить. И, что более важно, она и не смогла бы. Вопреки материнскому влиянию в душе она была слишком сфинксианкой… слишком упрямой и честной.

— Ну, что было, то прошло, — вздохнула Хонор, прерывая размышления. — Я не могу вернуться в прошлое и переделать его, но боюсь, оно лишило меня необходимых навыков, которые другие люди считают естественными. — Хенке заметила, что она дотронулась до левой половины лица, и криво усмехнулась. — Например, макияж.

— Знаешь, на самом деле ты в нем не нуждаешься, — мягко сказала Мишель.

И это была правда. Она никогда не видела, чтобы Хонор красила губы, но это не уменьшало ее яркости и точеной привлекательности.

— Миледи, — со страстью возразила Хонор, то ли смущаясь, то ли смеясь, — мое лицо нуждается в любой помощи, какую вы можете оказать.

— Ты не права, но я не буду с тобой спорить… — Мишель склонила голову набок, слегка улыбнулась. — Надо полагать, ты хочешь, чтобы я помогла тебе восполнить — гм! — пробелы в твоем образовании? — Хонор кивнула, и в глазах Хенке вспыхнула ласковая насмешка. — Или лучше сказать — недостачу в твоем арсенале? — подразнила Мишель и рассмеялась, поскольку Хонор вновь покраснела.

— Всего понемногу, — с достоинством ответила она, собрав все свое самообладание.

— Ну что же… — Мишель задумчиво поджала губы. — Ты знаешь, у нас совершенно разные типажи.

— Что это значит?

— О боже! — простонала Хенке, подняв глаза к небу: какая фантастическая невинность! Какое крайнее невежество в науке кокетства!

Хонор выглядела удивленной, и Мишель замотала головой.

— Значит, так. Доверься мне. Вообще-то моя мать всегда настаивала на том, чтобы все ее дочери в тонкостях овладели искусством охоты за мужчинами. Думаю, я смогу помочь тебе, но для этого мне надо устроить налет на корабельный магазин. Ничего из моей косметики тебе не подходит, это ясно. — Она нахмурилась и мысленно пробежала перечень самого необходимого, потому что в точности ей было известно только одно: в аптечке Виктории косметика отсутствовала напрочь. — Как скоро ты хочешь достичь желаемого результата? — спросила она.

— Примерно в течение недели? — почти нерешительно предположила Хонор, и Хенке, к ее чести, ухитрилась не улыбнуться.

— Думаю, мы справимся. Итак, сегодня четверг? Что ты скажешь, если в будущую среду я отложу свои дела где-нибудь перед ужином и обучу тебя превращаться в ослепительную красавицу?

— В среду?

Хонор снова покраснела. С рассеянным видом она отвела взгляд и принялась внимательно изучать настенный портрет королевы. Мишель пришлось срочно подавить очередной приступ смеха, потому что вот уже шесть недель по средам Хонор регулярно обедала вечером с Полом Тэнкерсли.

— Среда подойдет, — согласилась она через минуту.

— Договорились. А пока что, — Хенке поднялась, — мне понадобится увольнительная, завтра, на несколько часов. Встретимся для обсуждения занятий на тренажерах-имитаторах в шесть тридцать?

— Почему нет? — Хонор, казалось, почувствовала облегчение, заговорив о работе, она медленно отвела глаза от портрета королевы Елизаветы и улыбнулась. — И… спасибо, Мика. Большое спасибо.

— Ну вот еще! Для чего же тогда друзья? — рассмеялась Мишель, затем расправила плечи и щелкнула каблуками, завершая разговор. — С этими словами позвольте откланяться, доброй ночи, мэм.

— Доброй ночи, Мика, — сказала Хонор, и ее улыбка сопровождала коммандера до самого люка.

* * *

— … и я думаю, леди и джентльмены, что это касается практически всех, — сказал Йенси Паркс. — Благодарю вас, и всем доброй ночи.

Собравшиеся офицеры эскадры поднялись и, вежливо кивнув, покинули зал. Все, кроме одного, и Паркс удивленно поднял брови, увидев, что контр-адмирал Марк Сарнов остался в кресле.

— Вы что-то хотите, адмирал? — спросил он.

— Да, сэр, — спокойно ответил Сарнов. — Я могу поговорить с вами? — Он быстро посмотрел на коммодора Капра и капитана Хёрстона, затем снова на Паркса. — Наедине, сэр.

Паркс резко вдохнул. Он чувствовал, что Капра и Хёрстон тоже удивлены. Сарнов говорил скромно и уважительно, но настойчиво, а зеленые глаза были чересчур спокойны. Капра хотел что-то сказать, но адмирал жестом остановил его.

— Венсан, Марк, вы не оставите нас на минуту? Когда мы с адмиралом Сарновым закончим, я присоединюсь к вам в кают-компании и мы продолжим анализ передислокаций.

— Конечно, сэр.

Капра встал, глазами дав знак операционисту флота подняться, и оба вышли из зала. Дверь за ними закрылась. Паркс, откинувшись в кресле, поднял руку открытой ладонью к Сарнову:

— Так о чем вы хотели поговорить со мной, адмирал?

— О капитане Харрингтон, сэр, — ответил Сарнов. Глаза Паркса сузились.

— А что с капитаном Харрингтон? Есть проблемы?

— Не с нею, сэр. Ее работой я доволен. Но есть причина для разговора.

— Вот как?

— Да, сэр. — Сарнов с вызовом встретил взгляд своего командира. — Могу я узнать, сэр, почему капитан Харрингтон — единственный флагманский капитан, ни разу не приглашенный для совещания на борт «Грифона»?

Паркс с невозмутимым выражением лица глубже откинулся назад и забарабанил пальцами по ручке кресла.

— Капитан Харрингтон, — сказал он, выдержав минуту, — была полностью занята возвращением в строй своего корабля и знакомством с обязанностями капитана флагманского корабля, адмирал. И я не видел причин отвлекать ее от неотложных забот для участия в рядовых совещаниях.

— При всем моем уважении, сэр Йенси, я не думаю, что это правда, — сказал Сарнов. Паркс побагровел.

— Вы называете меня лжецом, адмирал Сарнов? — сухо спросил он.

Подчиненный, не отводя глаз, покачал головой.

— Нет, сэр. Возможно, мне следовало сказать так: я не верю тому, что ее плотное расписание — единственная причина, по которой вы лишили ее доверия.

Паркс со свистом втянул воздух сквозь зубы, глаза его заледенели — как и голос:

— Даже если допустить, что это правда, я с трудом понимаю, каким образом мои отношения с капитаном Харрингтон касаются вас, адмирал.

— Она капитан моего флагмана, сэр, и чертовски хороший капитан, сэр, — ответил Сарнов тем же спокойным тоном. — За прошедшие одиннадцать недель она не только освоила свои обязанности по эскадре, к моему полному — абсолютному — удовлетворению, наблюдая одновременно за ремонтом собственного корабля. Она продемонстрировала почти невероятное искусство в тактических маневрах, заслужила уважение всех моих капитанов и взвалила на свои плечи добрую половину забот капитана Корелл. Скажу больше, она выдающийся офицер с огромным опытом, которым мог бы гордиться любой капитан, ей практически нет равных. А исключение Харрингтон из числа участников совещаний оперативной группы может означать только то, что вы не очень доверяете ей.

— Я никогда не говорил и даже не намекал, что не доверяю капитану Харрингтон, — холодно сказал Паркс.

— Наверное, никогда не говорили, сэр, но, вольно или невольно, вы дали это понять.

Паркс выпрямился в кресле, лицо его окаменело. Было ясно, что он в ярости, а в глазах можно было прочесть даже нечто большее, чем ярость, когда он подался вперед, к Сарнову, и сказал:

— Позвольте мне прояснить одну позицию, адмирал. Я не потерплю нарушения субординации. Ясно?

— Я не собирался нарушать субординацию, сэр Йенси. — Обычно мелодичный тенор Сарнова стал плоским, почти болезненно нейтральным, но решительным. — Как командир вверенной мне эскадры линейных крейсеров, находящейся в вашем подчинении, я считаю своим долгом поддерживать своих офицеров. И если я вижу, что с одним из них поступают нечестно или несправедливо, моя обязанность — найти объяснение подобного отношения к нему или к ней.

— Хорошо. — Паркс снова откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри кипит гнев. — В таком случае, адмирал, я буду предельно откровенен. Мне не нравится, что капитан Харрингтон назначена в эту оперативную группу. Видите ли, я не доверяю ее способности размышлять здраво.

— Сэр, при всем моем уважении я не понимаю, как вы может судить о ее здравомыслии, ни разу не повстречавшись с нею.

Правая рука Паркса вцепилась в край стола, в глазах появилось угрожающее выражение.

— Ее личное дело ясно показывает, что она вспыльчива и порывиста, — холодно сказал он. — Она стала личным врагом Клауса Гауптмана, а мне вряд ли надо вам объяснять, насколько влиятелен картель Гауптмана. Или как сложно развивались отношения Гауптмана с флотом на протяжении многих лет. Учитывая напряженность на границе с НРХ, обострять отношения Королевского Флота Мантикоры с Гауптманом — я имею в виду, еще сильнее обострять их — очевидная глупость со стороны любого офицера. Потом, это нарушение субординации после «Василиска», когда через голову адмирала Хэмпхилл она обратилась в Комиссию по развитию вооружения. Все, что она сказала, разумеется, следовало довести до сведения Комиссии, но сделать это в частном порядке и, по крайней мере, хотя бы в минимальном объеме соблюсти военную этику. Определенно, Харрингтон продемонстрировала полное непонимание ситуации, использовав один из самых важных органов власти, чтобы публично поставить в неловкое положение флагманского офицера на службе Короны! Этого ей было мало. Она оскорбила и избила дипломатического представителя правительства Ее Величества на Ельцине. Затем предъявила ультиматум главе дружественного государства. И хотя в ее личном деле нет соответствующей записи, всем известно, что после битвы при «Вороне», если бы ее не удержали силой, она расстреляла бы находящихся под ее охраной военнопленных! Военные заслуги могут быть сколь угодно блестящими, но подобное поведение указывает на хроническую неуравновешенность. Эта женщина — настоящая пороховая бочка, адмирал, и я не хочу, чтобы она находилась под моим командованием!

Паркс разжал руку и откинулся назад, тяжело дыша, но Сарнов не желал уступать ни сантиметра.

— Я не согласен, сэр, — тихо сказал он. — Клаус Гауптман прибыл на «Василиск», чтобы запугать ее и заставить пренебречь долгом офицера Короны. Она отказалась, и только благодаря действиям капитана Харрингтон — за что она и получила вторую высшую награду Королевства «За доблесть» — «Василиск» не принадлежит сейчас Народной Республике. Что касается ее выступления в Комиссии по развитию вооружения, она коснулась только тех вопросов, для обсуждения которых Комиссия ее туда пригласила, и сделала это деликатно и умно. А если выводы Комиссии поставили в затруднительное положение его председателя, то, конечно, это не является ошибкой или виной Харрингтон. На Ельцине, как офицер Ее Величества, — продолжил Сарнов ровным голосом, но его спокойствие никого не могло обмануть, — она оказалась в почти безнадежной ситуации. Ни один разумный человек не станет обвинять ее за неисполнение приказа мистера Хаусмана сдать Грейсон масадцам и Хевену, поскольку приказ был незаконным. Вместо этого она предпочла сражаться, несмотря на численное превосходство противника. Я не одобряю физическую расправу с Хаусманом, но я могу ее понять. А что касается «военнопленных», которых она якобы пыталась убить, то позвольте напомнить вам, что этот самый «военнопленный» был высшим офицером базы «Ворон». Именно он отдал приказ об убийстве, пытках и массовом изнасиловании военнопленных-мантикорцев. При тех обстоятельствах я лично расстрелял бы ублюдка, в отличие от капитана Харрингтон, которая прислушалась к союзникам, отговорившим ее от этого, так что его смогли по закону осудить и приговорить к смерти. Более того, оценка действий капитана Харрингтон правительством Ее Величества совершенно ясна. Позвольте вам напомнить, что она не только возведена в рыцарское достоинство и удостоена звания пэра как графиня Харрингтон, но является единственной иностранкой на Грейсоне, когда-либо представленной за героизм к Звезде Грейсона.

— Графиня! — фыркнул Паркс. — Да это всего-навсего политический жест, чтобы угодить грейсонцам и прибавить веса тем наградам, которыми они ее засыпали!

— Допустим, сэр, это больше, чем простой политический жест, хотя я не отрицаю, что Грейсон он порадовал. Хотя, если бы ей пожаловали титул, положенный почетному гражданину Грейсона и соответствующий размерам ее владений на Грейсоне, графиней ее делать не следовало. Она стала бы герцогиней Харрингтон.

Паркс пристально посмотрел на него и молча прикусил губу. Сарнов был прав, и он понимал это. Младший по рангу адмирал выждал минуту и продолжил:

— Подвожу итоги, сэр. По всем имеющимся сведениям, с теми, кто не устраивал ей провокаций, она всегда была вежлива и учтива. Нет никаких данных о ее небрежном отношении к своим обязанностям. А на ваше высказывание о том, что вы не хотите, чтобы она служила под вашим командованием, я могу сказать только, что рад заполучить такого подчиненного. И если она останется моим флагманским капитаном, то ее положение и заслуги требуют, чтобы к ней относились с должным уважением.

Оба замолчали, и Паркс, видя в глазах Сарнова ультиматум, почувствовал, как медленной, бурлящей лавой в нем поднимается гнев. Избавиться от Харрингтон можно было, только избавившись от Сарнова, и Паркс это понимал. Он знал это с самого начала — с той минуты, когда Адмиралтейство решило назначить к нему обоих и отдало Харрингтон «Нику». Хуже того, Сарнов был вполне способен подать официальный протест, если Паркс попытается уволить Харрингтон, а за исключением ее очевидной неспособности или нежелания обуздывать дурной характер, у него не было никаких оснований для ее увольнения. Особенно если учесть, что Сарнов будет характеризовать соответствие Харрингтон занимаемой должности в исключительно превосходных степенях.

Он бы очень хотел в ответ уволить контр-адмирала за нарушение субординации и отослать обоих, но не мог. Глубоко в душе он понимал, что им движут его собственное самолюбие, гнев и разочарование. Не только потому, что ему придется теперь терпеть Харрингтон, но и потому, что он сам себя загнал в идиотское положение, позволив этому нахальному молодому человеку читать лекции о флотских правилах приличия… и ведь тот был абсолютно прав, черт его побери!

— Хорошо, адмирал Сарнов, — произнес он после бесконечной минуты грозовой тишины, — чего вы хотите от меня?

— Я прошу только, сэр, чтобы капитан Харрингтон пользовалась таким же уважением и таким же доступом к разработке операций нашей группы, какие гарантированы любому другому капитану флагманского корабля, находящегося под вашим командованием.

— Ясно. — Паркс расслабил мышцы, посмотрел на контр-адмирала с явным неудовольствием и вздохнул. — Очень хорошо, адмирал. Я предоставлю капитану Харрингтон возможность доказать мне, что я ошибался на ее счет. И я надеюсь, что ей это удастся. Ради вас обоих.

Глава 13

Три телохранителя президента Гарриса вышли из лифта, чтобы осмотреть коридор. Сам президент, как обычно, терпеливо ждал. Родиться Законодателем, а особенно одним из Гаррисов, означало с рождения быть окруженным служащими Министерства госбезопасности. Он всегда так жил, а с тех пор, как унаследовал президентский пост, охрана стала еще более плотной, те, кто ее обеспечивал, сменились. Благополучие президентов Народной Республики было слишком важным делом, чтобы доверять его гражданам этой самой Республики.

Персонал личной охраны президента набирали из полка наемников с планеты Новая Женева. Солдаты и телохранители на Новой Женеве были высокопрофессиональны, отлично тренированы и отличались преданностью работодателям. Эта преданность была их поистине профессиональным качеством, главной причиной, по которой правительства предпочитали платить высокие гонорары наемникам, а не полагаться на собственных граждан. А тот факт, что и в глазах граждан НРХ, и в своих собственных они были чужаками, совершенно исключал возможность иной точки приложения их лояльности. Никакая сила не могла использовать личную охрану против президента, охранять которого они клялись ценой собственной жизни.

К сожалению, это означало также, что личная охрана не пользовалась особой симпатией силовых структур НРХ, которые полагали (и совершенно справедливо), что использование услуг новоженевцев означает отсутствие доверия со стороны правительства.

Начальник личной охраны Гарриса выслушал по рации доклад наблюдателя — коридор безопасен — и дал знак своему помощнику двигаться дальше. Президент вышел из лифта. Его приветствовал бригадный генерал морской пехоты.

Выражение лица генерала было вежливым, но Гаррис почувствовал, что тот еле сдерживает внутреннюю неприязнь к людям из охраны президента, которые вторглись в его владения. И подумал, что бригадного генерала можно понять. Высокий черный шпиль Октагона, сердца военных операций НРХ, казался крайне неподходящим местом для засады убийцы. С другой стороны, Гаррис готов был стерпеть и более неприятные вещи, чем простая обида флотского офицера, тем более что после убийства Франкеля все звенья МГБ резко ужесточили режим охраны. Но подчеркивать это незачем, и президент протянул генералу руку.

— Добро пожаловать, мистер президент, — немного натянуто сказал офицер.