– Да. Сокровища из кремлевских хранилищ. – Громов наклонился, поднял какой-то предмет и стряхнул с него пыль. – Полюбуйтесь-ка, яйцо Фаберже… Коля Блаватский добился своего. Он украл сокровища. Вот только теперь ему все это без надобности. Тараканы важнее. В них полно протеина.
Золотые и серебряные подсвечники, украшенные драгоценными камнями напрестольные кресты, кольца и перстни, диадемы и ожерелья валялись вперемешку со старинной одеждой, обувью и рассыпавшимися на отдельные фрагменты двумя человеческими скелетами. Один из черепов украшала надетая набекрень золотая корона.
Кремль поделился с ворами своими богатствами, но взамен отнял у одних жизнь, а у другого – разум, искалечив и превратив в мычащее животное, поедателя тараканов.
– Гм… Красиво. – Леха надел перстень с кроваво-красным рубином прямо поверх перчатки. – Будет что моим в Троицке показать. А то ведь ни за что не поверят, что я в Кремль ходил.
– Оставь. Положи на место, – покачал головой Данила. – Это колечко может оказаться потерянным перстнем Юсуповых.
– А мне по барабану!
– Ну и дурак. Этот перстень проклят. Однажды, в годы революции, он попал к чекисту, который обыскивал трупы расстрелянных белогвардейцев. Чекист присвоил перстень и превратился в чудовище, которому надо было лишь одно: убивать. Умирал он в концлагере и перед кончиной признался, что красный рубин постоянно просил крови…
– Ну, еще не факт, что это тот самый перстень.
– Клади на место! – приказал Томский тоном, не терпящим возражений. – Или останешься здесь. Вместе с Колей будешь охранять сокровища.
– Хрен с вами! – Кипяток снял перстень и бросил его на пол. – Чистоплюи – вот вы кто!
Толику Кипяток нравился все меньше. Слишком наглый, нахальный и не поддающийся контролю. С таким в разведку ходить не стоит. Томский уже жалел о своем решении принять Леху в команду, но давать обратный ход было поздно.
– С этим все ясно. Уходим.
Томский развернулся к выходу и окаменел. В туннеле стоял толстяк в мятом черном цилиндре. Долгополый зеленый кафтан с золотыми пуговицами, окантованный позументами, составлял всю его одежду, ниже пояса ничего было: распахнутые полы кафтана открывали обзор на волосатое пузо, испачканный в серой жиже член и кривые, грязные ноги.
Толстяк не собирался убегать. Он улыбнулся Толику, снял цилиндр и церемонно поклонился.
– Таракашки-букашки…
Слова были произнесены громко и отчетливо – еще один напарник Коли Блаватского не только выжил, но и не утратил дара речи.
– Что таракашки?
– Гм… Они взбесились. – Толстяк почесал растопыренной пятерней синеватую лысину. – Были такие смирные, просто лапоньки…
Тут Толик заметил то, о чем он говорил. По туннелю за его спиной, выстроившись вереницей, бежали тараканы-альбиносы. Их явно что-то встревожило.
– Ты кто? – поинтересовался Анатолий.
– Я…
Толстяк не договорил, обернулся, посмотрел вглубь туннеля. Лицо его исказила гримаса ужаса. А в следующую секунду он был сбит с ног мощным ударом цилиндрической головы змеи с Трубной. Мимо ниши мелькнуло туловище монстра, раздавившее упавшего толстяка. Все произошло настолько быстро, что Томский не успел и глазом моргнуть. На полу туннеля в луже крови дергался умирающий толстяк, а вереница тараканов, убегавших от змеи, теперь бежала вслед за ней.
– Она вернулась! – воскликнул Носов. – Нашла другой путь!
– Думаю, она снова вернется, – вздохнул Томский. – За нами.
– Тогда вперед! – Кипяток вскинул автомат на вытянутой руке. – Нападем на змеюку первыми! Хелтер Скелтер!
– А ничего другого нам не остается, – неожиданно поддержал Леху Громов. – Тварь рванула прямо по туннелю, туда, куда и нам идти. Можно, конечно, надеяться, что она нырнет в Москву-реку…
– Хорошо. Попробуем гранаты. Хелтер так Скелтер!
Друзья покидали нишу, когда очнулся Коля. Заметив останки на полу и откатившийся к стене цилиндр, он начал всхлипывать, а потом заплакал в полный голос и выполз в туннель. Здесь его внимание привлекли тараканы. Продолжая рыдать по погибшему товарищу, он принялся их ловить и запихивать в рот.
– Тризна, – проронил, обернувшись на прощание, Данила. – Тризна и трапеза…
Глава 10
Земля, вода и огонь
Теперь группа, поминутно ожидая нападения, двигалась медленно. Змея, в отличие от призраков, была не кошмарным сновидением, а вполне реальной угрозой.
– Мох впитывает испарения, – бубнил Громов. – Тараканы питаются мхом, Коля поедает тараканов…
– Пищевая цепочка! – буркнул Толик. – Сколько раз я слышал рассуждения об этих цепочках. Че уж там философствовать? Суть от этого не меняется: все хотят жрать. Вы поменьше углубляйтесь в высокие материи, Данила. Не дай бог, снова крыша поедет. А вы мне сейчас нужны в здравом уме и твердой памяти.
Отследить путь змеи было легко – в жиже на полу остался четкий след. Томский на ходу вставил в подствольник гранату, но Вездеход, нагнав его, напомнил:
– Метан, Толик. Здесь даже стрелять опасно, а уж граната…
– Это верно! – кивнул Леха. – Мы ж не камикадзе!
– Ты точно не камикадзе! – разозлился Анатолий. – Есть полезные идеи?
– Стоп, ребята. Нам, кажется, повезло.
Данила поднял руку, указывая на развилку туннелей.
– Тварь уползла влево, а нам – в правый коридор.
– Ну и чудно! Ого, я вижу свет!
Через минуту все увидели то, о чем говорил Анатолий: туман стал не таким густым, и через него отчетливо просматривалась арка выхода к Москве-реке, до которой оставалось не больше трехсот метров.
Однако сделать последний рывок оказалось не так-то просто: туннель наполнило шипение змеи. Позади замельтешили два размытых туманом зеленых глаза. Гадина не собиралась упускать добычу, она преследовала группу Томского с маниакальным упорством, демонстрируя зачатки пусть и хищного, но разума.
– Бегом! – рявкнул Томский. – Мы сможем разобраться с ней на выходе!
Никто в советах не нуждался. Уже не выбирая сухих мест, разбрызгивая серую грязь и давя сапогами тараканов, все бросились вперед.
Глотая горячий внутри противогаза воздух, Толик лихорадочно придумывал то, что будет делать, когда выберется из туннеля. Вариантов у него было не так уж и много. Точнее, один – бахнуть в змею гранатой, а дальше… Дальше как повезет!
Сто. Пятьдесят метров. У Анатолия не было времени на то, чтобы обернуться, однако он чувствовал: рептилия близко, рядом.
И тут на светлом фоне арочного выхода к реке появился темный силуэт. Корнилов, а это был именно он, выставил вперед раструб огнемета.
– Эй вы! Быстрее можно?!
Первым наружу выбежал Леха. Вездеход, хоть и имел самые короткие ноги, не отстал от Кипятка. А вот Громову не повезло, в последний момент он споткнулся и упал.
Змея была всего в десятке метров от барахтающегося в грязи человека. Монстр приподнял голову, намереваясь атаковать, – этот маневр чуть замедлил скорость рептилии.
Томский вернулся назад, схватил Данилу за ремень автомата и просто потащил наружу. В этот момент Юрий выпустил в змею струю пламени. Гадина зашипела.
Вздрогнула земля. Томский увидел, как невидимый ураган швырнул Корнилова в свинцово-серые воды Москвы-реки. Из туннеля вырвался оранжевый поток огня, в котором кувыркалась змея.
Метан, скопившийся внутри туннеля, оказался куда сильнее огнеметной струи. Хвост рептилии задел лежавшую на берегу лодку, и та тоже плюхнулась в реку.
Змея не хотела умирать. Исчезнув в воде на несколько секунд, она вынырнула, подняв тучу брызг, и принялась описывать круги у берега. На месте выжженных огнем зеленых глаз были две черные ямы, а когда монстр разевал пасть, оттуда выплывали серые облака дыма. Диаметр кругов все сужался, и вскоре на поверхности осталась только голова змеи. Издав прощальное шипение, монстр исчез в водах Москвы-реки.
Толик встал. Приветственно махнул рукой Шестере, стремительно несшейся к другу-карлику, снял противогаз и жадно вдохнул, может, и вредный, но такой желанный воздух поверхности.
– Юрка, ты жив?!
Из-за плавающей вверх дном лодки поднялась рука в перчатке. Корнилов вцепился в пластмассовый борт и, работая ногами, поплыл к берегу, толкая лодку перед собой. Кипяток и Громов помогли ему выбраться на узкий уступ суши, окутанный дымом, толчками выплывавшим из зева туннеля. В воздухе кружились черные хлопья, а на земле валялись обгоревшие, мертвые тараканы.
Юрий тоже снял противогаз.
– Ну, думал, кранты мне, – сообщил он, тяжело дыша. – Эта гадина такой бардак устроила… А что взорвалось-то?
– Кипяток, займись костром, Корнилову обсохнуть надо, – бросил Томский и уселся рядом с Юрием. – Метан взорвался. Его в этом туннеле выше крыши было. Ты как здесь оказался? Знаю: чудес не бывает, но так вовремя…
– А че я?! – прервал беседу возмутившийся Леха. – Карлик вона с куницей своей забавляется, и дед тоже без дела сидит…
– Заткнись, Кипяток. Начинаешь надоедать. Так что там, Юра?
– Дело нехитрое. Я знал, куда идти. В люк не сунешься, змея возле памятника все круги нарезала. А тут Шестера… До чего уж умная! Мне порой кажется, что у этой ласки мозги человечьи. Она своего дружка Вездехода за версту чует. Вот на пару и добрались до набережной. С полчаса где-то спуск искал, а когда дошел до входа вас и увидел…
Корнилов наклонился к самому уху Анатолия:
– И еще. Насчет звезд я ошибался. Мы все ошибались. Я видел одну башню. Звезда на ней вспыхнула и тут же погасла, но у меня… Не знаю, как это объяснить… Появилось такое желание идти на этот свет… Дикое, чтоб мне лопнуть, желание. Плюнуть на все и – вперед. А еще я голоса слышал. Много голосов. Женских, мужских, детских. Все они меня к себе звали. Шестера остановила. Запрыгнула на плечо и лапой по морде. Меня вроде ведром ледяной воды окатило. Вот тебе и звезды…
– Ты, Юрка, пока об этом – ни-ни.
– Оно и понятно… Молчу.
Загорелся костер. Вместо дров Леха использовал сухие водоросли, прибитые когда-то волнами к берегу. Они нещадно дымили, но кое-какое тепло давали. Правда, вода в котелке закипала долго. Пока она нагревалась, все с каким-то необъяснимым интересом следили за тем, как Юрий выливает из сапог воду и старательно выкручивает мокрые портянки.
Кусочек суши, на котором расположились люди, имел искусственное происхождение. Кто-то натаскал кирпичей из туннеля и соорудил миниатюрную дамбу, преграждавшую путь водам Москвы-реки.
Прихлебывая чай, Кипяток обвел рукой окружающий пейзаж.
– Ну, вот. А вы говорите, на поверхности жить нельзя. Полюбуйтесь, какие виды! Солнышко встает. Тут тебе и речка, и…
Из реки выпрыгнула маленькая рыбка. Она пролетела над поверхностью воды несколько метров благодаря большим, растопыренным и очень похожим на крылья плавникам. Полет ее прервало существо, которое никто не успел рассмотреть. В лучах восходящего солнца блеснуло серебром чешуи трехметровое туловище, клацнули зубы, и летучая рыбешка оказалась в пасти хищника.
Корнилов улыбнулся.
– Можно, друже Кипяток. Конечно, можно. Только с оглядкой. Зазеваешься и… Ам-ням-ням! Любовь любовью, а война – войной.
– А Сид, между прочим, и не отрицает необходимость войны, – пустился в рассуждения Леха. – Последней войны, о которой сказано в «Откровении». Войны между изгоями и теми, кто считает себя высшей расой. В ней победят изгои, и тогда на Земле наступят мир и благоденствие.
– Гм… По-вашему, Катаклизм не был последней войной?! – возмутился Томский. – Нужны еще жертвы, еще смерти?
– Смерть – только иллюзия. Она освобождает нас от груза, который мы называем жизнью. Делает свободными…
Эти слова Кипяток произнес глухо, с надрывом. Так, словно говорил не он, а кто-то другой, куда более умный, властный и беспощадный, чем сам Леха.
– Интересная позиция, – вступил в разговор Громов. – Где-то я уже слыхал что-то похожее.
– Не мог ты ничего слышать! – отрезал Кипяток. – Эта идея принадлежит Сиду и только ему!
– Ну, Кипяток, остынь, – попросил Томский со всей отпущенной ему природой мягкостью. – Все идеи стоят одна другой. Не думаю, что твой Сид изобрел что-то новенькое. Все, поверь моему опыту, где-то и когда-то уже было.
Леха, готовый продолжить дискуссию, а возможно, и подраться за свою правоту, притих и надулся. Он встал, отошел от костра и принялся осматривать лодку, на которой группа собиралась проделать очередной отрезок пути.
Солнце, всплывшее над горизонтом, заставило блестеть Москву-реку и окрасило руины домов в живописные цвета. Томский натянул противогаз, Корнилов последовал его примеру. Возможно, страх перед радиацией, проникающей через поврежденный озоновый слой, был просто одной из фобий коренных обитателей Метро, однако имелась и еще одна причина. Осторожность.
– Ну, вы, блин, даете! – расхохотался Леха. – Ни одной лишней секундочки без намордников. – Моя община уже почитай как три года…
– То-то у тебя одно ухо больше другого, – перебил Кипятка Корнилов. – И на лбу какое-то вздутие!
– Рог растет! – подхватил Вездеход. – А может, и хобот…
– Хобот не так уж страшно, – хихикнул Толик. – Вот если второй член, да на лбу! Тут уж… Вместо противогаза презерватив придется натягивать, гражданин Леха!
Ошарашенный Кипяток принялся ощупывать лоб и уши, чем вызвал дружный хохот коллектива.
– Ладно, пока член на лбу не вырос, надо двигать дальше, – объявил Томский. – Понимаю, что путешествовать днем против правил, но, как любит говорить наш друг и учитель Данила Громов, неизвестно, кто эти правила установил.
– Там с лодкой что-то, весельчаки, – буркнул Кипяток. – Трещина…
Все бросились к лодке и убедились в том, что столкновение с гигантской змеей не прошло для нее бесследно: вдоль всего правого борта тянулась пробоина. О том, чтобы как-то отремонтировать плавсредство подручными средствами, не могло быть и речи.
– Трещина высоко, – задумчиво протянул Юрий. – Если аккуратно погрузиться и плыть без фанатизма, может, и… А мы так и поплывем, вдоль стеночки. Как думаешь, Толян?
– Попробуем. Все снаряжение – на себя. Если придется эвакуироваться, ничего утонуть не должно.
– Легко сказать. – Корнилов набросил на плечи лямки огнемета. – Эта хреновина такая тяжеленная, будто я из нее по змее и не палил.
Погрузка прошла, как и просил Юрий, аккуратно. Кипяток и Громов выдернули из креплений весла; Томский, оттолкнув лодку от берега, запрыгнул в нее последним.
– Ближе к набережной. Как можно ближе.
Уже с первых минут плавания стало ясно, что даже без фанатизма им далеко не уплыть. Вес людей и снаряжения был слишком большим, лодка то и дела накренялась и пропускала воду через трещину в поврежденном борту.
Томский с тревогой смотрел на мокрые, поросшие зеленым мхом и явно скользкие камни набережной. Ступить на них означало только одно – свалиться в реку. Между тем на дне лодки скапливалась вода, а попытки Вездехода вычерпывать ее кружкой только усугубили и без того патовую ситуацию. При малейшем движении суденышко начинало раскачиваться. Вода лилась уже не только через трещину, но и через край борта.
Но и это было еще не все. Вода забурлила, словно кто-то опустил в Москву-реку большой кипятильник, и из нее выпрыгнула и вцепилась зубами в борт рыба, состоявшая, казалось, из одной пасти. Корнилов сбил ее ударом приклада, но на ее месте тут же появилась новая зубастая тварь. Еще одна перепрыгнула через борт и задергалась на дне лодки.
– Пираньи! – Томский раздавил рыбину каблуком сапога. – Надо выбираться отсюда!
Карлик оставил кружку в покое, достал из рюкзака бухту веревки и повесил себе на шею, из чехла на поясе достал нож.
– Пойду я. Толик, давай второй нож, а вы – ближе к берегу. Как только можно ближе.
Кипяток и Громов налегли на весла, лодка ткнулась носом в камни набережной. Вездеход пробрался на нос, прыгнул на берег, распластался на скользких камнях и… Тут же съехал в воду по пояс.
Однако сдаваться Носов не собирался. Ему удалось вогнать лезвие ножа в щель между камнями. Карлик подтянулся и воткнул второй нож чуть выше первого. Когда он полностью выбрался на берег, все увидели пиранью, вцепившуюся Вездеходу в ногу. Первой среагировала Шестера. Она выпрыгнула из лодки, и маленькие, но не менее острые, чем у рыбы, зубы впились пиранье в спину. Ласка мотнула головой и отшвырнула рыбину в воду.
Носов продолжил взбираться по наклонной поверхности набережной, поочередно втыкая ножи в щели между камнями. Люди в лодке сбивали атакующих пираний прикладами автоматов и веслами. Время, однако, было на исходе – лодка наполнилась водой больше чем наполовину, когда Носов наконец-то выбрался на гребень набережной. Мокрый и облепленный мхом с головы до ног, он обмотал веревку вокруг согнутого в дугу фонаря и швырнул второй ее конец вниз.
Кипяток попытался выбраться из лодки первым, но Толик его оттолкнул.
– Юрка, давай! Так. Теперь Данила! Кипяток, теперь уж не тормози!
Томский вцепился в веревку, когда остальные уже были наверху. Наполненная водой и бьющимися в ней пираньями лодка пошла ко дну.
Толик добрался до фонаря.
Прямо через дорогу, забитую ржавыми остовами автомобилей, он увидел высокую стену из красного кирпича.
– Никому не смотреть вверх! Не вздумайте пялиться на звезды!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПРОКЛЯТАЯ СТЕНА
Глава 1
Писк
Выщербленная, в темных пятнах, местами покрытая ползучими растениями и давно утратившая свое парадное великолепие, кремлевская стена все еще выглядела величественно. Фактически она не пострадала ни во время Катаклизма, ни за прошедшие после него двадцать лет и по-прежнему выполняла свою функцию – отгораживала Кремль от остального мира.
Неприступности ей добавлял сплошь заросший колючим кустарником склон у подножия. Кремль был близок и недосягаем, каким и положено быть объекту, вызывающему у людей благоговейный, мистический трепет.
Томский подошел к Громову.
– Что скажете, Данила? Далеко мы уплыли?
– Ага. Чуть ли не до Южного полюса, – усмехнулся Громов. – Нам Амундсен и в подметки не годится. А если серьезно, то ближайшая к нам башня – Тайницкая. Прохода в Кремль здесь, как видишь, нет. До Первой Безымянной придется добираться пешочком.
Толик посмотрел на дорогу, отделявшую набережную от стены. Вроде ничего особенного. По крайней мере, на первый взгляд. Груды искореженного, ржавого, поросшего сорняками автомобильного хлама. Дорога выглядела не такой опасной, как кустарник на противоположной стороне – по своему опыту Томский знал, что в таких зарослях могли обитать весьма опасные существа.
– Привал. Десять минут, братцы. – Анатолий сел на бордюр. – Напоминаю: головы не задирать. Вверху ничего интересного нет.
– Знаешь, Толян, а мне как-то не по себе. – Юрий уселся рядом. – Тревожно. Не успели еще и зайти в этот треклятый Кремль, а уже – мандраж. Что-то здесь не так… Не так, как должно быть.
– Не так?! Глаза разуйте, сталкеры, мать вашу! – крикнул Кипяток. – Туда, на автобус смотрите! Нас встречают.
Томский посмотрел на перевернутый автобус. На его днище стояла собака. Таких мутантов этой породы Толик еще не видел. Крупный пес, размером с доброго теленка. Массивная голова была прямым продолжением туловища и поворачивалась только вместе с ним. От макушки до хвоста монстра рос черный ирокез шерсти, а на широкой, голой розовой груди виднелась вторая пара глаз и прорезь недоразвитой пасти.
Пес неуклюже спрыгнул с автобуса на дорогу и пошел на людей. Движения его были странными: он переставлял сначала правую заднюю и правую переднюю лапы, а потом левую заднюю и левую переднюю.
От такого способа передвижения пес-иноходец раскачивался из стороны в сторону словно пьяный. Он шел, опустив голову и не глядя на людей. Так, словно был уверен – никуда они от него денутся. Вскоре причина такого поведения прояснилась. Из-за ржавых автомобилей появилась вторая собака с нарушениями вестибулярного аппарата. Потом третья, четвертая… В общей сложности у Тайницкой башни обитали не меньше четырех десятков псов.
– Бляха-муха, да их целая стая! – воскликнул Кипяток. – Они обходят нас со всех сторон. Томский, что молчишь?!
– Не со всех, Леха. – Толик прицелился в ближайшего пса. – В кустах на той стороне дороге их нет. Туда и будем пробиваться.
Бах! Одиночный выстрел Томского угодил в цель. Собака с дырой во лбу завалилась набок и, дергая всеми лапами, завыла. Это стало для ее собратьев сигналом к атаке. Вихляя из стороны в сторону, собаки-иноходцы понеслись на людей сразу с трех сторон.
– Леха, лупишь по тем, что сзади! – скомандовал Анатолий. – Корнилов и я мочим справа. Данила и Коля – берете на себя левую сторону и… Вперед, через дорогу!
Загрохотали автоматные очереди. Падали и бились в агонии раненые псы, но других это не останавливало, а наоборот, только раззадоривало.
На середине дороги стало ясно, что о прицельной стрельбе не может быть и речи. Псов было слишком много. Отстреливаться приходилось в спешке. Те из мутантов, которым удалось пробиться через свинцовый ураган, были совсем рядом.
Томский первым добрался до тротуара на противоположной стороне дороги. Выхватил из подсумка запасной магазин, но вставить его не успел. Сразу две собаки избрали его своей целью. Первой Толик раскроил череп ударом приклада, а вторая неожиданно остановилась, уставилась на кремлевскую стену, тихо зарычала и попятилась. Толик воткнул магазин в «калаш», но стрелять не стал. Псы чего-то испугались. Они не могли ступить на тротуар и, выстроившись в шеренгу, смотрели на стену из красного кирпича.
Томский оглянулся. Ничего особенного. Стена как стена, кусты как кусты.
– Вот тебе и Кремль. – Корнилов остановился рядом с Толиком, вздохнул. – Даже эти уроды к нему подходить боятся…
Подошли Кипяток с Громовым и Вездеход. Они тоже поняли, что находятся в безопасности, по крайней мере от мерзких псов. Все ожидали, какое решение примет Анатолий. А он мучительно искал это самое решение и боялся, что оно станет роковым для него и друзей.
– Что ж, раз уж дорога у нас только одна, идем вдоль стены.
Томский первым проник в кусты, водя стволом автомата из стороны в сторону. Ничего такого. Кустарник как кустарник. Когда он оказался у стены, остальные присоединились к командиру и молча двинулись за ним.
Через просветы кустарника было видно, как собаки-мутанты идут вдоль запретной для них линии за людьми. От добычи они отказываться не собирались, но что-то их все-таки напугало. Почему стена была табу для таких безбашенных монстров?
Толик шагал, ломая над этим голову, но никакого объяснения не находил. Возможно, все дело было в физиологии самих собак, а возможно…
Томский напрягся. Что-то ему мешало. Что именно? Какой-то звук. Монотонный, ровный, едва различимый писк. Анатолий помотал головой, потер уши. Писк стих, но через несколько секунд возобновился. В нем чувствовалась скорее назойливость, чем угроза. Откуда же исходил этот звук? Прикосновение рукой к стене вроде как усилило странный писк. Или нет?
От размышлений на тему писка Толика оторвала куда более осязаемая проблема. У стены лежал труп. Человек в полном сталкерском снаряжении. Рядом валялся автомат и снятый противогаз. Тело уже начало разлагаться, но было хорошо видно – парень умер из-за того, что кто-то раскроил ему череп. Рыжие слипшиеся от крови волосы на голом черепе… Стоп. Темные следы на стене. Кровь. Кто-то бил несчастного головой о стену или… Он делал это сам!
– А я, кажется, знал парня, – тихо произнес Корнилов, присев на корточки рядом с мертвецом. – Если не ошибаюсь, это…
– Этот писк! Бляха-муха, у меня от него уже голова пухнет!
Леха усиленно тер ладонями уши и тряс головой.
– Совсем как у меня, – произнес Анатолий вслух. – Ребята, кто еще слышит мерзкое комариное пение?!
– Вообще-то я…
– И я.
– А я думал, что у меня одного башню снесло.
– Значит, не снесло, – подытожил Данила. – Только разве от этого легче?
Итак, назойливый писк слышали все. Томский переступил через тело.
– Тогда не станем тормозить. Вперед!
Толик прошел еще десяток метров и остановился. У погибшего сталкера были соседи-последователи. Тела в одинаковых почти позах лежали у стены через равные расстояния. Один. Двое. Пятеро. Оружие, из которого не пытались стрелять. Снятые противогазы. Десять. Темные потеки крови на стене. Двенадцать.
Считать трупы дальше не имело смысла, и думать о том, кто так жестоко расправился с этими людьми, – тоже. Они сами убили себя.
А назойливый писк продолжал звучать. Не громче, не тише. На одной и той же ноте. С одинаковой громкостью. Неумолимо. Неотступно. Он вызывал желание сдавить голову руками или… Ударами о стену выбить из своей башки инородный звук!
Как быть? Томский знал только одно – не держать ЭТО в себе. Не пытаться справиться с ЭТИМ в одиночку.
– Говорите! – крикнул он товарищам. – Говорите что-нибудь! Глушите писк, иначе с нами будет то же самое!
– Что говорить?! – взорвался Кипяток. – О чем?!
– Да хоть о… Данила, вы у нас самый начитанный! Расскажите что-нибудь…
– Что? – взмолился Данила.
– Ну, хоть сказку!
– Ска… Сказку? Какую, Анатолий?
– Любую! Первую, что придет в голову! Про трудное путешествие с хорошей концовкой!
– Вы даете, Томский! Тоже мне запросики! Где я вам такую сказку… А… Ну… Жили-были мальчик и девочка. Семья Гензеля и Гретель… Они голодают. Мачеха уговаривает отца детей отвести их в лес, чтобы избавиться от лишних ртов. Однако дети подслушивают разговор и… Находчивый Гензель бросает камешки, по которым он и сестра находят дорогу домой.
– Вот, бляха-муха! – перебил Данилу Кипяток. – Нам бы их в команду!
Корнилов схватил Леху за плечи и шваркнул спиной о стену.
– Тихо! Не перебивай его! Писк не так слышен! Говорите, Громов! Мне до чертиков хочется узнать, что было дальше с этими гензелями-гретами!
Кипяток повернулся к стене лицом, несколько раз ударил по ней кулаками и молча побрел за Юрием.
– Во второй раз камешками запастись не удалось, пришлось воспользоваться хлебными крошками, но их склевали птицы. Гензель и Гретель все-таки заблудились в чаще леса. Дальше… О, черт, не могу вспомнить! А! Они идут за маленькой птичкой и приходят в дом, стены которого построены из хлеба, крыша из пряников, а окна из – сахара. Просто мечта для вечно голодных детей! Однако это было жилище ведьмы, которая… Гензеля сажает в клетку, а Гретель заставляет откармливать брата! Чтобы потом съесть несчастного мальчика. Снова забыл… Маразм. Старость – не радость.
– Почему дом из хлеба?! – попытался помочь Даниле Томский. – И чем все закончилось? Говорите!
Истерия. Массовая истерия. Толик отлично понимал, что никакими сказками делу не поможешь. Никакими байками не вытравишь из мозга мерзкий писк. И все-таки чего-то требовал от Данилы. Зачем? Чтобы доказать себе, что в мире есть еще что-то, кроме писка?
Полная бессмыслица. И, да… Истерика.
– Ведьму сожгли в духовке печи.
– Те еще детки! Наша школа! – расхохотался Корнилов. – Но почему все-таки ведьма жила в таком вкусном домике?
– Дом Бабы-яги. Братья Гримм исковеркали славянскую версию истории. Покрыт блином, подперт пирогом. Обрядовая еда. Ее кушают на похоронах.
Томский вдруг понял, что Данила говорит совершенно спокойно и рассуждает здраво. Да, на протяжении рассказа он несколько раз запинался, однако все звучало очень связно. Толику, например, писк ни за что не позволил бы сплести такой рассказец. В голове царил полный сумбур. Там ведь поселился комариный рой, который мешал мыслям выстраиваться в логическую цепочку.
– Гензель и Гретель вернулись домой. Мачеха к тому времени сдохла, а сокровищ, которые дети унесли из дома ведьмы, им хватило на всю жизнь. Конец сказке!
Данила остановился перед очередным лежащим у стены трупом.
– Все. Если мы тоже хотим побывать в доме ведьмы, обобрать его и вернуться живыми… Все слушайте меня. Очень внимательно слушайте, а потом решайте, как поступать. Начну с того, что от писка вам не избавиться, даже если прочесть вслух все сказки мира. Все эти люди тоже слышали писк и, в конечном итоге, вышибли себе мозги. Позже или раньше вы сделаете то же самое. Я подчеркиваю – вы. Лично я ничего не слышу.
Глава 2
Ленин жил, Ленин жив
Предложение Громова было встречено молчанием. Томский понимал: все, как и он сам, опасаются услышать новость, которая никого не обрадует. Первым опомнился Леха.
– Да пошел ты к разэтакой матери, старый пердун! Свободные уши он ищет! Вы что, все ослепли?!
Кипяток показал на ползучее растение, которое от основания кремлевской стены поднималось к ее гребню. Коричневый, треугольного сечения толстый стебель. Зеленые, с траурной черной каймой листья. Одна из разновидностей вьюна. Ничего особенного, если не считать того, что растение это имело смелость покуситься на неприступность стены.
– Томский, мы можем перебраться прям здесь! На хрена нам переться куда-то?! Что молчишь? Командир ты или портянка?!
Леха решил заразить всех своим примером, закинул «калаш» за спину, подергал за стебель вьюна, чтобы убедиться в его прочности, и принялся карабкаться наверх, упираясь ногами в стену. Сейчас он докажет им всем, чего на самом деле стоят крепкие парни из троицкой общины.
Кипяток не смотрел вниз. Опасался, что его могут окликнуть, одернуть, поставить на место. Нет уж, подземные ребятки. Вы настолько привыкли бояться всего, что и пукнуть лишний раз не посмеете, если это идет вразрез с вашими надуманными правилами.
Леха добрался до гребня стены. Протиснулся между зубцами и собирался крикнуть спутникам что-то оскорбительно-победное, но одного взгляда на кремлевский двор хватило, чтобы слова застряли у Кипятка в глотке.
Он увидел Троицк. Родной свой город. Троицк, усыпанный пеплом Катаклизма. Троицк, в котором люди уже вышли на поверхность. Вот только где они, эти люди? Кипяток видел и Сиреневый бульвар с чудом сохранившимся памятником младшему научному сотруднику, и лишенные крестов купола храма Тихвинской иконы Богородицы, и руины камвольной фабрики, и корпуса институтов, где обосновалась община Сида. Все было на своих местах. Однако Леху не покидало чувство тревоги.
– Все, да не все, бляха-муха…
Кипяток наконец понял, чего не хватало городу, невесть как оказавшемуся за кремлевской стеной. Жизни. Движения. Дыхания. Этот Троицк выглядел декорацией к какому-то спектаклю. Бутафорией. Не было ветра, обычно поднимавшего пыль. Солнце, уже выглянувшее из-за горизонта, не оживляло пейзаж, хотя лучи его и касались руин. Да и люди… В это время они должны были вовсю пахать на грибных плантациях. Однако у торговых рядов не наблюдалось движения. Троицк вымер. По крайней мере, Троицк кремлевского образца.
Капец. Самостоятельность на этом закончилась. Каким бы хреновым командиром ни был Томский, самое время спросить у него совета.
Кипяток обернулся и посмотрел вниз, туда, где оставались его спутники. Их не было. Ни у стены, ни в кустах, ни у набережной на другой стороне дороге.
Тревога переросла в панику. Леха вновь посмотрел на двор Кремля и дернулся так, что едва не свалился вниз. Движение было. Причем такое, какого не пожелаешь и врагу. Прямо на Леху летел птеродактиль. Кипяток хоть и понимал, что не успеет воспользоваться автоматом, все-таки попытался сдернуть его с плеча. Бесполезняк. Летающий ящер был всего в нескольких метрах. Умри, человече!
Леха заорал во всю мощь легких и закрыл глаза. Прошла секунда, другая. Ничего не происходило.
Птерозавр пролетел мимо? Не посчитал его своей добычей?
Кипяток открыл глаза. Птеродактиль, сложив крылья, сидел на соседнем зубце стены. Когда он повернулся к Лехе, стало видно, что под костистым гребнем у него была человеческая голова. И хорошо знакомое лицо седобородого патриарха. С мудрыми, окруженными морщинами глазами и изогнутым в грустной улыбке ртом.
– С-с-с… Си… Сид?
– А кто ж еще? – духовный лидер троицкой общины похлопал перепончатым крылом по плечу Лехи. – Вишь, как все обернулось. Пока ты, Кипяток, по Москве шастал, у нас тут… Радиация-мутация, в общем. Мы теперь – летающая община. Троицкая, бляха-муха, эскадрилья. Так-то. Как думаешь, может, оно и к лучшему?
– Я… Я, бляха-муха, и не знаю, Сид. Разве… Это возможно? Так быстро?
– Возможно, как видишь. Нам поросята теперь не нужны. И грибы тоже. Охотой будем пробавляться.
– Охотой, – пробормотал Леха. – Охотой…
– Ага. И тут только один вопросец имеется. Как с тобой быть?
– А че со мной?
– Че-ниче. Через плечо! Ты ведь полноправный член общины? Так?
– Так…
– Значит, со всеми остальными летать должен.
– Но ведь я…
– Без крыльев? Это, брат, дело наживное. Главное – хотеть летать. Остальное приложится.
Когда Кипяток понял, к чему клонит человек-птеродактиль, было уже поздно. Сид расправил крылья, поднялся в воздух и завис над головой Лехи.
Теперь Кипяток видел, как над городом кружит множество птеродактилей.
– Добро пожаловать в семью крылатой братии! Лети, Кипяток! А уж вверх или вниз, решай сам! В конце концов, смерть – только иллюзия.
Взмахом перепончатого крыла Сид смахнул Леху с гребня стены, и тот рухнул вниз. Крылья у него за время падения, конечно, не выросли, и удар о землю Кипяток почувствовал всем телом.
Писк в ушах мешал Вездеходу адекватно оценивать обстановку. Однако видеть он пока еще мог. И видел, как Кипяток, сорвав с себя противогаз, барахтается и извивается на земле.
Карлик бросился на помощь, но тут писк перешел в невыносимо громкий и бьющий по барабанным перепонкам вой.
Николаю пришлось спасать самого себя. Он остановился, прижал руки к ушам, закрыл глаза и… Вой затих. Его сменила полная, всеобъемлющая тишина.
Вездеход открыл глаза. Он очутился на станции своего детства. Такой, какой была Полежаевская до череды трагедий, сделавших станцию нежилой. Правда, и сейчас назвать ее жилой было нельзя. Даже несмотря на то, что все каморки были на месте, светились лампочки-груши, а из дощатого домика, в котором жила семья Носовых, казалось, вот-вот выйдет мать, чтобы позвать сыновей обедать.
Вездеход тут же одернул себя. Нет Полежаевской, нет матери. Все в прошлом. Слезы давно выплаканы. Раны на сердце зарубцевались и лишь ныли. Ничего вернуть нельзя. Попасть в безмятежное детство он может только в снах, от которых становится лишь больнее потому, что ожившие воспоминания режут тупой бритвой. А сейчас он у кремлевской стены и должен попытаться вернуть себя любимого в реальность.
Попытка вытеснить иллюзию, призвав на подмогу рационализм, была прервана звуком шагов из глубины туннеля. Топ-топ. Топ-топ. Кто-то приближался к станционной платформе. Неспешно. Медленно. Так, как ходят очень уставшие люди. Или раненые.
Топ-топ. Топ-топ. Все ближе и ближе. По путевой стене запрыгал луч фонарика. Топ-топ. Топ-топ.
Носов не мог больше ждать, подошел к краю платформы. И тут лампочки одновременно погасли. Единственным источником света был теперь только фонарик незнакомца.
Топ-топ. Топ-топ.
На несколько секунд шаги стихли, а потом… Коля понял, что человек из туннеля взбирается на платформу по приставной лестнице. Свет фонарика то пропадал, то появлялся. Потом остановился на одном месте. На уровне пола.
Вездеход машинально взял автомат на изготовку. Карлик прекрасно понимал, что стрелять в этом месте еще менее результативно, чем читать «Отче наш».
Он пошел навстречу желтому огоньку и вскоре смог различить силуэт мужчины, стоящего на четвереньках, который тяжело дышал и постоянно что-то сплевывал. Носов подошел еще ближе. Незнакомец услышал шаги. Перестал плеваться. Упираясь в пол одной рукой, поднял лежащий перед ним фонарик и направил его на Вездехода. Николай вскинул руку, чтобы прикрыть глаза.
– Колька?!
Носов ожидал всего, но только не этого. Он сразу узнал голос отца. Все доводы разума были мгновенно забыты.
– Папа!
Вездеход бросился к отцу. Опустился перед ним на колени.
– Папка… Откуда? Ты же…
– Они меня достали. – Носов-старший со стоном сел. – Никакое оружие их не остановит. Эти твари… Нам всем нужно уходить. Немедленно. Оставить проклятую станцию и…
Сталкер закашлялся, выплюнул сгусток крови прямо на комбинезон сына.
– Искать новый дом.
Теперь Вездеход видел, что на отцовской гимнастерке, в районе груди стремительно расширяются, сливаясь в одно целое, темные пятна. Все было совсем как тогда, когда его детство оборвал отчаянный крик матери.
По щекам карлика струились слезы.
– Папка, папка… Ты говоришь о мутантах?
В ответ Носов-старший задрал голову к потолку и оглушительно расхохотался.
Этот хохот подействовал на Вездехода, как холодный душ. Он вскочил на ноги, попятился. А сталкер, вдоволь навеселившись, вновь опустился на четвереньки, затем распластался на полу и спокойно сообщил:
– Вообще-то, мать твою, я сам – мутант!
Голова Носова-старшего вытянулась в похожий на пику конус, глаза утонули в глубоких ямках, из-за плеч вырос змеиный капюшон, руки приросли к туловищу, а ноги слиплись, образовав хвост рептилии.
– Можешь бежать, если есть такое желание, – прошипел мутант безгубым ртом. – Но учитывай, кривоногий урод: со скоростью звука ты не потягаешься…
Капюшон раздулся, в ход пошло главное оружие. Карлик понял это исходя из собственных ощущений. Удар в грудь. Вспышка боли. Соленая кровь во рту и… Милосердное забытье…
– Вперед! – скомандовал Томский, вламываясь в кустарник. – Плевать на собак! Пробиваемся к набережной! Юрка, огнеметом этих уродов!
Корнилов бросился следом за Толиком, на ходу вытаскивая раструб огнемета. Первую цель отыскал он быстро. Собака-мутант, почему-то не удостоив вниманием Томского, неслась прямо на него.
Струя огня не остановила пса-иноходца. А Юрий, очень рассчитывавший на огнемет, не успел отпрыгнуть в сторону. Чудище сбило его с ног и навалилось всем своим весом. Зубы пса клацали у горла Корнилова, а он, дотянувшись до десантного ножа, принялся втыкать лезвие в бок мутанта. Нож раз за разом попадал в пустоту, однако туша пса перестала давить Юрию на грудь. Он сел. Почему так темно? Почему так тихо?
Корнилов хотел снять противогаз, чтобы потереть глаза, но противогаза на нем не было.
Ага. Он вырубился. Только и всего. Тишина и темень – постоянные спутники потери сознания. Только вот валяться времени у него нет. Повсюду псы-мутанты, которые тотчас воспользуются удачным моментом, чтобы порвать его на лоскуты.
По ушам резанул металлический лязг и… Свет ворвался в распахнутую дверь. На пороге стоял человек в камуфляжной форме и лихо сдвинутом набекрень кепи, а позади него – двое верзил с автоматами. Первым был не кто иной, как Павел – офицер Ганзы и близкий друг Корнилова.
– Пора, Юрка. На выход.
Слова застряли у Корнилова в горле. Эта сцена уже была в его жизни. Любовная связь с женой Сомова. Самоубийство Людмилы. Дуэль. Смерть обманутого мужа. Павел пришел за ним, чтобы отвести на расстрел. В Ганзе не поощрялись ни дуэли, ни, тем более, гибель офицеров в мирное время. Поэтому и приговор был жестким. Да, все это уже было. Павел пришел по его душу…
Что, черт возьми, происходит? Повторение – мать учения? Его ведь не расстреляли тогда. Вербанули и отправили к чертям на кулички выполнять задание партии и правительства. Было все это, было!
Корнилов шел по туннелю, сцепив за спиной руки так, как и положено арестанту, и размышлял об играх человеческого подсознания и коварстве дежавю. Нет, конечно, никакого Павла. И конвоиров тоже нет. Просто он…
– Стоп, Юра. Пришли.
Корнилов обернулся. Конвоиры целились в него из своих короткоствольных автоматов, а Павел, втянув голову в плечи, пробормотал:
– Прости, братан. Приказ. Прости и… Привести приговор в исполнение!
– Пашка! Подожди! Все не…
Загрохотали автоматные очереди. В грудь словно ударили кувалдой. Последним, что увидел Корнилов перед тем, как отключиться, были тюбинги на своде туннеля…
Когда Томскому удалось перебежать через дорогу, он оглянулся, собираясь помочь отставшим товарищам, однако позади никого не было. Пропали даже псы-иноходцы. А на дороге, отделявшей набережную от кремлевской стены, начало происходить что-то странное. Задвигались-заскрипели ржавые остовы автомобилей. Ветер взметнул пыль, которая, закрыв солнце, превратила день в ночь. И в ночи этой…
Толик не хотел поднимать глаз, но все-таки посмотрел вверх, заранее зная, что там увидит. Звезды на башнях Кремля не просто горели. Они яростно пылали, освещая все вокруг кроваво-красным рубиновым светом. Раздался пронзительный свист. Он был хорошо знаком Томскому. Паровозный гудок. Именно так он звучал, когда Елена дернула за стальную цепочку в кабине траурного метропаровоза. Тогда она еще объяснила Лехе Аршинову, что гудок – не просто шумовой эффект, а техническая необходимость…
– Выпустить пар, – прошептал Томский. – Да-да, выпустить пар…
Снова гудок. Стук колес. Все ближе и ближе. А потом, раздвигая автомобильные скелеты щитообразным торцом парового котла, из темноты выполз и сам паровоз. Все было на месте: и конусовидная труба, из которой валил подкрашенный красным серый дым, и большой прожектор, закрепленный на паровозной морде. Сверкали молочной белизной ободья колес, вертелись-крутились красные кривошипы, шатуны и кулисы.
Ноги Толика приросли к земле. Он не мог сдвинуться с места и лишь наблюдал за тем, как траурный метропаровоз горделиво плывет по дороге.
В будке машиниста, украшенной надписями «ИС 293» и «1937», кто-то стоял. Черная тужурка. Красная косынка. Елена? Если уж дьявол решил напомнить ему все детали, то в будке должна быть она…
Когда паровоз поравнялся с Томским, машинист повернул голову. Плечи юной комсомолки венчала волчья морда. Монстр приветствовал Толика взмахом руки и, высунувшись из будки, продекламировал тонким девичьим голосом:
Я подошел, и вот мгновенный,Как зверь, в меня вцепился страх:Я встретил голову гиеныНа стройных девичьих плечах.На острой морде кровь налипла,Глаза зияли пустотой,И мерзко крался шепот хриплый:«Ты сам пришел сюда, ты мой!»[6]
– По-прежнему любишь Гумилева, а, Толян? Знаю, любишь. С привычками трудно расстаться. Вот и мы никак не можем покинуть Кремль. Каждую ночь объезжаем свои владения, следим за порядком и подбираем тех, кто потерпел, хи-хи-хи, крушение в ночи. Их и бросаем в топку вместо угля. Плоть горит не хуже, чем традиционное топливо. А в том, что нет нам покоя, виноват ты. Разве трудно было отдать Ильича коммунистам? Нет, тебе и пьянчуге-прапору так захотелось взорвать вождя. Взорвали, суки? Хрен вам на воротники, чтоб шеи не потели! Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!
Глава 3