Уже много часов не смолкали удары кирки. Узкий проход, пробитый несколько дней назад, постепенно превращался в галерею, по которой спокойно мог пройти человек, хотя и в согнутом положении. Как только начинало смеркаться, десятка два мужчин и женщин принималось за этот труд. Сейчас было уже поздно, и работа продолжалась при свете факелов. Совершенный в белой мантии и камзоле с гербом стоял у входа в галерею. Один из Добрых Мужей стоял на посту у входа в главный двор. Другой ходил дозором вокруг крепости. Проходя мимо галереи, он ненадолго приостановился.
— Нет, не доверяю я им, — сказал он Совершенному. — Не надо было их звать!
— Мы сами пробивали ход неделю за неделей, и казалось, что это никогда не кончится. А сейчас мы уже почти у цели. Сейчас они нам нужны. А там будет видно.
Из прохода вышла девушка. Она несла полную корзину земли и камушков. Мимо старших она прошла, не взглянув на них: она опустила голову в знак то ли почтения, то ли покорности. Пройдя еще несколько шагов, она выкинула содержимое корзины на склон горы и с пустой корзинкой вернулась обратно в подземный ход.
— Видишь, — сказал Совершенный, — даже непреклонная Филиппа вернулась в общий строй. Я уже давно научился справляться с упрямцами. Поверь, совсем не всегда нужно прибегать к силе. Психологическое давление, если правильно его направить, может творить чудеса.
— А потом, вы думаете, они вернутся к себе домой как ни в чем не бывало?
Совершенный засунул руку в складки мантии и вытащил револьвер. Он сделал вид, что целится в глубь галереи, а потом опять спрятал оружие.
— А их, — сказал он, — держит оружие куда более сильное: страх! Никто из них не может уйти от нас, а если он и решится на такое безумство — раз, два, и средствами нынешнего времени мы от него избавимся.
— Вы знаете: катары всегда считали свое тело просто кожаной рубахой. Иными словами, это одежда, в которую душа облекается на время своей земной жизни, но не часть их существа. Их может не страшить угроза этой телесной оболочки.
— Поверь: не все катары со спокойной душой кидались в костры. Историки любят преувеличивать храбрость людей, чтобы представить их чтимыми мучениками.
Не успел он договорить эту фразу, как из глубины галереи послышался странный звук: словно глухо рухнуло что-то тяжелое и отдалась отзвуком пустота. Через пару секунд из прохода появился человек.
— Готово! — воскликнул он. — Добрый Муж, мы пробились туда!
— Выводи всех наружу! — приказал тот. — Живо!
Совершенный достал свисток и пронзительно свистнул. Эту нехитрую операцию он повторил трижды, и тогда явился третий собрат, стоявший на часах у главного входа. Люди, работавшие в галерее, вышли на свежий воздух, распрямились, размяли спины, сильно натрудившиеся за несколько часов в тесном проходе. Подошел и еще второй Добрый Муж.
— Сторожи их, а мы рассудим, как с ними быть!
Но ни малейшего возмущенного движения не случилось среди рабочих. Они покорно встали в ряд вдоль длинной крепостной стены, руки положили за головы. Стражнику даже не пришлось вынимать револьвер для острастки. Двое начальников между тем уже вошли в каменный коридор, быстро прошли метров тридцать и оказались в самой сердцевине пога. Чем дальше они шли по коридору, тем круче был спуск. Потом они уткнулись в стенку, где рабочие пробили крохотное отверстие. Совершенному непросто было туда протиснуться, но его усилия оказались не напрасны. Он оказался в помещении, походившем на средневековую крипту. Стены ее были украшены колонками. Возле задней стены стоял каменный отряд. Убранство было предельно скупо, но одна полинявшая фреска прямо над алтарем сразу же привлекала взгляд. Фреска изображала голубку. Добрый Муж наконец догнал товарища и спросил его:
— Где мы теперь?
— Мы в таком месте, где после падения Монсегюра никто никогда не бывал. — Совершенный еще раз оглядел помещение и продолжил: — Мы в тайном убежище Пьера-Роже де Мирпуа.
Он говорил негромко, но устройство сводов усиливало его голос гулким эхом, так что каждое словечко звучало, пожалуй, даже слишком веско. Он продолжал давать объяснения, словно гид путешественнику:
— Посмотрите туда! За алтарем — изображение летящей голубки. Это единственное наглядное или символическое изображение, относящееся к религии, которое вы найдете в этих местах. Катары осуждали любые изображения: они считали их сатанинскими, связанными с воплощением злого духа.
— А как же эта голубка? — спросил другой.
— Есть немногочисленные исключения; они восходят к первоначальному христианству, как и эта голубка, олицетворяющая чистоту, надежду и воплощение Святого Духа. Видите: словно душа, покинувшая кожаные одежды, воспаряет к Богу.
Совершенный упал перед алтарем на колени и принялся обеими руками щупать землю, потом нервно скрести ее так, что даже оцарапал себе палец. Ничего не находя, он велел своему спутнику делать то же. Вдвоем они усердно взрывали землю, но ничего не находили.
— Нет ничего! Но ведь я уверен, что Мирпуа оставил свидетельство здесь.
— О каком свидетельстве вы говорите?
Совершенный встал и взялся рукой за подбородок, собираясь с мыслями. Потом он приступил к объяснению, которое походило и на научную лекцию и на театральный монолог.
— Представьте себе, что сейчас 1244 год! Монсегюр вот-вот падет под натиском крестоносцев. Время не терпит! Нужно любой ценой спасти то, что может еще быть спасено. Мирпуа приходит в это потайное убежище. Никто не знает об этом месте. Здесь он хранит тайны своей церкви. Но Мирпуа знает, что сам не бросит своих. Он готовится к смерти и в то же время заботится о сохранении веры своих собратьев. Он должен спасти Грааль! И ему остается только одно: спрятать его здесь. Он приходит в это помещение, кружит по нему — и вот преклоняет колени перед алтарем.
С этими словами Совершенный вновь направился к алтарю. Он встал на колени и, просунув руку под каменную плиту, опять стал ощупывать почву. На сей раз он нашел в камне желобок. Совершенный попытался ухватиться за него и приподнять камень, но ему это не удалось. Тогда он решил его толкнуть — и камень покачнулся. Тихо, осторожно, Совершенный качал его дальше, пока не появилось что-то металлическое. Он засунул обе руки в тайничок, достал оттуда серебряный ларец и поставил на алтарь. Добрый Муж, стоя позади него, не верил своим глазам.
— Вы достигли его! Совершенный, вы нашли Грааль!
— Да — теперь, я думаю, мы обойдемся без нормандца-сыщика и сможем диктовать свои законы тем, кто столько лет заставлял нас прятаться, словно крыс!
Совершенный внимательно разглядывал ларец. К его удивлению, никакого замка на нем не было. Нужно было просто поднять крышку…
— Scheisse! — выкрикнул он.
— Что такое? — спросил его товарищ, тоже подошедший посмотреть, что в ларце.
— Он пуст!
Совершенный нервно шарил по дну ларца, как будто там могло быть хоть что-то, дошедшее из тьмы веков, что могло бы навести его на след. Но там ничего не было. Он вновь задумался. Размышления привели его к двум возможностям, и обе безрадостные — одна казалась ему хуже другой.
— Или, может быть, Мирпуа доверил сокровище кому-то из своей общины, или же…
— Кто-то пробрался сюда раньше нас?
— Или Рану действительно удалось разгадать тайну Монсегюра.
— И он овладел сокровищем?
Совершенный обхватил голову руками. В глубине его души ярость боролась со страшной усталостью.
— Да, — ответил он глухо. — Он добыл тот самый Грааль. Только что он мог с ним сделать?
ГЛАВА 46
Берлин, 1938
Дорогой Жак.
В последующие недели помощь дорогого моего друга Рихарда оказалась совершенно неоценимой. Я стал заложником доброй воли моего начальства и осужден не пересекать границ страны. А между тем из последних сообщений, полученных мной из Юсса-ле-Бен, я знал, что предмет моих разысканий требует нескольких заграничных поездок. Поэтому я решил до конца поверить все своему другу, даже осознавая, чем рискую.
Меня нельзя не понять: еще никогда я не встречал никого, подобного Рихарду. У меня было волнующее чувство: передо мной человек, который мыслит точь-в-точь так же, как я сам, и даже угадывает мысли, приходящие мне в голову. Я искренне думал, что сходство такого рода дается единственный раз в жизни и надо им непременно пользоваться, иначе, быть может, никогда больше с таким не встретишься. И вот я поверил ему место назначения первого этапа моих странствий.
К счастью для меня, это было путешествие по Германии. Какие бы подозрения на мой счет ни существовали у начальства, я был уверен, что в Кёльн доберусь без помех. Я думаю, дорогой Жак, что на этом месте моего рассказа пора показать тебе другую сторону моих открытий. Вопреки тому, что утверждали все специалисты по этому вопросу, распространение катарской религии не ограничивалось узкой областью. Отнюдь нет: эта ересь разлилась далеко за границы Французского королевства.
В Германии главным ее очагом был Кёльн. Добрые Мужи проповедовали там слово Добра с 1153 года. Затем их вера распространилась и в других городах, в частности в Бонне и Майнце. Официальное духовенство быстро перешло к борьбе с ненормальностями «истинной веры». Хильдегард Бингенский произнес патетическую речь против ереси, пожиравшей чистые сердца. Через сто лет после начала распространения ереси в Германии там запылали и костры. Как и в Ланегдоке, еретики, отказавшиеся отречься от заблуждений, осуждались на смерть в огне. Но многим было неизвестно, что еретики пользовались большой поддержкой среди населения. И чтобы привести в исполнение свой невероятный проект, им следовало рассчитывать на эту поддержку!
Теперь ты понимаешь, почему я должен был совершить несколько поездок по разным городам Европы. Покуда катарство рассматривалось как сугубо местное явление, казалось, что его легко устранить, как вырывают сорняки на цветочной клумбе. Но как только я докажу, что эта религия распространена по всей Европе, она вновь станет опасным врагом официальной Церкви. Я понял, что и через сотни лет после тех гонений опасность эта жива. Катары завещали грядущим поколениям оружие для новой борьбы.
Однажды рано утром в декабре я отправился на вокзал, собираясь сесть на кёльнский поезд. Мне бы очень хотелось, чтобы со мной поехал и мой друг Рихард, но дела в Аненербе в это время не давали ему уехать из Берлина. Я обещал ему держать его в курсе своих поисков и, прежде всего, уведомить о том, что я найду. Я был убежден, что на этот раз дойду-таки до цели. Когда я садился в вагон, мое внимание привлекли две фигуры, скорым шагом двигавшиеся по перрону. Вскоре эти двое в форме СС догнали меня. Я сделал вид, что не замечаю их, и вошел в вагонный коридор, но тут один из них положил мне руку на плечо. Они велели мне выйти и следовать за ними. Напрасно я говорил им, что сам служу в СС и еду в командировку по заданию Аненербе: они ничего не желали слушать. Сначала меня отвезли в камеру в штаб-квартире СС. Никто ничего мне не объяснил. Через два дня меня послали в Бухенвальд. Я оказался зачислен в лагерную охрану. Начинался ад.
Искренне твой
Отто Ран.
ГЛАВА 47
Машина с самого утра бороздила дороги Арьежа и Ода. Шеналь выполнил обещание: он стал гидом Ле Биана и показывал ему самые примечательные места своего края. Они миновали Тараскон, Пейпертюз, Керибюс, пещеры Нио, Памье… На каждой остановке хозяин гостиницы показывал гостю, как много он знает. Он говорил обо всем: когда точно построены эти замки, что случалось при их осадах, какие с ними связаны легенды… В его рассказах словно оживала сама История. К концу дня Ле Биан заметил, что ни разу не перебил своего гида. От болтливого учителя этого едва ли можно было ожидать! Теперь они быстро направлялись домой. Вбок от дороги уходила широкая аллея с указателем: аббатство Фоншод.
— А здесь что? — спросил Ле Биан.
Шеналь улыбнулся и сбросил скорость. Они уже близко подружились и перешли на «ты».
— Ты, я вижу, хочешь узнать все за раз! А одного дня, знаешь ли, не хватит, чтобы познакомиться со всеми тайнами нашего края. Иным и жизни не хватает.
— Я не прошу тебя туда ехать, — объяснил историк. — Просто из любопытства задал последний вопрос.
Шеналь остановил машину чуть дальше, на краю поля, откуда открывался красивый вид на аббатство. Они вышли, и хозяин гостиницы начал рассказ.
— Отсюда все видно, — заметил он. — А монахам в этот час вряд ли понравилось бы, что их потревожили.
— А много здесь осталось монахов? — осведомился Ле Биан.
— Да нет! — улыбнулся Шеналь. — С десяток, не больше. Но они очень гордятся славным прошлым своего аббатства и хотят продолжать его традиции. Сначала это была просто маленькая обитель бенедиктинцев. Но в середине XII века она приняла цистерцианский устав. Как ты знаешь, монахи этого ордена дают обет бедности, и каждый миг их жизни расписан по одному неизменному чину.
— Это не мешало им хорошо разбогатеть, — заметил Ле Биан.
Шеналь по-приятельски положил руку на плечо историку.
— Сразу видно секуляриста из Министерства просвещения! Чистый продукт доброй старой Третьей Республики! Ты же знаешь, как Церковь важна была для людей на протяжении многих веков. Только Революция многое изуродовала, но Империя много из этого поправила, и поэтому аббатство Фоншод дошло до нас в нынешнем виде.
— С чем тебя секулярист и поздравляет, — улыбнулся в ответ Ле Биан. — И сейчас мне не хочется глумиться над попами. А что ты мне предложишь, чтобы потешить мой грех чревоугодия?
— Знаю я один симпатичный отельчик, — так же с улыбкой ответил Шеналь. — С виду неказистый, но, если тебе понравится, ты мне скажешь. Сдается, там сегодня на ужин дичь с трюфелями!
— Ну что же — Господи, прости, не устою перед искушением! — радостно воскликнул Ле Биан.
Они опять сели в машину и направились к гостинице «Альбигойцы». Ле Биан разглядывал быстро пробегавшие за окном пейзажи. Он был очень доволен сегодняшним днем. Ведь он не только многое узнал — ему просто было приятно провести этот день вместе с Шеналем. Он ближе познакомился с человеком, радушие которого не было простым вниманием коммерсанта к благополучию своего клиента. У хозяина «Альбигойцев» была жилка настоящего человеколюбия, согревавшая сердце, и за время поездки ему удалось даже рассеять черные мысли в уме Ле Биана. Тут Шеналь как раз и спросил, словно прочел мысли историка:
— Ну как, понравилась тебе наша прогулка?
— Потрясающе! — с восторгом ответил Ле Биан. — Если тебе надоест твоя гостиница, ты запросто можешь стать экскурсоводом!
Довольный Шеналь хлопнул ладонью по баранке.
— Ты знаешь, не первый ты мне это сказал. Надо бы мне серьезно подумать, не устраивать ли для желающих экскурсии по округе. Туризм должен развиваться. Мы тоже должны приспосабливаться к современным вкусам!
— Как Ран приспособился к духу своего времени? — спросил Ле Биан.
Вопрос пассажира застал Шеналя врасплох. Прежде, чем ответить, он немного подумал.
— Честно говоря, я думаю, что здесь у нас никогда не было гостя хуже, чем Отто Ран. Он сюда приехал лишь затем, чтобы попробовать доказать свои мутные теории. «Каштаны» для него были только предлогом — ну да и дорого же это ему обошлось!
— А что ты думаешь о четырех Совершенных, бежавших из осажденного Монсегюра? — сказал на это Ле Биан.
И снова хозяин гостиницы ответил не сразу, а подумав. Мнение его на этот счет родилось не сейчас: оно опиралось на долгие годы чтения и на опыт жизни в этих краях. Помолчав, он поделился своим глубоким убеждением:
— Мне всегда хотелось верить в эту историю. Видишь ли, наши края славятся множеством потайных мест, где могут укрываться беглецы. Так почему же так не могло быть и с катарами? Они же были не глупее других? Кто-то явно должен был сбежать! Ну а ты как думаешь?
— Я все еще хочу понять, нашел ли Ран что-нибудь об этих четырех беглецах. И не связана ли его тайна с той самой пресловутой ночью с 15 на 16 марта 1244 года, когда эти люди, возможно, увели свое сокровище из-под носа у осаждавших.
— Ты имеешь в виду Грааль?
— Да, Грааль, или что-то еще настолько важное, что надо было любой ценой не дать попасть этому в руки врагов. А для того стоило избежать смерти, которой они не боялись, которую желали разделить со своими братьями.
За разговором они подъехали к месту своего назначения. Шеналь въехал во двор гостиницы, но не сразу вышел из машины. Он еще не все договорил.
— Я не знаю, разгадал Ран эту тайну или нет, — произнес он. — Вообще-то он пропал так же загадочно, как объявился. Фантазер он был, я так думаю, тот еще! Наговорил тут с три короба, и я тебе точно могу сказать: с кем он тут встречался, те о нем добром не вспоминают. Ну, это ты и сам мог понять. Даже те, кто с ним очень близко пересекался, теперь не больно хотят про него говорить.
— Четыре человека, — ответил Ле Биан, погруженный в собственные мысли. — Четыре Добрых Мужа бежали. Четыре щита, четыре герба. А если это четыре места? Да-да, четыре места…
— Что? — перебил его Шеналь. — Я, видишь ли, за тобой не поспеваю. Хочешь, чтобы я тебе помогал — говори яснее.
Ле Биан весело улыбнулся.
— Ты мне и так сильно помог, — ответил он. — Больше я тебя ни о чем не прошу. По крайней мере, не сейчас. Завтра я могу взять машину твоего сына?
— Конечно, что за вопрос!
— Я думаю, Ран, мастер загадок, даст мне разгадать свои секреты…
ГЛАВА 48
Ле Биан не удержался и зевнул. Вот уже два часа он дожидался перед баром в Юсса и внимательно следил за каждым шагом хозяйки. Но с самого его приезда великолепная Бетти никогда не оставалась одна, да и сейчас в заведении еще сидело несколько посетителей. Историк подумал: ничего не остается, как только терпеть до упора; тогда, рано или поздно, благоприятный момент все-таки выпадет. Потом его внимание привлекли два курортника, возвращавшиеся в деревню с прогулки по окрестностям. По одежде он понял, что они, должно быть, англичане. Один из курортников шел, опираясь на длинный посох, сделанный из сука дерева. Посох весь был покрыт металлическими значками, напоминавшими об уже совершенных странствиях. Ле Биан всегда находил странной манию путешественников хранить материальные следы от тех стран, где они побывали. Значки на одежде, наклейки на чемоданах, мыльницы и пепельницы, вынесенные из гостиниц… Если б он мог найти чемодан или дорожный посох Отто Рана — насколько все было бы проще!
Эти мысли на миг отвлекли его от дозора. Как раз в этот миг Бетти выставила за дверь последнего посетителя, который приехал в Юсса явно не за минеральной водой. Еще через пару секунд блондинка заперла заведение и пошла по улице, которая вела на большое шоссе за рекой. Она прошла мимо здания, когда-то называвшееся гостиницей «Каштаны», даже не взглянув на него и не сбавляя шага. Ле Биан вспомнил, что Мирей рассказала ему об одной детали: Бетти очень заботилась о здоровье. Она считала, что ежедневные долгие прогулки поддерживают ее в форме и, главное, укрепляют мускулы. Ле Биан тихонько ехал за ней так, что она его не замечала. Так продолжалось, пока дама не вышла за пределы селения, — тут он прибавил скорость. Бетти заметила «двушку» только тогда, когда она затормозила рядом с ней и шофер опустил стекло.
— Бетти!
— Опять вы! — воскликнула она, злобно поглядев на него. — Вам не надоело за мной гоняться?
— Мне бы хотелось задать вам еще один вопрос. Подсаживайтесь!
Блондинка поглядела на машину и ее водителя с таким высокомерием, с каким великосветская дама смотрит на лакея.
— Мне вам нечего больше сказать! — проговорила она. — Отвяжитесь от меня, а не то позову жандармов!
— Сделайте одолжение! Они, я думаю, с удовольствием послушают, чем вы занимались во время войны.
Тут блондинка уже не просто злобно посмотрела на него, а так стукнула кулаком по дверце, что Ле Биан испугался — как бы не пришлось держать ответ перед хозяином.
— Слушай, ты, шпик поганый, — прошипела она. — Ничего ты не докажешь. Хочешь меня запугать, так со мной не пройдет. Чтоб я такого дебила испугалась — не на ту напал!
— А жаль, — ответил Ле Биан, не поведя бровью. — Я уверен, жандармам бы очень понравилась история несчастного Рихарда Фрица.
Услышав это имя, Бетти вздрогнула и застыла. Пару секунд она еще решалась, потом села в машину. Чтобы не смотреть на водителя, она уставилась в какую-то точку впереди по дороге.
— Опять эта холера Мирей, да? Вечно лезет в мои дела. Как хорошо, что она от меня, наконец, свалила!
— А вы согласитесь: это же неосторожно хранить у себя фотографии своих мужчин, правда? Да еще таких, которыми хвастать не стоит? Ну, такой уж вы человек: вы их собираете, как путешественник гостиничные наклейки. Словом, устроили себе выставку трофеев. Вы случайно не думаете, что нам удобней было бы поговорить у вас дома?
Ле Биан впервые имел честь быть принят в квартирке Бетти. Она помещалась прямо над баром, а казалось, что за тридевять земель оттуда. Убранство маленькой гостиной создавало впечатление, что вы в гостях у парижской кокотки или, точнее, хозяйки кабаре. Кресла были обиты ярко-розовой материей, а на потолке висела маленькая люстра с подвесками под хрусталь, которые позвякивали при каждом шаге по лежавшему на полу ковру под персидский. На стенах жил новой жизнью золотой век мюзик-холла: Мистенгет на представлении в «Казино де Пари»; вдохновенные танцы Жозефины Бейкер в поясе из бананов; «Веселая вдова» с Морисом Шевалье… Ле Биан рассматривал фотографии, а Бетти поднесла ему рюмку настойки.
— Я всегда мечтала работать в ревю, — сказала она, постелив на круглый столик кружевную салфеточку и поставив на нее рюмки. — Все делала, чтобы этого добиться, но всегда не везло. Сначала отец не пускал меня учиться танцевать, а как только я чуть сама оперилась, сразу попала в лапы к одному подонку. Он себя называл постовым полицейским. Какой там полицейский! Обыкновенный сутенер.
— И вы так и не станцевали?
— Даже ни разу на пробах не была, — ответила она с тоской. — У меня и посмотреть-то на представление денег не было: эта сволочь все отбирала. И вот, наконец, я решила сбежать из нашей столички, попытать счастья в провинции. И твердо решила: больше меня мужчины дурачить не будут. Все, кончено!
Видно было, что Бетти тяжело все это вспоминать, но раз уж она завелась, то выговаривалась до конца. Она залпом выпила свою рюмку настойки.
— Ладно, не затем вы пришли, чтобы я вам тут плакалась, — сказала она наконец. — Что вы хотите знать?
Ле Биан, к своему удивлению, в первый раз нашел ее не такой уж и противной. Ему даже захотелось ее пожалеть, но дело надо было непременно закончить.
— Я скажу все напрямик. Вы сказали, что у вас не сохранилось рисунков тех четырех щитов, что вы срисовали в пещере, — я вам не верю. Вы сами говорили, что вас не одурачишь. Да и я вас за дуру не держу.
— Спасибо на добром слове.
— Не стоит, это я не ради комплимента. И вот еще история с этим Рихардом Фрицем. Человек появляется здесь во время войны и исчезает так же внезапно, как появился. А у вас почему-то хранятся его вещи.
Бетти встала и вышла из комнаты. Несколько секунд спустя она вновь появилась со старым коричневым кожаным чемоданом и поставила его на розовую кушетку. Открыв чемодан, она стала доставать из него вещи: фотографии, значок СС, тетрадку и револьвер. Все это она аккуратно разложила на желтой велюровой подушке.
— Вот и все, что осталось от этого Фрица! — произнесла она с явным удовольствием в голосе. — Еще один хотел меня обдурить! Ну, я ему такого удовольствия не доставила.
Ле Биан быстро сообразил:
— Вы его… — Произнести последнее слово он не решился.
— Убила? — закончила фразу Бетти. — А то! Нет, не сразу, конечно. Он был хорош собой, я к нему равнодушна не осталась — что тут скрывать. Сначала, а на самом деле первые два дня, все было отлично. Потом он начал мне грубить. Стал попрекать меня, будто я от него скрываю секреты Отто Рана. Он и того еще как обдурил!
— Как это?
— Я же вам говорила, — ответила блондинка тоном учительницы, объясняющей урок тупому ученику. — Бедняга Ран женщин не любил. А на красавца Фрица как раз запал. А тому это было все равно. Ему нужны были только сокровища. Дошло до вас, наконец?
Поток признаний хозяйки бара явно уже ничто не могло остановить. Она почувствовала, что захватила публику, и прерывать спектакль уже не собиралась.
— Вот Фриц девчонок не дичился. Вы скажете, ему с такой, как я, как раз и хорошо. Хорошо, да, видно, мало. Сначала был весь из себя страстный, а два дня спустя уже стал гулять на сторону. Еще кого-то себе подцепил — аж в Альби! И не лень ему было в такую даль ездить!
Бетти выдержала паузу, как в театре, и продолжала:
— Однажды под вечер разозлился мой немчик. Он, правда, немножко выпил, но не только в этом дело. Ему правда хотелось меня побить. Я уже по Парижу знала: немало есть таких, кому это нужно, чтоб почувствовать себя главными. А Фриц здорово дрался! Я, как могла, пыталась отбиваться — оно и зашло далеко…
Ле Биан не стал задавать вопрос, которого ждала его собеседница, но его лицо все сказало довольно ясно.
— Попросту говоря, — продолжала она с тем же апломбом, — он меня стал на кухне душить, а я саданула его скалкой по черепу. Обычное дело, правда? Только я не думала, что стукну так сильно! Раз — а он уж готов. Надо было куда-то убрать труп. Слава богу, места у нас глухие, а приятель мой Ран после того, как разорился, оставил мне пикапчик.
Закончив монолог, блондинка остановилась, чтобы зритель как следует оценил рассказанную историю. Она налила еще по рюмке и ждала реакции, но Ле Биан не торопился с аплодисментами. Он встал и подошел посмотреть на вещи, оставшиеся от мимолетного и жестокого любовника хозяйки. На фотографиях был молодой офицер в форме СС. Пьер осмотрел также зажигалку, револьвер и черную папочку с завязками и наклейкой с буквами «О.Р.». Он развязал папку.
— Вот после этого я совсем перестала жалеть, что его кокнула, — с презрением проговорила Бетти. — Там доносы на его дорогого друга Отто и еще много всякой муры насчет катаров.
Ле Биан закрыл папку и взял под мышку.
— Э-э! — воскликнула хозяйка. — Хоть бы спросились!
— Это для вас лучше, чем донос в полицию, — ответил Ле Биан и тут же пожалел о своих словах. Ведь он только что разбил лед между ними.
— Да кому какое дело до моего Фрица!
— А карта?
— Какая карта?
— Не прикидывайтесь, будто не понимаете, — твердо сказал Ле Биан. — Я знаю: вы не просто отослали Рану зарисовки тех щитов, что нашли в пещере. Вы для этого слишком умны.
Он и на сей раз не собирался сделать хозяйке комплимент, а просто сказал то, что думал. Но от его слов она явно опять растаяла, вышла снова в ту комнату, из которой вынесла чемодан Фрица, и вернулась с клочком пожелтевшей бумаги в руках.
— Честное слово, — сказала она, отдавая бумагу историку, — я никогда ничего не понимала в этой мути. Вот смотрите: там было четыре щита. На каждом щите большой крест, а над ним еще какой-то дурацкий рисуночек.
— И что же там нарисовано? — спросил Ле Биан, приглядываясь к бумажке.
— Да вы смеетесь, что ли? Я никогда не умела рисовать. Что углядела — все здесь; старалась перечертить поточнее.
Ле Биан почувствовал себя Шампольоном, приступающим к расшифровке иероглифов. Он понял, что с ходу не разберет, что это за каракули, похожие то на шахматную доску, то на корабль. Он положил бумажку в карман.
— Так-то хоть ничего? — улыбнулся он.
— Да бога ради, — ответила Бетти.
С этими словами она подошла к стене и стала разглядывать уже тысячу раз виденную фотографию Жозефины Бейкер. Перевязь из бананов, большие негритянские уши, мальчишеская стрижка с завитком на лбу и, главное, лукавая улыбка, от которой заходились мужские сердца. Бетти вздохнула.
— Жозефина! Великая была артистка… И пела, и танцевала, и веселила публику… Она косила, но все равно была элегантная, соблазнительная… А Ран этого так и не понял. Для него она была просто отсталая негритянка. Жаль; мне кажется, он не той дорогой в жизни пошел. Он был хороший на самом деле, только забил себе голову всякой чепухой: про катаров, про расы, про превосходство какое-то… И вот до чего это его довело!
— Вы его, кажется, очень любили — или я ошибаюсь?
— Ну да, — ответила она с улыбкой, которая впервые показалась грустной. — Как старшая сестра, которая смотрит за братиком, чтоб не упал. Давно это было… Теперь, кроме вас, никто про него и не помнит. Послушайте, я все говорю, говорю — а вы-то почему решили так ворошить прошлое?
Ле Биан сидел за рулем. Не забывая про дорогу, он время от времени поглядывал на отвесные скалы, высившиеся по обе стороны извилистого шоссе. Он все еще думал о том вопросе, который задала ему Бетти. Так почему же он решил ворошить прошлое? Нет, он не мог на это ответить.
ГЛАВА 49
Ле Биан остановился перед маленьким баром в Тарасконе и зашел туда почитать бумаги, взятые у Бетти. Особенно его интересовала папка с литерами «О.Р.» — досье на Отто Рана. Десятков шесть страниц под черной обложкой воспроизводили жизненный путь человека, который своим современникам всегда казался подозрительным. Кажется, не упущена была ни одна подробность. С военной и притом чисто немецкой пунктуальностью были зафиксированы все существенные и несущественные этапы его жизни. Детство под надзором очень твердой характером матери. Успешная учеба, первая поездка в Париж, встречи с писателями-эзотериками в «Клозри де Лила». Отчет перечислял его друзей и недругов, комментировал обстоятельства первой его поездки в Лангедок. Эпизод с гостиницей «Каштаны» излагался на трех тесно исписанных листах; на каждого служащего была заведена отдельная карточка. Рядом с именем Бетти были указаны ее внешние приметы и характеристика из трех эпитетов: «податлива, жадна, внушаема». Таким же образом отчет характеризовал и еще нескольких жителей Юсса-ле-Бен, в том числе всем известного Антонена Гадаля.
Были подробно описаны денежные затруднения Рана, связанные с управлением гостиницей, а затем его вступление в СС и в Аненербе. Ран заслужил обстоятельный и откровенный психологический портрет. Он характеризовался как человек, одаренный интеллектуально, но вместе с тем слабохарактерный и ненадежный. Иногда ему трудно было разобраться, где фантазия, а где реальность. Он отличался большой способностью к убеждению и выдающейся работоспособностью. В другом отчете подробно говорилось о его денежной непрактичности и писательском таланте. Но больше всего внимание Ле Биана привлекло исследование его личной жизни.
Ле Биан характеризовался как человек, «страдающий явной ценностной дезориентацией, способной привести его к извращенному образу жизни». В доказательство Рихард Фриц приводил много примеров своих приватных разговоров с Раном. Тот сообщал в них о своем безразличии к женщинам, о восхищении типом арийского героя. Заговаривая то о Зигфриде, то о Тангейзере, он, казалось, дрожал при одном лишь упоминании об этих мужчинах, пленявших его воображение. Фриц даже рекомендовал для него терапевтическую изоляцию, чтобы не дать развиться его дурным наклонностям. Но, не изменяя своей пунктуальной правдивости, он отмечал, что со стороны Рана никогда не было попыток перейти к действию и вообще каких-либо «ненормальных поползновений».
Значительно менее конкретным стало это досье, когда дошло до поведения Рана в качестве охранника концентрационного лагеря. Фриц ограничился тем, что отметил явные проявления «крайней морально-психологической слабости». После этого, указывал Фриц, вопрос о возможности его принадлежности к СС должен быть внимательно рассмотрен на самом высоком уровне.
Попивая оржад на террасе, Ле Биан дошел до последней страницы досье «О.Р.». Одна лишь страничка касалась того, что больше всего волновало историка: исследований Отто Рана. Под грифом «конфиденциально» Фриц заявлял, что исследования Рана заслуживают самого серьезного отношения к себе и могут подкрепить правую борьбу РФ (вероятно, «рейхсфюрера») против семитских религий. Далее автор доклада утверждал, что, вопреки недавно принятым решениям высшего руководства, он создал у Рана ложное впечатление, будто тот может совершенно беспрепятственно продолжать свои изыскания. Заключительную фразу Фриц счел нужным подчеркнуть: «Именно таким образом он приведет нас к предмету нашей миссии». Ле Биан с удивлением увидел еще, что несколько раз фамилия в документе была исправлена: приклеена полоска тонкой бумаги, на которой заново было напечатано «Фриц». Пьер раскрыл складной нож и поскоблил по бумаге. Операция была деликатная, но терпение позволило под фамилией Фриц прочитать другую: Кёниг. Почему он назвался для Бетти другим именем? Вероятно, боялся, что Ран что-нибудь говорил о нем французской подруге, и она не будет ему доверять.
Досье было завершено в феврале 1939 года — за несколько недель до гибели Рана. Историк закрыл папку и задумался: чего же на самом деле хотел этот Фриц, он же Кёниг? Все ли он здесь честно открыл или утаил что-то? Был ли честен и с Раном хотя бы в первое время их знакомства или сразу замыслил предать его? И, самое главное, что же это был за «секрет», которым можно одолеть семитские религии? Ле Биан взял второй документ — четыре герба, неумело изображенные рукой Бетти — и стал изучать его, думая: в его руках ключ к тому, за что Ран так дорого заплатил.
ГЛАВА 50
Берлин, 1938
Дорогой Жак.
Лагерь Бухенвальд, куда меня направили, был построен в 1937 г. к северу от Веймара для содержания политических заключенных. Когда я оказался там, в нем находилось, я полагаю, около десяти тысяч человек. То были так называемые вредные элементы, то есть, в первую голову, сторонники политической оппозиции и евреи. Конечно, я знал, какого рода методы одобряются национал-социализмом, и до того, как попал в охранники, но раньше все это было для меня чистой теорией. Предугадываю твои укоризны, но постарайся меня сначала понять, а потом уже суди строго. Мое отношение к этому было, думаю, отношением ученого, воспринимающего все происходящее не с человеческой, а чисто с фактической стороны.
Мне и теперь не хватает мужества описать тебе сцены, которые разыгрывались передо мной. Давно говорят, что человек человеку волк, но я даже не подозревал, до какой степени близко к истине это изречение. Не было дня, когда бы я не стал свидетелем жестокости и издевательств над людьми. На ум мне беспрестанно приходили одни и те же вопросы. Неужели нельзя построить новый мир, не заставляя наших противников так страдать? Я вспоминал катаров, заплативших жизнью за отказ отречься от веры. Начальники надо мной смеялись и обличали мое малодушие. Они обвиняли меня в том, что я не настоящий национал-социалист, что не заслуживаю места в лоне СС. Дошло до того, что я, несмотря на свой мундир, ощущал себя в стане жертв. Теперь я отдаю себе отчет, в какой мере шокируют эти слова, но передаю тебе то, что чувствовал, тогда.
Именно тогда я начал передумывать свои мысли на ходу. Только физическая нагрузка приносила мне какое-то успокоение. Я долго гулял по заснеженным полям вокруг лагеря. Я думал, что здоровое физическое утомление облегчит мои муки. Как ни странно, в глубине души я сохранял убеждение в том, что СС — воплощение возрожденного Ордена тамплиеров. Я думал: все ошибки (одной из жертв которых стал я сам) — результат слабостей, неверных шагов, и виноваты в них люди, нарушившие чистоту первоначальной идеи. Я думал: с религиями так бывает часто, и в один прекрасный день наша миссия вернет себе изначальную чистоту.
Ты, наверное, спрашиваешь, в каком состоянии находились мои исследования о катарах. Честно говоря, в те страшные дни я мало думал о них. С другом Рихардом я потерял контакт: он не посылал мне больше ни весточки, если только его письма ко мне не задерживались. По сравнению с испытанием, которое я проходил, поиски, составлявшие прежде смысл моей жизни, казались мне пустяковыми. Я написал несколько рапортов в надежде быть избавленным от этой муки. Наконец, меня услышали. Я был больше не нужен СС; мне даже дали понять, что им вовсе неинтересно, что со мной станет. Покидая бухенвальдский ад, я думал, что, может быть, мне удастся начать новую жизнь… Должен признаться, что и в зрелом возрасте я сохранил большую долю наивности детских лет. Моя тяга к историям про рыцарей Грааля, вероятно, была неразлучна со склонностью легкомысленно верить в лучшие времена.
Когда моим отлучением от СС занялся лично Гиммлер, я понял, что дни мои сочтены. Не оправдав ожиданий лагерного начальства, я потерял остатки доверия. Они требовали, чтобы я, одев одежды палача, показал, на что способен. Но я остался всего лишь обычным ученым, в очередной раз сбившимся с пути. Тем не менее, когда я освободился от этого ада, ко мне очень скоро вернулось желание продолжить поиски. Никто не мог помешать мне достичь назначенной цели. Я решился, ни на что не смотря, все же приехать в Кёльн, однако так, чтобы меня никто там не заметил.
Преданный тебе
Отто Ран.
ГЛАВА 51
Филиппа открыла верхний ящик комода. Она достала оттуда нижнее белье, ночную рубашку, постояла в нерешительности, сложила белье и уложила в чемодан, стоявший на кровати. Затем она пошла в гостиную, взяла несколько бумажек и швырнула в камин. Взяла спичку и чиркнула. На столике в гостиной стояла фотография: муж, жена и маленькая девочка. Филиппа подумала, не кинуть ли и ее в огонь, потом взяла и положила во внутренний карман чемодана. Еще немного подумала — не забыла ли чего-нибудь. Конечно, ей бы хотелось захватить с собой еще много-много вещей, но она знала, что лишнего брать не следует. Главное было собраться побыстрей. Уже закрывая чемодан, она увидела визитную карточку на каминном столике: «Гостиница \"Альбигойцы\". Может быть, пригодится. Она положила карточку в карман блузки. Потом взяла дамскую сумочку, которая уже чуть не лопалась от бумаг; там же лежали деньги и карта Франции.
Она набралась храбрости и была уверена, что все у нее получится. А Бертран, вспомнила Филиппа, отказался бежать с ней. Неужели она одна посмела вырваться из этого ада? Ей не хотелось так думать. Сейчас, по крайней мере, не стоило. Чемодан закрылся не без труда: слишком много всего хотелось ей увезти. Она в последний раз посмотрела на комнату, словно прощалась со старым другом, которого больше никогда не увидишь, и быстро выскочила в коридор. Тут же она услышала поворот ключа в замке. Филиппе некогда было рассуждать, что это такое. Она хотела было повернуть, спрятаться в комнате, но было поздно. Дверь открылась, и она оказалась лицом к лицу с Добрым Мужем. Он был в штатском, но к обороту лацкана пиджака приколол знак Ордена.
— Так-так, Добрая Жена, — сказал он укоризненно. — Хочешь нас оставить? Какая неблагодарность! Мы столько для тебя сделали!
— Пустите меня, — ответила она сдавленным от страха голосом. — Я ничего не скажу. Вас не тронут. Клянусь! Я просто хочу уехать, куда-нибудь перебраться отсюда.
Добрый Муж насупился и поглядел на нее, как отец, уличивший дочь во лжи.
— Тссс… тссс… Филиппа, ты не хуже меня знаешь: от прошлого не убежишь. Заметь: твое поведение не удивляет нас; ты всегда была самой недисциплинированной из всех наших братьев и сестер. Каждый раз мы прощали тебя, потому что имели веру в твою душу. Мне нелегко это сказать, но сегодня я, наконец, усомнился в твоей воле возвысить свою душу и возвеличить наш Орден.
Говоря, Добрый Муж подходил к Филиппе все ближе. Она уронила чемодан и медленно пятилась назад. Но она знала, что выхода там нет и вскоре она упрется в стенку спиной. Добрый Муж все так же укоризненно продолжал свое наставление:
— По счастью, один из Добрых Мужей просветил нас на счет твоих намерений.
Эти слова как будто ударили Филиппу в солнечное сплетение. Бертран ее выдал. Она хотела его спасти, а он выдал ее!
— Но ты знаешь наше правило, — продолжал Добрый Муж. — Мы оставили его от военных времен. За каждое падение одного из братьев мы приносим в жертву пятерых. Верно, жестоко платить пятерым невинным за одну паршивую овцу, но только так мы можем заставить преступника почувствовать тяжесть своей вины. И так мы предотвращаем любое неповиновение.
Филиппа задрожала. Страх и отчаяние смешались в ней. Она чувствовала, что на глаза наворачиваются слезы, но всеми силами удерживала их. Она не желала доставить ему такое удовольствие, а главное — еще не признавала себя побежденной.
— Но госпоже Филиппе до других дела мало, — продолжал Добрый Муж все так же укоризненно. — Госпожа Филиппа думает только о себе. Что ей до того, если прежние товарищи заплатят жизнью за ее себялюбие.
— Нет! — вскрикнула она. — Я не желаю им зла! Не трогайте их!
Добрый Муж перевел взгляд на чемодан и покачал головой.
— А куда ты собиралась уехать, добрая моя Филиппа? — спросил он. — Надеялась найти местечко во Франции? Но она уже не твоя. Бедная простушка! Признаюсь, иногда твоя наивность меня просто поражает.
Филиппа уже не могла сдержать слез. Она уткнулась-таки в стену и, всхлипывая, медленно сползла по ней. Чемодан лежал рядом.
— Будьте милостивы! — проговорила она сквозь слезы. — Отпустите меня! Я хочу только свободы!
— Идиотка! — повысил голос начальник. — Ты хочешь быть свободной во Франции, которая гонится за тобой! Ты разве забыла, что после освобождения твоего отца расстреляли за сотрудничество с врагом? Забыла, что матушка твоя решила повеситься, чтобы не терпеть позора, не быть обритой? Ведь это не то что танцевать с немецкими офицерами в посольстве Рейха… А ты, бедная моя Филиппа, ты сама…
— Перестаньте! — рыдала она. — Замолчите!
— Ведь ты не просто была прекрасной студенткой. Нет, ты была настолько предана идеям национал-социализма, что написала диссертацию об объективных расовых факторах, обличающих вредоносность евреев. Говорят, твою работу читали и одобряли в самых высших сферах Берлина. Представь себе: обернись война по-другому, тебя мог бы принять сам фюрер… Ты оказалась бы среди избранных, правда ведь?
Девушка спрятала голову в руках, пыталась заткнуть уши, но ничего не получалось: слова Доброго Мужа отдавались в ее голове, как голос проповедника в гулком соборе.
— Я заблуждалась, — шептала она. — Я ведь уже объясняла. Я хотела порадовать отца, ведь я обожала его. Я делала то же, что и все…
Добрый Муж подошел к ней, с видом сострадания положил руку на плечо и сказал:
— Бедная Филиппа! Я тебя понимаю. Но нынешние хозяева жизни беспощадны к вчерашним. И по этой причине выбора у тебя нет: ты должна следовать за нами. В Ордене ты нашла не только основание жить и надеяться, но и надежду на очищение.
Дальше все произошло очень быстро. Филиппа сильно ударила Доброго Мужа в пах. Схватила чемодан и стукнула его по голове, оглушив окончательно. Побежала по коридору, открыла дверь, заперла за собой на два поворота. Выскочила на лестницу и в несколько прыжков оказалась на улице.
ГЛАВА 52
И так, и сяк вертел Ле Биан зарисовки Бетти. Это были, бесспорно щиты обыкновенной, так называемой старофранцузской формы. Они имели два пересечения, то есть были разделены по горизонтали на три равных полосы. В навершии щитов находился катарский крест, говоривший сам за себя. В центральной части гербов изображались лев, горностаевый мех, поднятая вверх рука и медведь. По всей вероятности, они указывали на гербы каких-то городов. К счастью, Ле Биан уже давно интересовался геральдикой и довольно легко установил, какие же города имелись в виду. Лев принадлежал городу Леону, что ныне в Испании. Горностаевый мех — немецкому городу Кёльну. Рука, поднятая вверх, всегда была символом Кремоны на севере Италии. Наконец, медведь, по мнению Ле Биана, представлял богатый средневековый город Брюгге, ныне бельгийский.
Итак, географические соответствия изображениям в центральной части щитов были ясны, но о загадочных символах, начертанных в нижней части, Ле Биан ничего внятного сказать не мог. Судя по нечетким наброскам Бетти, там были меч в ножнах, перевернутый крест, лодка, раскрашенная в клетку, и что-то вроде шахматной доски. Историк перебирал все возможные толкования, но ни одно не казалось ему удовлетворительным.
— Тук-тук!
В двери показалась супруга Шеналя.
— Господин Ле Биан, поскорее! — сказала она. — Вас внизу зовут к телефону; кажется, что-то случилось.
Молодой человек сбежал по лестнице в холл и схватил телефонную трубку.
— Господин Ле Биан, это я, Филиппа!
Она говорила шепотом, но Пьер без тени сомнения узнал ее голос.
— Я в кафе, — продолжала она. — Называется… одну секунду… Да-да, бар «Дружба» на площади Фуа. Пожалуйста, выручите меня! Они за мной гонятся. Меня сейчас убьют!
— Но кто? Скажите, кто! — переспросил Ле Биан.
— Добрые Мужи! Будьте милостивы, приходите скорей. Не могу больше говорить. Телефон рядом с окном, меня увидят.
Филиппа повесила трубку и села в глубине зала. Содержатель заведения, восседавший за стойкой, смотрел на нее с подозрением. Он думал: верно, какая-нибудь любовная история с плохим концом; про такие сплошь и рядом читаешь в газетах в рубрике происшествий. Надеюсь, недовольно шепнул содержатель одному из клиентов, который неторопливо потягивал вино из круглого бокала, — надеюсь, у меня в заведении смертоубийства все-таки не будет. Девушка чувствовала, что на нее глядят. Сердце ее билось все так же сильно. Она решила, что вторая чашка кофе поможет ей держаться. Денег при ней не было — она все бросила дома, — но за это она не волновалась. Ле Биан ее выручит — в этом она была уверена.
Она услышала о нем, когда еще училась в Руане, и сразу поняла: вот с таким человеком ей надо познакомиться, чтобы иметь мужество зажить новой жизнью. Он тогда занимался гобеленом из Байё и противостоял людям из Аненербе. Филиппа (на самом деле ее звали Мадлен) была в лагере его врагов. Однажды ей случилось обедать с Людвигом Шторманом и рассказать ему о своих работах о естественном антагонизме еврейского племени с арийским. Шторман очень этим заинтересовался и в ответ рассказал о своих исследованиях истории древних народов, пришедших с Севера. Упомянул он и о своей борьбе с Сопротивлением, особенно об одном молодом историке, который причинял ему массу хлопот. И тогда Мадлен, сама не зная почему, прониклась к этому Ле Биану большой симпатией. Быть может, именно тогда она впервые поколебалась в своих политических убеждениях и родственных привязанностях.
Филиппа залпом выпила вторую чашку кофе и почувствовала, как благотворно разливается внутри горячий напиток. У двери висел рекламный плакат на алюминиевой доске: некто в широком черном плаще восхвалял какой-то сорт портвейна. Филиппа рассеянно глядела на него, и вдруг дверь отворилась. На мгновение девушке показалось, что вошедший человек слился с плакатом. На нем тоже был черный плащ и черная маска, похожая на монашеский капюшон. Разглядеть что-то поподробнее Филиппа не успела — все случилось слишком быстро. Человек велел хозяину и персоналу выйти из помещения. Те вмиг сбежали, словно кролики, а он подошел к Филиппе с наставленным на нее револьвером. Она не успела даже вскрикнуть: пуля, выпущенная в упор, пробила ей черепную коробку. Был только слышен выстрел, громкий и четкий. Как ни странно, труп остался в том же положении, в каком была девушка в последние минуты своей жизни: она так и сидела на диванчике в углу перед пустой чашкой. Человек с пистолетом достал из кармана плаща большой платок и аккуратно накрыл им покойницу. После этого он вышел из бара, сел в машину, завел мотор и поехал по главной улице. Содержатель бара «Дружба» и рад был бы подробно описать его полиции, да описывать было нечего, тем более что на машине даже номера не было.
Ле Биан увидел толпу перед баром и понял, что опоздал. В общей неразберихе он протолкнулся внутрь и смутно увидел неподвижное тело под большим черным платом. На нем был вышит уже знакомый историку герб: щит с руной СС и катарским крестом. Пьер решил особо внутри не задерживаться, чтобы не сталкиваться с жандармерией, которая должна была явиться с минуты на минуту. Столько раз Филиппа призывала его на помощь — и всегда он опаздывал. На улице он спросил одного из зевак:
— Кто это?
— Была тут такая Филиппа Дамьен, — ответил тот. Похоже было, что он ничего не знает, но ему очень хочется обо всем рассказать. — Вот имечко-то, правда? Жила-то она, нечего сказать, неприметно, да говорили про нее разное. Вроде, родители у нее в оккупацию как-то замарались. Ну, я что, за что купил — за то продаю.
— А где она жила?
Собеседник был явно доволен, что на этот вопрос он может ответить.
— Да тут и жила! — сказал он, почему-то подняв руку кверху. — Недалеко. Улица маршала Жоффра — прямо тут, за булочной, сразу найдете.
Он хотел поговорить еще, сказать, кстати, что он думает о девушках, которые живут одиноко, вместо того чтобы выйти замуж, как полагается, но Ле Биан уже испарился.
Тот, кто приходил к Филиппе, даже не потрудился закрыть за собой дверь. Судя по виду квартиры, там искали что-то ценное: все вещи были разбросаны в страшном беспорядке. Ящики из комода выкинуты на пол, все шкафы открыты. Следов борьбы, как таковой, не было, но все говорило, что приходивший очень торопился. Вот только нашел ли он то, что искал? Ле Биан заметил, что в баре рядом с Филиппой не было сумочки. Не было ее и в квартире. Может быть, неспроста. Ле Биан подумал еще и решил, что он не сыщик и ничего толкового все равно не придумает.
«Пожалуйста, выручите меня! Они за мной гонятся. Меня сейчас убьют!»
В коридоре валялся открытый чемодан: значит, Филиппа собиралась уехать или бежать. Пьер стал копаться в вещах. Самые обыкновенные вещи, нужные в долгой дороге: косметичка, одежда, кое-какие лекарства… Короче, ничего, вздохнул Ле Биан. Вынимая одну из блузок, он нащупал в кармане рамочку под стеклом. На фотографии были сняты трое: муж с женой и девочка — очевидно, сама Филиппа. На стене в комнате, где они снимались, висел портрет маршала Петена. Ле Биан хотел положить снимок к себе в карман, но тот выскользнул, и стекло разбилось. На обороте фотографии оказался записан какой-то телефон. Теперь у Пьера появилось что-то осязаемое, и дальше он решил не искать: все равно в чемодане ничего особенного нет, подумал он. При самом выходе из квартиры он заметил в коридоре стопку газет. На самом верху лежал номер «Юго-Запада» с большим красным кружком вокруг одного из заголовков. Ле Биан решил захватить и газету.
Как раз когда он сошел с последней ступеньки лестницы, открылась подъездная дверь. Ле Биан еле успел схорониться за дверью в погреб и пропустить жандармов, вошедших в дом. Он переждал еще несколько минут, убеждаясь, что путь свободен. По счастью, снаружи они никого не оставили. Ле Биан пошел по улице, стараясь шагать как можно естественнее. Свернув за угол, он развернул газету и на первой полосе прочитал заголовок: «Префект вручил Леону Мишо орден за героизм, проявленный в Движении Сопротивления».
ГЛАВА 53
— А, придурок явился!
Ле Биан и не думал, что его встретят по правилам дипломатического протокола, но от этих слов Леона он онемел. Леон только что провел группу туристов по горам вокруг Юсса и теперь спускался к деревне. На голове у него был натянут непременный берет.
— Вы еще не бросили дурью маяться? Может, думаете, вас тут никто не примечает, как вы бродите? Да о вас только и говорят!
— И уж, верно, ничего хорошего? — сказал Пьер. Дар речи все-таки вернулся к нему. Леон пристально посмотрел на него и изобразил гримасу, которая на его лице могла сойти за улыбку:
— А то! Чтоб тебя выгнали из «Источника» — это уметь надо! Там хозяйка людей не разбирает, если уж залучила к себе.
— Должно быть, ей моя физиономия не понравилось. Мне бы с вами сейчас поговорить.
— А если я отвечу, что мне вам сказать нечего? — все так же грубо ответил Леон.
Ле Биан понял, что попал в цель и теперь главное не упустить момент.
— Поговорить о Сопротивлении, — сказал он.
Леон опять посмотрел на него, но уже совсем другими глазами. Теперь правильней было бы сказать, что он в собеседника вглядывался. Он пошел было дальше, но через несколько шагов передумал, развернулся и зашагал туда, откуда пришел: к крутому горному обрыву над долиной.
— В горы со мной не пройдете?
Ле Биан кивнул и последовал за Леоном. Долго они шли, не обмениваясь ни словом. Ле Биан молчал и думал. Он вспоминал участников Сопротивления, которых когда-то встретил в Руане, а больше всего — Жозефину. Шагая теперь с этим странным дяденькой, он убеждался: именно ради нее он втянулся в эту новую авантюру. В память ее улыбки и смеха он бросил спокойную жизнь, не слишком толковых, но довольно симпатичных учеников, общество добрых приятелей. Он думал: быть может, она смотрит на него оттуда, где она сейчас. Когда-то она вытолкнула его из повседневной рутины, и он совершил поступки, на которые не считал себя способным. Но когда ее не стало, обыкновенная жизнь опять пошла своим чередом. И вот, ввязавшись в новый бой, он думал, что вновь не огорчит Жозефину.
«Вера наша не может погибнуть».
Леон с Пьером добрых полчаса шли под жарким солнцем и пришли в тенистую рощицу. Посредине ее было место для костра — зола и несколько головешек, — а рядом с ним два больших плоских камня. Леон сел на камень и сказал:
— Вы только не думайте, будто это скамьи катаров. Задница сеньора де Мирпуа на них не опускалась. Это я тут устроил такой райский уголок. Как надоест отвечать все на одни вопросы, я сюда ухожу.
Ле Биан посмотрел вокруг себя и подумал, что этот уголок на горном склоне и впрямь можно назвать райским. Кроме костра и каменных скамеек, Леон устроил здесь небольшой бассейн для воды и даже что-то вроде веревочного гамака. Ле Биан осматривал все вокруг, а Леон смотрел на него и тихонько радовался.
— Так, как я, эти горы никто не знает. Вот поэтому боши с полицаями так меня и не словили. А эта медаль — она за то, что я пришил эту сволочь фон Графа, которого СС прислала к нам на шею. Пиф-паф — и нет фашиста!
Леон невольно как раз перекинул Пьеру мостик для его вопроса.
— Вы эту девочку знаете? — спросил Ле Биан, достав из кармана фотографию Филиппы с родителями.
Леон не задумался ни на секунду:
— Еще бы! Конечно, знаю — и ее, и родителей ее разлюбезных. Я другим зла обычно не желаю, но по этим, честно скажу, не плакал. После войны они получили, что заслужили. Я и бошей, как видите, не люблю, а французов, что у них с руки ели, — так и подавно.
— Ее только что застрелили.
Леон ничего не ответил, но на лице у него отразилась тревога.
— А вот эту газетку я нашел у нее, — продолжал Ле Биан и показал отчеркнутый заголовок. — Она хотела с вами встретиться?
Леон захрустел пальцами. Ле Биан никогда бы не подумал, что такой человек может так нервничать. Леон подыскивал слова для ответа.
— Знаете, — сказал он, наконец, совсем не с тем апломбом, что всегда, — я думаю, месть — не очень хорошее чувство. Тут не то что христианство, но, по-моему, она больше вредит тому, кто мстит, а не жертве. Понимаете меня?
— Понимаю, — а что эта девушка?
— Да, она вышла на меня, я отказался ей помочь. Я знаю, таких много в наших местах, что прячутся или живут в позоре. Пусть они сами со своей совестью разбираются. У меня была своя война, а теперь я отвоевался!
Леон опять заговорил командным голосом. Минута смятения прошла. «Еще немного, — подумал Ле Биан, — и он меня отсюда выставит».
— Меня она тоже звала на помощь. А кого она могла бояться? Кто ее мог ненавидеть?
— Да все, кто страдал от скотов — начальничков при Виши вроде ее отца, черт побери! Все, кто потерял близких только потому, что они боролись за свою страну.
Ответ был недвусмысленным, только не на тот вопрос, который задавал Ле Биан. Но историк не дал Леону уклониться:
— Вы же меня поняли. Кто ее мог ненавидеть до того, что убил ее?
Леон поднял с земли большую палку и стукнул по земле:
— Эй, молодой человек, ты мне уже надоел! Только ты, я вижу, честный парень, поэтому я тебе не дам этой палкой под зад. Говорят, будто кое-какие монахи в этих делах нечисты. Пошарьте-ка в Фоншод, — добавил он и встал со скамейки. — Ну, пошли, у меня дел хватает!
Назад в Юсса они шли так же молча, как и в гору. Ле Биана это нисколько не тревожило. Он вспоминал короткую остановку около аббатства и беглый рассказ Шеналя.
ГЛАВА 54
На этот раз он решил позвонить не из холла гостиницы, как обычно, а с другого телефона. Обслуживанием в «Альбигойцах» Ле Биан был совершенно доволен, но становилось уже неприятно, что в холле ты не один. Он остановился у почты Сен-Поля-де-Жарра и набрал номер Жуайё, заранее готовясь выслушать долгие попреки.
— Алло! Жуайё? Это Пьер.
— Здрасьте пожалуйста! — воскликнул Жуайё, стараясь быть насмешливым. — Господин Ле Биан почтил меня телефонным звонком! Погоди, я только сяду, а то упаду от неожиданности.
— Мишель, сделай милость, — ответил Пьер совершенно, напротив того, серьезно. — Ты мне действительно очень нужен.
— Не был бы нужен — небось не позвонил бы. Только, видишь ли, я вряд ли смогу вытащить тебя из того дерьма, в которое ты влип. На твое место директор взял какую-то рыженькую тихоню и нахвалиться ей не может. Ну а на тебя, чтоб тебе все радости пришли вместе, он подал жалобу по начальству.
— Да на здоровье! С этим я потом разберусь. Сейчас мне от тебя нужна одна услуга. Послушай, мне деньги нужны. У меня дома есть заначка — вышли мне, пожалуйста, переводом почтовым.
Жуайё свистнул в трубку, потом ответил:
— Нет, слушай, я ушам своим не верю! Ты бросил работу, тебе нужны бабки, тебе плевать, возьмут ли тебя назад в гимназию. Ох, табак твое дело, дорогой мой!
— Ладно, — так выручишь меня или нет?
— Ну, где там твоя заначка?
— На кухне в жестяной коробке из-под печенья.
— Час от часу не легче! Да моя бабушка и то уже деньги так не хранит! Ты вообще в курсе, что люди изобрели банковские счета?
— Мишель, пожалуйста. Я уже скоро тебе все расскажу. А сейчас прошу только выслать все, что есть в коробке. Могу на тебя положиться?
Жуайё немного помолчал прежде, чем ответить, а потом решил подбодрить друга: