Эрика выпрямилась на стуле, тут же пожалев о том, что не начала разговор более дружелюбно.

— Да нет, совершенно нет. Я просто сидела и писала и так погрузилась в текст, что подпрыгнула от неожиданности, когда зазвонил телефон, и поэтому я, наверное… Но ты совершенно не мешаешь. Все о\'кей, я хочу сказать…

Эрика шлепнула себя по лбу, когда сообразила, что лепечет, как четырнадцатилетняя девочка. Самое время собраться и придержать гормоны — обхохотаться можно.

— Ну-у, я тут оказался во Фьельбаке и подумал, что, может быть, если ты дома, я мог бы заскочить к тебе ненадолго.

Его голос звучал уверенно, отчетливо, по-мужски, и Эрика почувствовала себя еще глупее — не просто как девочка-подросток, но как девочка-подросток — полная дура. Она посмотрела, что на ней надето. В данную минуту в качестве повседневной одежды на ней был хорошо засаленный тренировочный костюм. Потом Эрика пощупала волосы. Ну да, точно, как она и боялась: на макушке — дыбом, а по бокам, под лентой, торчат во все стороны. Ситуацию можно было охарактеризовать как катастрофическую.

— Эрика, ты слушаешь? — спросил Патрик.

— О да, я слушаю. Мне просто показалось, что связь пропала.

И за последние десять секунд Эрика во второй раз начала колошматить себя по лбу. Святые угодники, он подумает, что ее пыльным мешком из-за угла ударили.

— Алло, Эрика, меня слышно? Алло.

— Ну да, конечно. Ты сюда едешь? Дай мне только минут пятнадцать. Не торопись, потому что мне надо… а-а, о-о… дописать очень важный абзац в книге, вот прямо сейчас надо.

— Ну да, конечно, ясное дело. Но я точно не мешаю? Ну, я хочу сказать, тогда мы увидимся завтра вечером, так что…

— Да нет, совсем нет. Можешь быть уверен. Дай мне только пятнадцать минут.

— О\'кей, тогда увидимся через четверть часа.

Эрика медленно положила трубку и вздохнула. Вздох получился какой-то выжидательный. Сердце у нее колотилось так сильно, что она даже слышала его стук. Патрик едет к ней, Патрик е… И она очнулась, будто кто-то выплеснул ей в лицо ушат холодной воды, и спрыгнула со стула. Он позвонит в дверь через пятнадцать минут, а она выглядит так, словно неделю не мылась и не причесывалась. Она бросилась по лестнице на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки, одновременно умудряясь стаскивать с себя верх тренировочного костюма. В спальне она взялась снимать тренировочные брюки и едва не расквасила себе нос, потому что забыла, что они еще болтаются у нее на щиколотках.

В ванной она быстренько помыла подмышки и возблагодарила про себя небеса за то, что побрила их сегодня утром, когда принимала душ. Дальше духи — чуть-чуть, умеренно, по капельке на запястья, между грудей и на впадинку под горлом. Она почувствовала, какой у нее учащенный пульс. С гардеробом она обошлась довольно грубо. Она его практически выпотрошила, быстро выдергивая вещь за вещью и кидая на кровать. Образовалась изрядная куча. После некоторых колебаний Эрика остановилась на блузке от Филиппа Кейя и черной длинной облегающей юбке до щиколоток. Эрика посмотрела на часы. Осталось десять минут. Опять в ванную. Пудра, тушь, блеск для губ и немножко теней вокруг глаз. Румян не требовалось: она уже покраснела. Результат ее порадовал: лицо выглядело свежим, макияж не бросался в глаза, хотя сама Эрика знала, что год от года ей приходилось краситься все больше и больше.

Снизу с первого этажа послышался звонок в дверь. Она последний раз бросила на себя взгляд в зеркало и в панике увидела, как неоновые лампочки в ванной услужливо подсветили желтовато-голубоватым цветом растрепанный сноп у нее на голове. Она стянула ленту, провела пару раз щеткой по волосам, мазнула гелем, создав видимость сознательной небрежности. В дверь опять позвонили, на этот раз более настойчиво, и она заторопилась вниз, но остановилась на половине лестницы для того, чтобы перевести дух и взять себя в руки. С наиочаровательнейшим выражением, какое она только могла изобразить, Эрика открыла дверь и выдала улыбку.



Да, палец заметно подрагивал, когда Патрик нажимал на кнопку звонка. Несколько раз ему хотелось развернуться, позвонить Эрике, извиниться, сослаться на срочное дело и уехать восвояси. Но машина сама, помимо его воли, выруливала к Сельвику. Патрик очень хорошо помнил, где она живет, и с легкостью вписался в крутой правый поворот к холму у кемпинга, перед подъемом к ее дому. Было темно, как ночью. Уличные фонари уже горели. Они светили достаточно ярко, но все же не помешали Патрику оценить вид на море. Он и без того мог с легкостью представить, как Эрика любит родительский дом, но сейчас еще яснее осознал, какое это для нее будет горе, что она чувствует, зная, что скоро все это потеряет. И Патрик тут же подумал о том, что невозможное невозможно. Что толку в его чувствах к Эрике. Она и Анна продадут дом, а потом Эрике во Фьельбаке делать будет совершенно нечего, она уедет обратно в Стокгольм. Сельский полицейский из Танумсхеде, мягко говоря, не товарищ тусовщикам со Стуреплан.

Патрик позвонил, дверь никто не открыл. Он помедлил и опять нажал на кнопку звонка. Да, он определенно чувствовал, что это пустая затея, но желание заехать к Эрике было первым, о чем он подумал, отъезжая от дома госпожи Петрен. Патрик просто-напросто не смог удержаться и не позвонить ей, зная, что она так близко. Но после того как Эрика ответила и Патрик услышал ее голос, он тут же об этом пожалел. Ему показалось, что он не вовремя: похоже, она очень занята и раздражена. Ну да ладно, что сделано, то сделано, сейчас раскаиваться уже поздно. Патрик стоял и слушал приглушенный дверью звук звонка.

Он услышал, что кто-то спускается вниз по лестнице. Шаги остановились ненадолго, затем стали приближаться: кто-то подходил к двери. Дверь открылась, и там стояла она, широко улыбаясь. У Патрика перехватило дух. Он никогда не понимал, как она ухитряется всегда выглядеть такой свежей. Лицо было чистое, без макияжа, — естественная природная красота, которую он всегда больше всего ценил в женщинах. Карин и в страшном сне не могло присниться появиться на людях ненакрашенной. Но Эрика в его глазах выглядела настолько фантастически здорово, что, по мнению Патрика, никакая косметика ничего не могла прибавить к ее красоте.

Дом был таким же, каким Патрик помнил его с детства. И мебель, и дом постарели, но тем не менее смотрелись очень достойно. Доминировали дерево и белый цвет. Светлая бело-голубая обивка отлично сочеталась с патиной на мебели. Свет от зажженных свечей оживлял зимнюю темноту. В доме было спокойно и свободно. Патрик пошел за Эрикой в кухню.

— Хочешь кофе?

— Да, спасибо. Но сначала — вот что у меня есть. — Патрик протянул пакет с булочками. — Только мне бы хотелось оставить несколько штук для ребят из участка, но я думаю, тут на всех хватит.

Эрика заглянула в пакет и улыбнулась.

— Как я вижу, ты заезжал к госпоже Петрен.

— Ага, и так объелся, что едва шевелюсь.

— Совершенно очаровательная старая дама. Как она тебе?

— Не то слово. Если бы мне было лет девяносто, я бы на ней женился.

Они улыбнулись друг другу.

— Ну, как твои дела?

— Ничего, спасибо, хорошо.

В наступившей паузе оба почувствовали себя очень неловко и заерзали. Эрика наполнила две чашки, остальной кофе вылила в термос.

— Мы сядем на веранде.

Они прихлебывали кофе молча, в тишине, которая уже больше не казалась тягостной, скорее наоборот — приятной. Эрика сидела на плетеном диванчике напротив Патрика. Он кашлянул.

— Как твоя книга?

— Спасибо, хорошо. А как у тебя дела? Как расследование? Продвигается?

Патрик подумал и решил, что расскажет Эрике немного больше, чем должен. Эрика так или иначе уже оказалась замешана в дело, и поэтому Патрик не видел в том никакого вреда.

— На первый взгляд мы, похоже, раскрыли дело. У нас есть задержанный, которого сейчас допрашивают. И есть показания вполне надежного свидетеля.

Эрика наклонилась вперед и с любопытством спросила:

— И кого же задержали?

— Андерса Нильссона.

— Значит, все-таки Андерс Нильссон. Странно. Не похоже. Как-то это все неправильно.

Патрик был вынужден согласиться. Все оказалось слишком просто, и нити оборвались, потому что задержание Андерса Нильссона ничего не объясняло, и они никоим образом не связывались вместе. Но в деле имелись данные экспертизы с места преступления и, кроме того, показания свидетельницы, утверждающей, что Андерс не только находился в доме именно в то время, когда, по всей вероятности, произошло убийство, но также несколько раз возвращался туда, когда она уже лежала мертвая. И все это оставляло очень мало места для сомнений, но тем не менее…

— Да, так что, похоже, сейчас все закончилось. Странно, вроде бы надо чувствовать облегчение, а у меня его нет. Ну а заметка, та заметка, которую я нашла, — об исчезновении Нильса, — ну и как она вписывается в эту картину с Андерсом в роли убийцы?

Патрик пожал плечами и широко развел руки.

— Ну, вообще-то, Эрика, я не знаю. Не знаю. Может быть, это вообще не имеет ничего общего с убийством. Знаешь, как бывает, — чистой воды совпадение. И тогда нет совершенно никакого резона продолжать в этом копаться. Похоже, что Александра забрала свои секреты с собой в могилу.

— А ребенок, которого она ждала, он что — от Андерса?

— А кто его знает: Андерса, Хенрика… Ты можешь гадать, я могу гадать, а толку? Но все же интересно — что этих двоих связывало. Мягко говоря, не слишком подходящая пара. В принципе, конечно, ничего необычного: люди сходятся, люди расходятся. Но Александра Вийкнер и Андерс Нильссон… Я хочу сказать, мне вообще непонятно, как кто-то мог захотеть оказаться в одной постели с Андерсом Нильссоном. А тут — Александра Вийкнер. Я хочу сказать, такая красотка, что с ума сойти можно, — по-другому, наверное, и не скажешь.

На секунду Патрику показалось, будто Эрика чуть сдвинула брови и на ее лбу обозначилась морщинка, но в следующую секунду она уже исчезла. И перед ним опять Эрика, вежливая, приветливая, как всегда. Наверное, ему просто показалось. Едва она открыла рот, собираясь, по-видимому, что-то сказать, как из прихожей послышалась фирменная мелодия компании «Домашнее мороженое». Оба — и Патрик, и Эрика — поднялись.

— Это мой мобильник. Извини, я на минуту.

И Патрик понесся в прихожую, чтобы успеть ответить, покопался в кармане куртки, достал телефон.

— Патрик Хедстрём. Хм… Хорошо. Я понимаю. Мы опять на нуле. Да-да, я знаю. А, он так сказал. Да, никогда не знаешь, как оно выйдет. О\'кей, комиссар. До свидания. — Патрик со щелчком закрыл крышку мобильного телефона и повернулся к Эрике. — Давай надевай куртку — поедем немного прокатимся.

— И куда же?

Эрика вопросительно посмотрела на Патрика, с кофейной чашкой, застывшей на полпути ко рту.

— У нас появились новые данные насчет Андерса. Похоже, мы должны исключить его из списка подозреваемых.

— Ах так! А куда нам надо ехать?

— И ты, и я — мы оба чувствовали, что здесь что-то не вытанцовывается. Ты нашла статью об исчезновении Нильса в доме Алекс. Может быть, там еще есть что поискать.

— Но вы же уже осматривали дом.

— Так-то оно так, но я не уверен, что мы искали то, что надо. И потом — мне хочется кое-что проверить. Давай, поехали.

Патрик решительно направился к двери; Эрика накинула куртку и поспешила следом.

* * *

Дом был маленький и порядком потрепанный. Она вообще не понимала, как люди могут так жить. Как можно выносить такую серость, такую безрадостность, такую нищету. Но так, должно быть, устроен мир: одни богатые, а другие бедные. И она поблагодарила свою счастливую звезду за то, что принадлежит к первой, а уж никак не ко второй категории. Уж кто-кто, а она родилась, чтобы стать богатой, бедность ей никак не подходила. Дамы вроде нее появляются на этом свете для того, чтобы одеваться в меха и бриллианты.

Женщина, открывшая ей дверь после настойчивого стука, явно никогда не держала в руках настоящих бриллиантов. Она вся была какая-то серо-коричневая. Нелли неодобрительно посмотрела на вытертую кофту Веры и на шершавые пальцы, сжимавшие эту кофту на груди. Вера ничего не сказала, она просто молча стояла в дверях, и Нелли, неприязненно оглядевшись вокруг, была вынуждена в итоге сказать:

— Ну, так ты собираешься меня пригласить в дом или мы будем тут стоять целый день? Насколько я понимаю, ни ты, ни я не горим желанием, чтобы кто-нибудь из соседей видел меня?

Вера по-прежнему не произнесла ни слова, но отступила в сторону, чтобы Нелли могла войти в прихожую.

— Нам, похоже, надо поговорить. Нам обеим, не правда ли? — И Нелли принялась элегантно стягивать с себя перчатки, которые всегда носила вне дома, и еще раз неодобрительно посмотрела вокруг.

Прихожая, гостиная, кухня и маленькая спальня. Вера шла следом, опустив глаза. Комнаты были темными и скучными. Лучшие времена обоев миновали давным-давно, и никто не удосужился снять линолеум, чтобы обнажить деревянный пол, как это обычно делали в таких старых домах. Но при всем при том все было очень опрятно и сияло чистотой. Ни пылинки по углам — чистейшая, гнетущая безнадежность, пронизывающая дом снизу доверху. Нелли аккуратно присела на самый краешек старого кресла с ушастыми подголовниками. Вполне непринужденно, будто именно она была хозяйкой дома, она жестом указала Вере на диванчик, позволяя присесть. Вера смиренно покорилась и села, тоже на самый краешек, и замерла, но ее руки нервно ерзали по коленям.

— Сейчас особенно важно, чтобы мы продолжали молчать. Ты это понимаешь?

Нелли не столько спрашивала, сколько приказывала. Вера кивнула, не поднимая глаз.

— Положа руку на сердце, не могу сказать, что сильно сожалею о том, что случилось с Александрой. Она получила то, чего заслуживала. И, как я полагаю, в этом ты со мной согласна. Я всегда знала, что рано или поздно эта шлюха плохо кончит.

Вера отреагировала на заявление Нелли, бросив на нее быстрый взгляд, но продолжала сидеть тихо. Нелли ощущала откровенное презрение к этой побитой жизнью, безрадостной женщине, в которой не осталось ни воли, ни желания, — типичный рабочий класс с вечно склоненной головой. Не то чтобы Нелли считала, что должно быть по-другому, она просто не могла не презирать этих людей. На самом деле ее больше всего раздражало, что она обязана Вере Нильссон. Что поделаешь: если надо платить — значит, надо платить. Она пришла убедиться, что Вера будет молчать. Так было раньше, так должно быть и впредь.

— Конечно, все это очень неприятно, но все получилось так, как оно получилось, и сейчас как никогда важно, чтобы мы не принимали поспешных решений. Все должно остаться как прежде. Мы не в силах изменить прошлое, и незачем вытаскивать скелет из шкафа и перетряхивать грязное белье. — Нелли открыла свою сумочку, достала белый конверт и положила его на стол. — Вот тебе тут немного, чтоб пополнить кассу. На вот, возьми.

Нелли подвинула конверт к Вере. Вера посмотрела на него, но брать не стала.

— Я сожалею о том, что так все вышло с Андерсом. Но, может быть, все не так плохо, ему это скорее на пользу. Я хочу сказать, что в тюрьме выпивку особо не раздобудешь.

Нелли тут же поняла, что не просто позволила себе лишнее, а перегнула палку. Вера медленно поднялась с дивана и дрожащим пальцем указала на дверь:

— Вон!

— Да нет, Верочка, ты все неправильно поняла…

— Вон из моего дома! Андерс не должен был попасть в тюрьму. А ты забирай свои вонючие окаянные деньги и проваливай в ад, ты, ведьма драная. Я-то хорошо знаю, из какой помойки ты вылезла. И хоть ты бочку духов на себя вылей, все равно от тебя дерьмом воняет.

Нелли попятилась, видя в глазах Веры неприкрытую ненависть. Вера сжала руки в кулаки и стояла выпрямившись, в упор глядя на Нелли. Казалось, все ее тело дрожит от накопившейся за долгие годы злобы. В ней не осталось и следа былого подобострастия, и Нелли в этой ситуации стало очень неуютно. Но если она сейчас ответит, то тем самым поставит себя на один уровень с Верой, окажется ей ровней. По мнению Нелли, она всего лишь назвала вещи своими именами. Как плохо люди переносят правду. Нелли заторопилась к двери.

— Проваливай отсюда и больше не показывайся.

Вера решительно выставила ее из дома, но прежде чем захлопнуть дверь, она швырнула наружу конверт. И Нелли пришлось наклониться и шарить по крыльцу, чтобы поднять его. Пятьдесят тысяч — не такая сумма, чтобы оставить ее валяться на земле. Она почувствовала себя униженной, особенно когда увидела, как раздвинулись занавески в соседнем доме и оттуда наблюдали, как Нелли копошится в грязи. Ну да ничего, Вера будет посговорчивее, когда останется без денег и Нелли не захочет нанимать ее на работу. В любом случае ее работа в доме Лоренсов определенно закончена. А больше-то Вере податься, пожалуй, и некуда. Нелли была уверена, что Вера свое получит и ей придется на коленях ползти за пособием. Никто и никогда не оскорблял ее безнаказанно.

* * *

Он чувствовал себя как водолаз. Руки и ноги отяжелели и не хотели сгибаться после ночи на нарах в камере. Голова никакая, словно ватой набитая, с бодуна. Андерс оглядел свою квартиру. Пол грязнющий — полицейские здорово натоптали своими сапогами. Но ему на это наплевать. Немного грязи в углу — не то, о чем стоит беспокоиться.

Он вытянул из холодильника шестизарядную упаковку крепкого пива и плюхнулся спиной на матрас. Андерс оперся на левый локоть, правой рукой открыл банку, жадно присосался к ней и большими глотками выпил пиво до последней капли. Он швырнул банку, она описала дугу и с металлическим грохотом приземлилась в противоположном углу комнаты. Больше всего на свете он хотел только одного — уйти отсюда. Андерс притих, лежа на матрасе и скрестив руки за головой. Его глаза неподвижно и невидяще смотрели в потолок, когда он начал погружаться в воспоминания о давно ушедших временах. Только там, в прошлом, он время от времени находил душевную радость. Но в те не столь уж частые минуты, когда он предавался воспоминаниям о лучших временах, его сердце щемило с какой-то неслыханной силой. Андерса просто поражало, как время может ощущаться сразу таким далеким и таким близким.

В его памяти всегда светило солнце. Под босыми ногами всегда теплый асфальт, и губы все время соленые от купания в море. Странно, но он никогда не мог вспомнить ничего, кроме лета. Никаких зим, никаких облачных дней, никакого дождя. Только солнце на ясном голубом небе и легкий бриз, слегка шевелящий гладь моря.

Александра в легких летних платьях, которые облепляли ее ноги. Волосы, которые она не стригла, и поэтому они ниспадали прямо по всей спине. Иногда он чувствовал ее запах настолько сильно, что он застревал в ноздрях, щекотал их и вызывал не то тоску, не то ожидание. Клубника, соленая вода, шампунь «Тимотей», иногда примешивался запах пота, но ничуть не неприятный, когда они гнали на велосипедах как сумасшедшие или наперегонки карабкались на гору, пока и руки и ноги не начинало сводить от напряжения. Потом они лежали на спине на вершине Ведде, вытянув ноги в сторону моря и скрестив руки на животе. Александра — в середине, между ними, с рассыпавшимися волосами и глазами, устремленными в небо. В редкие, особо дорогие минуты она брала их за руки, и тогда казалось, что их не трое, а они одно целое.

Они изо всех сил старались, чтобы вместе их никто никогда не видел, иначе бы магия пропала, разразилась бы реальность и нельзя было бы больше не замечать действительности, от которой они любой ценой старались держаться подальше. Эта дурацкая, тоскливая действительность не имела ничего общего с утопающим в солнечном свете миром мечты, который они могли построить, когда были вместе. Они никогда не говорили о действительности. Вместо этого они наполняли свои дни обычными забавами и простыми разговорами. Их ничто не могло поссорить по-настоящему. И они легко делали вид, что неуязвимы, непобедимы, недосягаемы. Каждый из них сам по себе был ничем, а вместе они были три мушкетера.

Взрослых они воспринимали как нечто обозначавшееся какими-то призрачными образами по краям сознания — своего рода статистами, которые крутились вокруг в каком-то своем мире, никак не трогая их. Эта массовка шевелила губами, но беззвучно, они жестикулировали, проявлялась какая-то мимика, но эти бессмысленные движения ничего не значили и не имели к ним никакого отношения.

Андерс лежал, погруженный в воспоминания, но все же ему пришлось потихонечку начать выплывать из своей полудремотной кататонии. Мать-природа постучалась в мочевой пузырь и, к его неудовольствию, вынудила его встать и решить эту проблему. Над унитазом висело пыльное и заплеванное зеркало. Встав перед ним, чтобы отлить, он посмотрел в него и в первый раз за много лет увидел себя со стороны глазами других людей. Волосы были жирные и косматые, лицо бледное, нездоровое, кожа какая-то серая, а годы общения с пьянью с непременными потасовками оставили пару брешей в его зубах, отчего он выглядел старше, чем на самом деле. Решение пришло ему в голову еще до того, как он на самом деле осознал, что собирается делать. И, неторопливо застегивая ширинку на джинсах, он додумывал свой следующий шаг. Его глаза светились решимостью, когда он вошел в кухню. Он полазил по ящикам и нашел большой кухонный нож, вытер о штанину, вернулся в комнату и начал методично снимать картины со стен. Одну за одной — результат многолетней работы. Он хранил у себя только те картины, которыми был доволен. Другие он продал, потому что в его глазах они не имели никакой ценности. А сейчас нож резал холст — картину за картиной. Он делал свое дело неторопливо, твердой рукой разрезая картины на тонкие полоски до тех пор, пока они не превращались в ворох непонятного серпантина. Резать холсты оказалось неожиданно трудно, и, когда он закончил, у него на лбу выступили капли пота. Комната выглядела как какой-то калейдоскоп. Лоскуты покрывали весь пол, а опустевшие рамы кричали, как беззубые пасти. Он удовлетворенно огляделся.

* * *

— А откуда вы знаете, что это не Андерс убил Алекс?

— Одна девчонка, которая живет на одной лестничной площадке с Андерсом, видела, как он пришел домой без каких-то семь, а Алекс говорила с мамой в четверть седьмого. Он никак за такое короткое время не успел бы туда вернуться. И это означает, что свидетельство Дагмар Петрен говорит нам только о том, что он заходил в дом, когда Александра была еще жива.

— Но отпечаток пальца и его след, который вы нашли в ванной, — с ними тогда что?

— Они никак не доказывают, что он ее убил, а только то, что он побывал в доме после ее смерти. В любом случае этого явно недостаточно, чтобы продолжать держать его в камере. Мелльберг, ясное дело, собирается его опять арестовать, потому что совершенно уверен в его причастности. Но до лучших времен вынужден его отпустить, в противном случае ему любой адвокат подаст протест. Я все время подозревал, что в деле с Андерсом что-то не так, а сейчас в этом убедился. Конечно, Андерса никоим образом не исключили из списка подозреваемых, но появился большой вопросительный знак, так что ясно, что надо расследование продолжать и искать дальше.

— А зачем мы едем в дом Александры, что ты там думаешь найти? — спросила Эрика.

— Точно не знаю, но мне надо получше разобраться и понять для себя, как все это произошло.

— Биргит сказала, что Алекс спешила закончить с ней разговор, потому что к ней кто-то пришел. А если не Андерс, то кто же тогда?

— Ну да, в том-то и вопрос.

По мнению Эрики, Патрик ехал слишком быстро, и она крепко вцепилась в ручку над дверцей. Ей показалось, что он пропустит поворот направо возле яхт-клуба, но он, не снижая скорости, повернул в самую последнюю секунду, как гонщик, едва не прихватив с собой кусок забора.

— Ты что, боишься, что дом куда-нибудь денется, если мы будем ехать помедленнее? — Эрика измученно улыбнулась.

— Ой, извини, я немного увлекся.

Он притормозил и поехал медленнее, и последний отрезок дороги к дому Алекс Эрика ехала уже, не держась за ручку. Она по-прежнему не вполне понимала, зачем он взял ее с собой, но ничего не имела против, а скорее, даже обрадовалась — может быть, у нее прибавится материала для книги.

Патрик остановился перед дверью, у него на лице появилось глупое выражение.

— Я не подумал, что у меня нет ключа. Боюсь, мы не попадем внутрь. Мне почему-то кажется, что Мелльберг не поймет, если одного из его подчиненных застукают, когда он будет вылезать из окна чужого дома.

Эрика глубоко вздохнула, наклонилась и пощупала под ковриком. Широко улыбаясь, она показала Патрику ключ, потом открыла дверь и впустила его первым. Кто-то позаботился об отоплении, и сейчас температура внутри была значительно выше, чем снаружи, за дверью. Они сняли с себя куртки и положили на перила лестницы, ведущей на второй этаж.

— Ну и что мы сейчас будем делать?

Эрика скрестила руки и вопросительно смотрела на Патрика.

— После четверти седьмого, когда Алекс поговорила по телефону со своей мамой, она каким-то образом приняла кучу снотворного. Нет никаких признаков взлома: это, по всей вероятности, означает, что она хорошо знала визитера. И этот гость потом получил возможность напичкать ее снотворным. А каким образом он ухитрился это провернуть? Значит, они должны были либо есть, либо пить что-нибудь вместе.

Патрик расхаживал туда-сюда по гостиной, размышляя вслух. Эрика сидела на диване и с интересом внимала.

— Итак, факты. — Патрик остановился и поднял указательный палец. — У нас есть заключение патологоанатома о содержимом ее желудка, так что мы знаем, что она ела в последний раз. Что съела Александра в вечер своей смерти? Готовую рыбу из магазина и сидр. В мусорном ведре осталась упаковка от рыбных полуфабрикатов «Финдус», а на кухонном столе — пустая бутылка из-под сидра. Но вот что примечательно и интересно: в холодильнике лежали два хороших куска говяжьего филе, а в духовке — картофель-полуфабрикат, но духовку так никто и не включил, и он остался сырым. На кухонном столе стояла также открытая бутылка белого вина, в которой приблизительно полтора децилитра[15] отсутствовало. Это соответствует примерно одному бокалу. — И Патрик показал высоту такого бокала с помощью большого и указательного пальцев.

— Но ведь в желудке Александры не было никакого вина.

Эрика заинтересованно наклонилась вперед и поставила локти на колени.

— Нет, точно не было. Чтобы не навредить ребенку, она наверняка пила сидр, а не вино. Но вопрос в том, кто пил вино.

— А посуда какая-нибудь осталась?

— Да, одна тарелка, одна вилка, один нож с остатками рыбы. Потом еще два бокала, оба немытые. На одном бокале найдено много отпечатков пальцев — все принадлежат Александре; что касается второго бокала, то, напротив, — на нем не оказалось ни одного отпечатка.

Патрик опять перестал маршировать по комнате и сел в кресло напротив Эрики, вытянув перед собой длинные ноги и сложив руки на животе.

— Значит, кто-то стер отпечатки пальцев с бокала?

Эрика почувствовала себя фантастически умной, сидя и слушая выводы Патрика. Он вел себя достаточно тактично и не пытался делать вид, будто не думал об этом раньше.

— Да, похоже, так. Хотя мы и не нашли никаких следов снотворного ни в одном из бокалов, могу предположить, что снотворное было в сидре. Но почему она ела рыбу от «Финдус» одна, в то время как у нее на кухне ждало своего часа отличное говяжье филе на двоих? Да, это, конечно, тоже вопрос. Почему женщина, вместо того чтобы есть отличный ужин, запихивает в себя всякую ерунду?

— Да потому, что она планировала романтический ужин на двоих, но ее ненаглядный не пришел.

— Да, я тоже так полагаю. Она ждала и ждала, а потом в конце концов поднялась, залезла в холодильник и перекусила первым, что попалось под руку. Я ее вполне понимаю: не очень здорово сидеть и есть говяжье филе в одиночку. Но ведь сюда приходил Андерс. Так что она ждала не его. А что ты думаешь насчет отца ребенка?

— Да, похоже, что это самое вероятное. Настоящая трагедия: вот она тут приготовила ужин, положила вино охлаждаться, может, чтобы отпраздновать новость о ребенке, что мне понятно, а он не приходит. Она сидит здесь и ждет, ждет. Вопрос только в том, кто же все-таки пришел.

— Отца ребенка мы не можем полностью исключить. Он просто мог прийти поздно.

— Да, это правильно, но более чем грустно. Если бы только эти стены могли говорить. — И Эрика выразительно огляделась вокруг.

Это была очень красивая комната. Она казалась новой и свежей. В воздухе еще витал легкий запах краски, цвет стен был одним из любимых у Эрики — светло-голубой, с легким оттенком серого. Белые оконные рамы, очень светлая, гармонирующая со стенами мебель. Мягкий свет придавал комнате какую-то умиротворенную обстановку. И Эрике захотелось откинуть голову на спинку дивана и закрыть глаза. Такой диван она уже видела раньше в Стокгольме, в «Хаусе» — большой, мягкий и в то же время упругий. Но с ее доходами она могла о таком только мечтать. Новая мебель соседствовала с антикварной в подобранном с большим вкусом сочетании. Антиквариат Александра наверняка раздобыла, когда занималась реставрацией дома в Гётеборге. Антикварная мебель была по большей части густавианского стиля, что Эрика смогла определить благодаря ИКЕА. Она давно облизывалась на предмет купить себе пару подобных вещей из новоделов ИКЕА. Эрика с завистью вздохнула, но потом все-таки вспомнила, для чего они здесь. Она завидовала мертвой.

— Значит, по твоим словам, получается, что кто-то, кого она знала, пришел сюда — ее любовник или кто-то еще. Они вместе выпили по стаканчику, и этот кто-то положил снотворное Александре в сидр.

— Ну да, это наиболее вероятный сценарий.

— Ну а потом, что было потом, как она оказалась в ванне?

Эрика поудобнее устроилась на диване и осмелилась положить ноги на журнальный столик. Да, она просто обязана подсобрать деньжат на такой диван. На секунду ей пришла в голову мысль, что после того, как они продадут дом, она сможет купить все, что захочет. Эрика заставила себя выбросить эти мысли из головы.

— Я так думаю, убийца подождал, пока Александра заснет, раздел ее, а потом потащил в ванную комнату.

— А почему ты считаешь, что убийца ее тащил, а не перенес в ванную?

— Потому что патологоанатом нашел у нее совершенно ясно указывающие на это повреждения на пятках и синяки под мышками. — Патрик резко встал с кресла и с надеждой посмотрел на Эрику. — Я могу попробовать одну вещь?

Эрика насторожилась и сказала с некоторой долей подозрения:

— Смотря что ты собираешься пробовать.

— Я подумал, что ты, может быть, сыграешь роль жертвы.

— Да ну! Ну, большое тебе спасибо. Ты считаешь, что моих актерских талантов на это хватит?

Она засмеялась и встала, готовая участвовать в эксперименте.

— Нет-нет, сиди, где сидишь. Скорее всего, это случилось здесь, и Алекс заснула на диване. Так что, будь добра, падай и изобрази бесчувственное тело.

Эрика поморщилась, но изо всех сил взялась изображать бессознательное состояние. Когда Патрик начал ее тащить с дивана, она приоткрыла один глаз и спросила:

— Надеюсь, ты не собираешься меня раздевать?

— Да нет, конечно нет, я не собирался, да я и не думал, я хочу сказать… — бормотал Патрик, одновременно заливаясь краской.

— Да успокойся ты, я просто пошутила. Валяй, убивай дальше.

Патрик стащил ее с дивана и положил на пол. Для этого ему пришлось немного сдвинуть журнальный столик. Он попробовал волочить ее по полу, держа за руки. Но получалось не очень. Тогда он ухватил ее под мышки и потащил дальше, в направлении ванной комнаты. Эрика тут же подумала о своем весе: Патрику, наверное, сейчас кажется, что она тянет примерно так на полтонны. Она взялась было помогать, чтобы облегчить ему задачу и не казаться такой тяжелой, но Патрик сказал, что все в порядке, и попросил этого не делать. Ох, ну почему она себя вовремя не приструнила и не посидела на диете последние несколько недель. Откровенно говоря, она много раз пыталась начать худеть, но потом благополучно срывалась и опять баловала себя. В довершение всего ее блузка стала задираться и вылезла из юбки. Следом за ней из юбки показалась комбинация. Эрика попробовала надуть живот, чтобы это хозяйство не вылезало дальше, но идея оказалась невыполнима, потому что тогда не получалось дышать.

Она почувствовала под собой холодный кафель ванной комнаты, ее передернуло, но скорее не от холода. Патрик подтащил Эрику дальше, к ванне, опустил ее на кафель, полюбовался зрелищем и произнес:

— Ну да, примерно так все и происходило. Довольно тяжело, но вполне возможно. Александра весила меньше тебя.

«Ну, спасибо тебе за это», — подумала Эрика, лежа на полу и пытаясь натянуть блузку на живот.

— Теперь убийце оставалось положить ее в ванну.

Но только он взялся за ноги Эрики, она воспротивилась и быстро поднялась.

— Нет, не пойдет. Это уже не со мной. Я более чем уверена, что ты меня никакими силами не засунешь в ванну, где лежала мертвая Александра. И для одного дня мне синяков вполне достаточно.

Патрик был немного разочарован, но принял возражения Эрики. Они оставили ванную и опять пошли в гостиную.

— После того как убийца положил Алекс в ванну, остальное не представляло сложностей. Плевое дело — включить воду и пару раз полоснуть бритвой по рукам. Лезвия он достал из шкафчика в ванной, там их целый пакет. Затем… Затем он принялся убирать за собой следы: разбираться с бокалами и стирать везде свои отпечатки пальцев. А в это время Александра истекала кровью и умирала в ванне. Да, очень и очень хладнокровно.

— А отопление — оно же не работало, когда она приехала во Фьельбаку.

— Да, выходит так. В этом нам повезло: было бы много труднее исследовать тело, если бы оно пролежало неделю при комнатной температуре. К примеру, в этом случае отпечаток пальца Андерса мы бы просто не смогли идентифицировать.

Эрика содрогнулась. Мысль о том, как отпечаток мог появиться на мертвом теле, показалась ей чересчур жуткой. Они вместе осмотрели остальную часть дома. В прошлый раз таинственный визитер неожиданно прервал Эрику, поэтому сейчас она неторопливо и более тщательно осмотрела спальню Александры и Хенрика. Ничего особенного она не нашла, но у нее вновь появилось отчетливое ощущение, будто что-то пропало, чего-то не хватает, и ее до смерти раздражало, что она не может вспомнить, что именно. Она рассказала об этом Патрику, и он расстроился не меньше самой Эрики. К своему удовольствию и удовлетворению, Эрика увидела на лице Патрика неприкрытое беспокойство за нее, когда она рассказала ему о неизвестном — по-видимому, злоумышленнике и о том, как она пряталась в гардеробе.

Патрик глубоко вздохнул, присел на край здоровенной кровати с балдахином и попробовал помочь Эрике выудить из памяти выпавший фрагмент.

— Так, это могло быть что-то маленькое или большое?

— Не знаю, Патрик. Но скорее всего, маленькое, иначе я бы быстро заметила. Как по-твоему? Мне почему-то кажется, что, если бы отсюда пропала кровать, я бы на это все-таки обратила внимание.

Эрика улыбнулась и присела рядом с ним.

— Так, значит, здесь, в комнате. Но примерно где в комнате: возле двери, рядом с кроватью, на комоде?

Патрик вертел в руках маленький кожаный ярлычок, который нашел на ночном столике Александры. Он был похож на слегка потрепанную эмблему какого-то клуба с выжженной неровным, словно детским, почерком надписью «Д.Т.М. 1976». На обратной стороне виднелось несколько темных капель, очень похожих на старую, давно высохшую кровь. Патрик подумал: откуда это здесь взялось?

— Да не знаю я, Патрик, где и что это было. Если б знала, то не ломала бы сейчас голову и не чесала в затылке.

Она украдкой посмотрела на его профиль и отметила про себя, какие у него чудесные длинные ресницы. И щетина на лице совершенно замечательная, как раз такая, чтобы можно было кожей почувствовать ее шершавость, но не настолько длинная, чтобы неприятно колоться. И Эрика тут же подумала: а как бы ей это понравилось?

— Что такое, у меня что-нибудь на лице? — И Патрик начал энергично вытирать рот.

Эрика быстро отвела глаза, чтобы Патрик не заметил, как она его разглядывает.

— Да ничего, ерунда. Всего лишь крошка шоколада, ты ее уже снял.

Они посидели молча.

— Ну да ладно. Что скажешь? Похоже, нам здесь больше нечего делать. Как по-твоему? — спросила Эрика.

— Да, похоже, нечего. Только, Эрика, ради бога, сразу же позвони мне, если вспомнишь, что отсюда пропало. Если это было важно настолько, чтобы прийти сюда и забрать, это должно быть безусловно важным и для расследования.

Они аккуратно заперли дверь за собой, и Эрика положила ключ на место, под дверной коврик.

— Тебя обратно отвезти?

— Да нет, Патрик, спасибо. Мне хочется пройтись.

— Хорошо, но тогда увидимся завтра вечером.

Патрик переминался на крыльце и чувствовал себя неуклюжим пятнадцатилетним пацаном.

— Да, я буду ждать тебя в восемь часов, и чтоб приехал голодный.

— Попробую, но не обещаю. По крайней мере, сейчас мне кажется, что я больше ни разу в жизни есть не захочу.

Патрик рассмеялся, похлопывая себя по животу и кивая в сторону дома Дагмар Петрен прямо через дорогу. Эрика улыбалась и махала рукой Патрику, когда он отъезжал от дома в своем «вольво». И, стоя сейчас здесь, во дворе, перед домом Александры, Эрика уже с нетерпением ожидала завтрашнего дня, чувствуя неуверенность, боязнь, да и, что уж говорить, откровенный страх. Она направилась к дому, но не успела сделать и несколько шагов, как вдруг остановилась и пошла обратно. Ее внезапно осенило. Надо убедиться, пока она не забыла. Эрика решительно двинулась обратно к дому Александры, достала из-под коврика ключ, стряхнула снег с ботинок и вошла внутрь. Что сделает женщина, которая сидит и ждет своего мужчину к романтическому ужину, а он все не идет и не идет? Да, черт возьми, ясное дело, она ему позвонит. И Эрика молилась про себя, чтобы у Александры был современный телефон, а не модная, но старая «кобра»[16] или пуще того — какой-нибудь бакелитовый[17] реликт сороковых годов. Эрике повезло: новенький «Доро» висел на стене в кухне. Дрожащей рукой она нажала на кнопку вызова последнего набранного номера и скрестила пальцы на удачу, надеясь, что телефоном после смерти Александры никто не пользовался.

Эрика держала трубку и слушала гудки. После седьмого сигнала она уже совсем было собралась положить трубку, но внезапно включилась переадресация, и сработал автоответчик мобильного телефона. Она прослушала сообщение и положила трубку еще до того, как пискнул сигнал записи. С бледным лицом Эрика смотрела на телефон. Она буквально слышала, как кусочки головоломки, щелкая, складываются у нее в голове. Внезапно до Эрики дошло: теперь она точно знала, что пропало из спальни.

* * *

Мелльберг кипел, его душила злоба. Он, словно фурия, носился по полицейскому участку. У всего персонала возникло одно общее желание — залезть под стол и сидеть там. Но все-таки они были взрослые люди, и поэтому им пришлось промучиться целый день, стоически перенося ругань и издевательства их сиятельства. Больше всех досталось Аннике, и хотя со времени воцарения Мелльберга она уже ко многому привыкла и приобрела толстую, ороговевшую кожу, тем не менее на этот раз у нее на глаза навернулись слезы. Где-то около четырех ей стало совсем невмоготу, и она сочла, что с нее более чем достаточно. Она ушла с работы, остановилась у «Консума», купила большое ведерко мороженого, пришла домой, села перед телевизором, включила «Гламур» и расплакалась. Слезы текли по ее щекам и капали в мороженое. Да, тот еще вышел денек.

Больше всего Мелльберга бесило то, что ему пришлось выпустить Андерса Нильссона из камеры. Он чувствовал и был убежден до мозга костей, что Алекс Вийкнер убил именно Андерс и что если бы ему, Мелльбергу, удалось с глазу на глаз побеседовать с Андерсом, то он бы обязательно выжал из него правду. А вместо этого он вынужден был отпустить Андерса на свободу из-за того, что какой-то гребаный свидетель видел, как Андерс пришел домой как раз перед самым началом «Разделенных миров» по телику. А это значило, что Андерс в семь часов находился дома в своей квартире, а Александра разговаривала с Биргит в четверть седьмого.

И потом еще этот, молодой да ранний, — Патрик Хедстрём. Вбил себе в голову всякую хреновину насчет того, что Андерс Нильссон ни при чем и что, дескать, ее убил какой-то таинственный неизвестный. Нет, чушь собачья. За годы работы в полиции Мелльберг пришел к выводу, что, как правило, все очень просто — никаких там скрытых мотивов, сложных комбинаций и тайных сговоров. Только подонки, которые портят жизнь уважаемым гражданам. Найди подонка — и ты найдешь преступника. Это был Мелльбергов modus operandi.[18]

Он набрал номер мобильного телефона Патрика Хедстрёма.

— Где тебя, твою мать, носит? — осведомился Мелльберг, пренебрегая вежливостью. — Что ты там сидишь, в пупке ковыряешь? А мы тут, в участке, между прочим, работаем сверхурочно. Я не уверен, что ты знаком с таким явлением, как сверхурочная работа, а если нет, может, оно тебе и ни к чему, и я легко могу тебя избавить от этих проблем раз и навсегда. По крайней мере, здесь, в нашем участке.

Мелльбергу сильно полегчало, когда он якобы осадил Патрика и поставил его на место. «Их всех надо держать на коротком поводке, а то чересчур петушатся и слишком громко кукарекают».

— Я хочу, чтобы ты съездил и поговорил со свидетельницей, которая видела, как Андерс пришел домой в семь часов. Ты надави на нее посильнее — глядишь, может, что-нибудь и выжмешь. Да, вот так вот. Лети мухой, прямо сейчас.

Он грохнул трубкой и с удовольствием подумал о том, как удачно сложилась его жизнь, о том, что он ставит раком других и они разгребают за него дерьмо. Жизнь показалась Мелльбергу много светлее. Он откинулся на стуле, открыл верхний ящик и вытащил пакет шоколадных булочек. Короткими, сарделькообразными пальцами он вынул булочку и целиком запихал в рот. Когда он дожевывал первую, вторая была уже наготове. Если человек надрывается на работе, как Мелльберг, то он заслуживает награды.

* * *

Патрик уже повернул к Танумсхеде возле Греббестад, когда ему позвонил Мелльберг. Он доехал до развилки около фьельбакского гольф-клуба и развернулся. Патрик тяжело вздохнул. Близился вечер, а у него еще оставалась куча дел в участке. Наверное, ему не стоило так долго оставаться во Фьельбаке, но он не мог не воспользоваться возможностью повидаться с Эрикой — это было сильнее его. Его тянуло к ней как магнитом, и Патрику пришлось приложить массу усилий, чтобы оторваться от Эрики. Патрик еще раз глубоко вздохнул. А закончится все, судя по всему, вполне определенным образом. Он не так давно оправился от потери Карин, а сейчас на всех парах несется к новому разочарованию. Да, прямо мазохист какой-то. Ему понадобился где-то год, чтобы прийти в себя после развода, и много ночей он сидел перед телевизором, тупо уставившись в экран, где крутили полицейские сериалы вроде «Крутого Уокера» или «Миссия невыполнима». Смотреть ТВ-шоп было и то лучше, чем лежать одному в большой кровати, ворочаться с боку на бок и представлять себе Карин в постели с другим мужчиной, как в какой-нибудь поганой мыльной опере. Но притягательность, которая была в Карин в самом начале их отношений, не шла ни в какое сравнение с тем, что он чувствовал к Эрике. Простая логика ясно подсказывала ему, что, соответственно, и боль, и разочарование тоже не пойдут ни в какое сравнение с прежними.

Как обычно, Патрик ехал слишком быстро. Вот уже последние крутые повороты перед Фьельбакой. Все это дело здорово действовало ему на нервы. Патрик срывал раздражение на машине и несся вовсю, подъезжая к последнему повороту перед холмом, возле которого в свое время стояла старая силосная башня. Потом ее снесли и понастроили домов и прибрежных вилл, стилизованных под старину. Их стоимость колебалась где-то в районе двух миллионов за дом, и Патрик не переставал удивляться: сколько же у людей денег, раз они могут позволить себе купить летний дом за такую цену.

Внезапно перед ним оказался мотоциклист. Патрик здорово струхнул, если не запаниковал, сердце упало, но он успел притормозить. Еще бы чуть-чуть — и все. Патрик посмотрел в зеркало заднего вида и с облегчением увидел, что мотоциклист крепко сидит в седле и с ним ничего не случилось. Он поехал дальше мимо площадки для мини-гольфа к перекрестку возле бензозаправки. Там свернул налево к многоквартирному дому. Патрик в очередной раз отметил про себя, что дом не просто некрасивый, а омерзительный. Типичная бело-коричневая постройка шестидесятых годов, которую плюхнули, как здоровенную квадратную колоду, возле южного въезда во Фьельбаку. Патрик много раз задавался вопросом, как архитектор дошел до жизни такой, в чем же была его задумка. Похоже, он поставил перед собой цель построить дом уродливый настолько, насколько возможно, в порядке эксперимента, а может, архитектору вообще на все было наплевать. Ну да, вполне очевидный результат общегосударственной программы шестидесятых годов «Жилье для всех», жалко только, что они не додумались до девиза «Красивое жилье для всех».

Он остановился на парковке перед домом и пошел к первому подъезду.

Квартира номер пять. Лестничная площадка Андерса, и здесь же живет свидетель Ени Росен. Вот ее дверь. Они оба жили здесь, на третьем этаже. Патрик запыхался, поднимаясь наверх, и в очередной раз подумал, что последнее время он слишком мало двигается и злоупотребляет едой всухомятку. Не то чтобы он был каким-то великим атлетом, но так паршиво, как сейчас, он себя раньше никогда не чувствовал.

Патрик остановился на секунду перед дверью Андерса и прислушался: ни единого звука. Либо его нет дома, либо он уже насосался и лежит в отключке. Дверь Андерса находилась слева от лестницы, дверь Ени — справа, прямо напротив квартиры Андерса. Она поменяла стандартную табличку на двери на собственную, из дерева, со старательно выписанными именами «Ени и Макс Росен» в рамочке, украшенной розочками. Следовательно, она замужем.

Ени позвонила в полицейский участок сегодня рано утром и рассказала о том, что видела. Патрик надеялся, что она все еще дома. Когда вчера, после задержания Андерса, они звонили ей в дверь, никого не было дома, но Патрик оставил визитную карточку с просьбой позвонить в полицейский участок. Поэтому о времени возвращения Андерса домой в пятницу вечером они узнали только сегодня.

Звонок еще не успел отзвенеть, как тут же, вторя ему, в квартире раздался истошный детский крик. За дверью послышались шаги, кто-то вышел в прихожую, и Патрик скорее почувствовал, чем увидел, что его рассматривают в глазок. Потом загремела цепочка, и дверь открылась.

— Да?

В дверях стояла женщина, держащая на руках ребенка примерно годовалого возраста. Она была очень худенькая, с сильно обесцвеченными волосами. Судя по непрокрашенным корням волос, их естественный цвет был чем-то средним между темно-русым и черным, что только подтверждали карие глаза Ени. На ее лице не было следов косметики, и оно выглядело усталым. На ней были старые тренировочные штаны с вытянувшимися коленями и майка со здоровенной надписью «Адидас» на груди.

— Ени Росен?

— Да, это я. А в чем дело?

— Меня зовут Патрик Хедстрём. Я из полиции. Ты нам звонила утром, и я бы хотел с тобой немного поговорить относительно твоего заявления.

Патрик говорил, понизив голос, чтобы его не услышали в квартире рядом.

— Проходи. — Ени отступила в сторону и пропустила его внутрь.

Войдя, Патрик огляделся: он стоял в маленькой квартире, типичной «однушке». И мог с уверенностью сказать, что мужчин здесь нет — во всяком случае, ни одного мужчины старше одного года. Квартира олицетворяла собой какое-то розовое сумасшествие: все было в розах. Коврики, салфетки, шторы, лампы — в общем, все. Бантики и розеточки пользовались здесь не меньшей популярностью и разместились на лампах и абажурах в изрядном изобилии и даже сверх того. На стенах висели картинки, по-видимому, соответствующие романтическому духу обитателей: пасторально-пастельные женские лица с летающими вокруг птичками. Над кроватью был изображен плачущий ребенок.

Они сели на диван с белой кожаной обивкой, и, слава богу, на этот раз Патрику не предложили кофе. Сегодня он кофе уже обпился. Ени посадила ребенка на колени, но он выкрутился из рук, сполз на пол и нетвердо зашагал. Патрик прикинул, сколько ей может быть лет. Похоже было, что она едва вышла из подросткового возраста. Он дал бы ей не больше восемнадцати. Но он знал, что в маленьких поселках вроде Фьельбаки считается вполне обычной вещью, когда женщине еще и двадцати лет не стукнуло, а у нее уже один или два ребенка. Ени назвала ребенка Макс, и Патрик сделал закономерный вывод, что отец с ними не живет. Тоже вполне обычная вещь. Слишком молодые родители частенько предпочитают не обременять себя заботами о детях. Он достал блокнот.

— Так, это было в пятницу, пятница — двадцать пятое, две недели назад. И ты тогда видела, как Андерс Нильссон пришел домой без чего-то семь. А почему ты уверена в том, что семи часов еще не было?

— Я никогда не пропускаю, когда по телевизору показывают «Разделенные миры». Они начинаются ровно в семь часов, но чуть раньше я услышала, как за дверью кто-то шарахается. Должна сказать, я к этому уже привыкла: у Андерса все время полно народу. Местная пьянь приходит к нему в любое время дня и ночи, а если не алкаши, то полиция. Я на всякий случай подошла к двери, посмотрела в глазок и увидела его. Я уж и раньше насмотрелась на него пьяного, но в этот раз он был вообще в лоскуты. Его так шарахало, что он в дверь попасть не мог, но потом все-таки ввалился. А тут как раз пошла заставка к «Разделенным мирам», и я побежала к телевизору.

Она нервно теребила длинную светлую прядь. Патрик обратил внимание, что ногти Ени подстрижены настолько коротко, что остатки лака на них почти незаметны.

Макс целеустремленно трудился над тем, чтобы обогнуть журнальный столик, затем двинулся в направлении Патрика и с триумфальным видом уткнулся ему в колени.

— На ручки, на ручки, — пролепетал Макс, и Патрик вопросительно посмотрел на Ени.

— Да, подними его, ему это очень нравится.

Патрик посадил довольного мальчика на колени и дал ему брелок со своими ключами. Макс засиял. Он во весь рот улыбнулся Патрику, и тот увидел два передних зуба, совсем крохотных, как рисовые зернышки. Патрик не удержался от того, чтобы не улыбнуться мальчику в ответ. Что-то у него в груди дрогнуло. Если бы все сложилось по-другому, то тогда, наверное, у него на коленях сидел бы его собственный ребенок. Патрик бережно погладил Макса по пушистой голове.

— Сколько ему?

— Одиннадцать месяцев. Должна сказать, с ним не соскучишься.

Лицо Ени светилось гордостью, когда она смотрела на сына. Патрик подумал о том, какая она милая, если не обращать внимания на то, насколько она вымотанная, и пригляделся. Патрик с трудом мог себе представить, насколько, должно быть, сложно быть матерью-одиночкой в ее возрасте. Ей бы сейчас вовсю тусоваться с друзьями и подругами, а вместо этого она проводит вечера, меняя пеленки и занимаясь домашними делами. Как бы для пущей интересности Ени не без кокетства достала из пачки на журнальном столике сигарету и закурила. Она затянулась глубоко, с явным удовольствием и потом, вопросительно взглянув на Патрика, подвинула к нему пачку. Он отрицательно покачал головой. Патрик считал совершенно неправильным курить в комнате, где находится маленький ребенок, но, в конце концов, это было ее дело, а уж никак не Патрика. Патрик никогда не мог понять, что за удовольствие сидеть и вдыхать в себя такую жуткую гадость, как сигаретный дым.

— А он не мог прийти домой, а потом опять выйти?

— В этом доме такие стены, что, когда на соседнем этаже чихнут, мне здесь «будь здоров» сказать хочется. Мы все тут железно знаем, кто пришел, кто ушел, к кому и когда. Я совершенно уверена, что потом Андерс не выходил.

Патрик понял, что ничего нового он больше не узнает, и спросил просто из любопытства:

— А как ты реагировала, когда услышала, что Андерса подозревают в убийстве?

— Это полная чушь.

Она глубоко затянулась и колечками выпустила дым. Патрик с трудом удержался, чтобы не напомнить ей о вреде пассивного курения. У него на коленях сидел Макс, всецело занятый тем, что грыз ключи Патрика. Он крепко держал их в своих маленьких пухлых ручках и поглядывал наверх, на Патрика, как бы благодаря за такую замечательную игрушку. Ени продолжила:

— Конечно, Андерс — опустившееся отребье. Но он никому не делает вреда. Он спокойный. Время от времени он ко мне заходит стрельнуть сигарету, и один черт — что он пьяный, что трезвый — он всегда спокойный. Он иногда сидит с Максом, когда мне надо выйти в магазин. Но конечно, только если он трезвый, а иначе никак. — Она потушила сигарету о переполненную пепельницу. — И на самом деле зла в местных алкашах нет — несчастные опустившиеся люди, которые пропивают свою жизнь. Единственно, кому они делают плохо, — так это самим себе.

Она встряхнула головой, отбрасывая назад прядь упавших на лицо волос, и опять потянулась за сигаретной пачкой. Ее пальцы были желтые от никотина. И очередную сигарету она закурила с ничуть не меньшим удовольствием, чем предыдущую. Патрик почувствовал, что она его уже обкурила, и подумал, что, пожалуй, ему пора уходить.

Макс насупился, когда Патрик снял его с коленей и передал Ени.

— Спасибо за помощь. Мы, конечно, обратимся к вам еще раз и оформим ваши показания по всей форме.

— Да, я буду здесь, я практически все время дома.

Сигарета лежала в пепельнице, и дым от нее тянулся прямо к лицу Макса, который обеспокоенно поблескивал глазками. Он продолжал крепко сжимать ключи. Макс поглядывал на Патрика, как бы предостерегая от попыток их забрать. Патрик осторожно потянул ключи к себе, но рисовые зубки оказались неожиданно сильными. Вдобавок Патрику было трудно ухватиться за брелок, но он все же попробовал потянуть немного сильнее и получил в ответ недовольное хныканье. Привычная к подобным ситуациям, Ени приняла решительные меры, ей удалось добыть ключи, и она протянула их Патрику. Макс завопил во все горло, выражая свое неудовольствие всеми доступными ему средствами. Патрик, осторожно держа брелок большим и указательным пальцами, попробовал вытереть его о штанину, прежде чем класть обратно в карман.

Ени и хныкающий Макс проводили его до двери. Последнее, что он видел, прежде чем она захлопнулась, были крупные слезы, которые текли по круглым щекам мальчика. Что-то в сердце Патрика опять дрогнуло.

* * *

Теперь дом был для него слишком велик. Хенрик переходил из комнаты в комнату. Все в доме напоминало ему об Александре, каждый выпестованный ею с любовью сантиметр. Хенрику иногда казалось, что она выходила замуж не за него, а за дом. Их отношения приняли по-настоящему серьезный характер только после того, как он привез ее сюда, домой. Ему же все стало ясно с самого начала, с самого первого момента, когда он познакомился с ней в университете, на вечеринке для иностранных студентов. Высокая и светлая, вокруг нее была какая-то аура недоступности, что привлекло его в ней больше, чем что-либо другое и кто-либо другой за всю его жизнь. Он никогда и ничего не желал так сильно, как Алекс. А Хенрик привык получать все, что хотел. Его родители всегда были слишком заняты своей собственной жизнью, но никогда и ничего для него не жалели.

Время, не занятое делами и управлением предприятием, полностью уходило у них на бесконечные светские рауты, благотворительные балы, коктейль-пати, ужины с деловыми партнерами. Обычно Хенрик оставался дома с няней, и он помнил ее лучше, чем собственную маму. В памяти от матери у него остались только запах ее духов и поцелуи, когда она прощалась с ним, торопливо убегая на очередную светскую вечеринку. Но родители пытались как-то ему это компенсировать, и Хенрику достаточно было только ткнуть пальцем, и он незамедлительно получал все, что хотел. Конечно, исполнение желаний — это здорово и приятно, но ни одна вещь никогда не заменит тепла и счастья. Это все равно что пытаться убедить себя и окружающих в том, что твоя моська круче слона.

Первый раз в жизни, когда Хенрик встретился с Алекс, он не мог просто указать пальцем и попросить. Она была недоступная и непостижимая — и потому неотразимая. Целеустремленно и настойчиво он взялся за ней ухаживать: комплименты, розы, ужины, подарки — все пошло в ход. Может быть, без особого желания, но она принимала эти ухаживания, которые вели к браку. Она не возражала открыто, да и он никогда не мог и не смог заставить ее сделать что-то против ее воли — скорее, ей было безразлично. Но только после того первого лета, когда они вошли сюда, в этот дом на Сере, Александра стала проявлять какую-то активность в их отношениях. Она стала отвечать на его ухаживания с новым интересом, а он чувствовал себя счастливым, как никогда в жизни. Они поженились в Швеции, тем же самым летом, всего через два месяца после того, как познакомились, потом опять вернулись во Францию, потому что им оставалось учиться еще год и предстояло сдать экзамены, а потом благополучно переехали сюда, на Серё.

Возвращаясь мыслями назад, в прошлое, Хенрик понимал, что он видел Александру действительно счастливой, когда она занималась домом. Он сел в большое честерфилдовское кресло в библиотеке, откинул голову на спинку и закрыл глаза. Чувствуя под рукой упругую неподатливость кожи, он провел пальцем по старой складке. Сценки из жизни с Алекс прокручивались у него в памяти, как старый бесконечный фильм. Чаще всего он вспоминал ее изменчивую улыбку, всегда такую разную. Когда она находила что-нибудь из мебели — именно то, что искала и что, по ее мнению, наиболее подходило для дома, — или когда она шпателем снимала кусок обоев и находила под ними старые, оставшиеся со времени постройки, тогда она улыбалась широко и открыто. Когда он целовал ее в шею, или гладил по щеке, или говорил о том, как сильно он ее любит, она тоже иногда улыбалась, но только иногда. Улыбалась той улыбкой, которую он ненавидел, — отсутствующей, отстраненной, улыбкой чужого человека. А потом всегда отворачивалась и уходила, а он каждый раз чувствовал, как ее тайна копошится в ней, как клубок змей.

Он никогда ее не спрашивал из чистого страха. Он боялся, что спровоцирует своего рода цепную реакцию, и страшился возможных конечных последствий. Он хотел одного — чтобы она, по крайней мере, физически была рядом. Хенрик все же надеялся, что в один прекрасный день она повернется к нему. Он боялся рискнуть, потому что в этом случае мог потерять все. Для него было важно знать, что у него есть хотя бы часть. Даже малюсенькой частицы Александры было много — так сильно он ее любил.

Он поглядел вокруг на книжные полки. Книги, которые закрывали стены от пола до потолка и которые Александра так увлеченно разыскивала в антикварных магазинах Гётеборга, стояли напоказ. Он ни одного раза не мог вспомнить ее читающей, разве что давным-давно — учебники в университете. Но может быть ей хватало своих собственных переживаний и болей, и она не хотела читать о других.

Самым трудным было принять известие о ребенке. Как только Хенрик заговаривал о ребенке, Александра отнекивалась: она не хотела, чтобы ребенок появлялся на свет, устроенный так, как этот.

Он принял это как мужчина и отлично понимал, что Александра так упорно ездит во Фьельбаку каждые выходные совсем не для того, чтобы отшельничать в одиночестве. Но он мог жить с этим. Их совместная интимная жизнь благополучно завершилась больше года назад, но с этим он мог жить тоже. Со временем он даже, наверное, научится жить с ее смертью. Но Хенрик никак не мог принять то, что она хотела выносить ребенка от другого мужчины, никак не от него. Это стало его проклятием, кошмаром, который преследовал Хенрика по ночам. Его прошибал пот, он крутился с боку на бок под простынями в безнадежных попытках заснуть. У Хенрика появились темные круги под глазами, и он похудел на несколько килограммов. Он чувствовал себя резиновой лентой, которую растягивают, растягивают и растягивают, чтобы рано или поздно она перешла предел своей упругости и с треском лопнула. Хенрика переполняло горе, но до сих пор он не позволил себе ни слезинки. А сейчас Хенрик Вийкнер наклонился, закрыл лицо руками и заплакал.

Глава

05

Ни обвинения, ни ругань не трогали его. Что такое несколько часов оскорблений по сравнению с длящимся годами чувством вины? Что такое несколько часов оскорблений по сравнению с жизнью без его ледяной принцессы?

Он рассмеялся жалкой попытке переиначить вину на свой лад. Зачем? Этого больше не нужно. А раз причин для этого больше нет, то у него ничего не получится.

Но, может быть, она была права. Может быть, действительно пришел день расплаты. В отличие от нее он знал, что его судья придет, но он не будет из плоти и крови. То единственное, что могло осудить его, было не человеком, но обладало душой. «То единственное, что может судить меня, должно видеть мою душу», — подумал он.

Странно и удивительно, как абсолютно противоположные чувства смешиваются и создают совершенно новые ощущения. Любовь и ненависть превратились в безразличие, мстительность и всепрощение — в решимость, нежность и горечь стали скорбью — такой великой, что сломает любого. Ему она всегда казалась необыкновенным сочетанием света и тьмы — двуликий Янус, который одновременно судил и прощал. Иногда она покрывала его горячими поцелуями, несмотря на всю его отвратительность, а иногда поносила и ненавидела его — по той же самой причине. В противоположностях нет ни воли, ни движения.

В последний раз, когда он видел ее, любовь заполняла его больше, чем когда-либо прежде. Наконец она полностью была его. Она принадлежала ему целиком. Он владел ею так, как хотел, — он мог ее любить, он мог ее ненавидеть. Никогда, больше уже никогда она не сможет ответить на его любовь безразличием.

Раньше любить ее было словно любить тайну — страдающую, прозрачную, фосфоресцирующую загадку. В последний раз, когда он видел ее, загадка потеряла свою таинственность, осталась только плоть. От этого она стала доступнее. В первый раз в жизни он понял, что смог наконец почувствовать, кем она была. Он дотронулся до ее заледеневшего тела и почувствовал ее душу, которая еще не оставила свою промерзшую тюрьму. Никогда прежде он не любил ее так сильно, как тогда. А теперь настала пора встретить судьбу — лицом к лицу. Он надеялся, что судьба будет к нему милостива, но сам в это не верил.

* * *

Ее разбудил телефонный звонок. Ну неужели люди не могут звонить в какое-нибудь нормальное время!

— Эрика.

— Привет, это Анна.

Голос Анны прозвучал выжидательно. «Ну еще бы, так и должно быть», — подумала Эрика.

— Привет.

Эрика не собиралась облегчать Анне задачу.

— Ну и как у тебя дела? — продолжила Анна, ступая на скользкую почву.

— Спасибо, хорошо. А как ты?

— Вполне нормально. Как продвигается книга?

— Да по-разному — то лучше, то хуже. Но, во всяком случае, дело понемногу идет. С детьми все в порядке?

Эрика изо всех сил старалась продолжать беседу в светском тоне.

— Эмма сильно простудилась, у Адриана были колики, но сейчас полегче. Так что теперь, по крайней мере, ночью удается поспать хотя бы несколько часов.

Анна посмеялась, но Эрике показалось, что в ее смехе слышна горечь. Они обе помолчали какое-то время.

— Нам необходимо поговорить о наших делах с домом.

— Да, согласна. Я тоже так считаю. Теперь настала очередь Эрики для горечи.

— Мы должны его продать, Эрика. Если ты не можешь выкупить дом, то мы просто обязаны его продать.

Эрика ничего не ответила, и Анна нервно затараторила:

— Лукас поговорил с маклером, и тот считает, что мы можем поднять цену за дом до трех миллионов. Три миллиона, Эрика. Ты понимаешь, что это такое? Это значит, что ты получишь полтора миллиона в качестве своей доли и сможешь писать в тишине и покое. Тебе не придется больше экономить и ни о чем не надо будет заботиться. Я знаю, что тебе приходится нелегко и своим писательством ты едва сводишь концы с концами. Но что ты вообще получаешь за книги? Две тысячи, три тысячи — в любом случае не очень много, разве не так? И как ты не понимаешь, Эрика, что это и твой шанс тоже. Ты ведь всегда говорила, что хочешь заняться настоящей литературой, а с этими деньгами у тебя наконец появится время. Маклер считает, что нам имеет смысл подождать по крайней мере до апреля-мая. Он говорит, что тогда спрос будет наиболее высоким. А сама продажа, и он в этом совершенно уверен, займет неделю, максимум — две. Ты ведь понимаешь, что мы просто должны так поступить. Понимаешь или нет?

В голосе Анны прозвучала мольба, но у Эрики не было ни малейшего желания сочувствовать ей. После произошедшего накануне она с трудом смогла уснуть, думала и ворочалась полночи и ощущала сейчас по большей части разочарование и недовольство собой.

— Нет, я, Анна, этого не понимаю. Это же дом наших родителей, мы здесь выросли. Мама и папа купили его, когда поженились. Они любили этот дом, и я, Анна, его тоже люблю. Ты не должна так поступать.

— Но деньги…

— Да наплевать мне на деньги. Я нормально жила до сих пор и буду жить нормально.

Эмоции переполняли Эрику, ее голос дрожал.

— Но, Эрика, ты ведь должна понимать, что не сможешь запретить мне продавать дом, если я этого хочу. Половина дома в любом случае моя.

— Ты знаешь, если бы я хоть чуть-чуть верила, что это действительно ты хочешь продать дом, то мне, конечно, было бы очень и очень горько, но я бы приняла твое решение. Но проблема заключается в том, что я опять слышу не твои слова, а кое-кого еще. Дом хочет продать Лукас, а не ты. И я спрашиваю в очередной раз: а ты сама знаешь, чего хочешь? Ты сама знаешь? — Эрика не стала дожидаться ответа Анны. — А я никогда не соглашусь с тем, чтобы моей жизнью руководил Лукас Максвелл. Твой муж — полное дерьмо. А тебе лучше бы поднять свою задницу, приехать сюда — чем скорее, тем лучше — и помочь мне с папиными и мамиными вещами. Я тут уже которую неделю горбачусь, а еще и половины не сделала. Разве, по-твоему, справедливо, что я должна все взвалить на себя? А если ты так безумно занята, что не можешь оторваться от плиты, и не в состоянии помочь мне с тем, что осталось после родителей, тогда неплохо бы тебе поразмыслить, как ты собираешься жить дальше.