Еще совсем недавно я, точно зачарованный, стоял у низенькой витрины мисс Минз, прижавшись лицом к зеленоватым стеклам, и понятия не имел о том, что так скоро удостоюсь чести быть ее гостем. Дверь со звоном растворилась от толчка бабушкиной руки, и я вступил вслед за ней в чудесный сумрак маленького погребка, где пахло мятными лепешками, анисовыми подушечками, душистым мылом и сальными свечами. Мисс Минз, маленькая сгорбленная старушка в черном бумазейном платье и в очках со стальной оправой, поднятых на лоб, сидела за конторкой и вязала; наш приход был для нее такой неожиданностью, что она испуганно и в то же время радостно вскрикнула:

Kontrapunkt

— Господи боже мой, да никак вы вернулись!

Они уже тогда что-то готовили, Саша! Я, конечно, не понимала, удивлялась – но не спрашивать же было! Эмме полгода – а мне предлагают в академию поступать. У меня ведь и аттестата не было, а академия-то юридическая, там еще и стаж нужен! Помнишь, ты несколько раз спрашивал меня: зачем? Я тебе все про адвоката, профессия, мол, нужная, людей защищать. А поступать-то велели не на адвокатуру! Потом намекать стали: не хочу ли, мол, отдохнуть вместе с дочкой, уехать на годик – якобы к родичам. Я, дура, и вправду поверила – заботятся.

— Ну, конечно, конечно, Тибби, это я, собственной персоной.

А потом – все. Ну, да ты и сам знаешь.

В восторге от того, что она устроила своей приятельнице такой сюрприз, бабушка с неожиданной игривостью расцеловала мисс Минз, не перестававшую что-то радостно щебетать.

Что мне было делать, Саша? Я и подумать не могла! В крайнем случае, боялась, что тебя снова арестуют. Я и сейчас не знаю, кто это сделал. Ведь тех мерзавцев судили, они признались, и доказательства – комар носа не подточит, это я уже тебе как следователь говорю.

Затем мисс Минз, страдавшая от ревматизма, прихрамывая, провела нас в комнатку за лавкой; на круглом столе мигом появились чашки и блюдца, а на огне закипел чайник, однако все эти хозяйственные хлопоты не мешали мисс Минз внимательно слушать рассказ бабушки о том, как она гостила в Килмарноке, причем главное место в этом рассказе было отведено посещению церквей.

Но ведь убили!

— Да, милая моя, — желая польстить бабушке, смиренно вздохнула по окончании рассказа мисс Минз. — Вы с пользой провели время. Мне бы тоже очень хотелось послушать мистера Далгетти. Но, конечно, лучше, что слушали его вы.

И отца Александра убили! И отца Николая…

За что?

И, разливая чай, она стала рассказывать бабушке о том, что произошло в ее отсутствие: обо всех рождениях и похоронах, а также, хоть я в ту пору не понимал этого, обо всех беременностях. Но вот обсуждение мирских сует закончено, воцарилось многозначительное молчание: подруги посмотрели на меня с видом двух лакомок, которые, отведав деликатесов и разжегши аппетит, готовы приняться за самые основательные блюда.

Только чтобы эти гады могли процесс организовать?

— А он славный мальчик, — чистосердечно заметила мисс Минз. — Возьми еще кусочек пирога, молодой человек. Это полезно.

Или?..

Мне, конечно, было чрезвычайно приятно такое внимание. Мисс Минз уже дала мне в полное пользование тарелку с эбернетским печеньем и положила на стул подушку, чтобы я мог достать до стола. Затем, заметив, что я не пью чай, она принесла из лавки бутылку чудесной золотистой газированной воды под названием «Богатырский пунш» — на этикетке был изображен силач в леопардовой шкуре, поднимающий тяжеленные гири.

Или они что-то поняли?

Как ты когда-то?

— Ну, а теперь, мой хороший, — ласково сказала она, — расскажи нам с бабушкой, как ты тут жил. Ты много бывал с дедушкой?

Proposta-6

— О да, конечно. Почти все время.

…И дивно сказать, решение оказалось столь простым, что поначалу и самому мне верилось слабо. Поистине, детская игра! Посреди комнаты ставим высокую скамью, дабы подследственному доставить некое неудобство, по бокам же размещаем двух служителей, коих меняем каждые два часа. Вся забота же оных в том состоит, дабы грешника каждый миг тревожить, заснуть не давая. И смешной кажется мера сия, однако же к концу вторых суток даже наиболее смелые и крепкие телом еретики начинают видеть ад…

Женщины обменялись многозначительным скорбным взглядом, и бабушка тоном, каким говорят, желая скрыть дурные предчувствия, спросила:

Risposta-6

— И чем же вы все это время занимались?

— О, уймой всяких вещей, — важно изрек я и потянулся еще за печеньем, хотя меня никто не угощал. — Играли в шары с мистером Боагом. Охотились на зулусов. Ходили в питомник мистера Далримпла за грушами… Дедушка, конечно, договорился с ним, что я буду лазать через изгородь. — Польщенный их вниманием, я сполна воздал должное дедушке: не забыл и про наше посещение «Драмбакского герба» и даже рассказал про двух цыганок, которых мы с дедушкой видели на Главной улице и которые так понравились ему.

– Вот так, Эра Игнатьевна! Я ведь говорил – умереть вам не дадим. И симулировать не надо. Мы с вами, между прочим, одну академию заканчивали, так что этим премудростям обучены. Итак, перспектива номер два. Вот указ о награждении вас медалью «За Мужество» второй степени. Смешно звучит: замужество второй степени! В процессе вам, конечно, придется участвовать, но уже как обвинителю. Отправите убийц на пожизненное – и, думаю, в прокуратуре повышение вам обеспечено. А что взамен – сами догадываетесь. С винчестером у вас лихо получилось, признаю. Но ведь главное вы и так помните! Так что, ежели согласны, мы сейчас дадим вам поспать, а потом вы начнете вспоминать – с самого начала. Что вы говорите?

– Не обращайте внимания, капитан! Продолжайте, она вас слушает.

Я умолк, а бабушка с искренним состраданием продолжала смотреть на меня. Затем чрезвычайно осторожно, но настойчиво, как бы решив узнать все — пусть даже самое худшее, — она стала расспрашивать меня о поре более отдаленной, о том, как я жил в Дублине. Подвела она меня к этому так незаметно, что, не успев опомниться, я уже давал ей полный отчет о моих детских годах.

Когда я кончил, обе женщины почему-то молча переглянулись.

– Понимаю, знаете вы не все. Как организуется подобная служба, мы догадываемся. Но на то и мозаика, чтоб ее из кусочков собирать. Тем более, вашим шефам будет сейчас не до Стрелы. В камере у вас телевизора нет? Ах да! Упущение, конечно, упущение! Ну, про Указ вы уже слыхали, а вот про то, что на Тайване творится? И в Пекине? И в Бразилии? Всем вашим экспериментам – конец! И не я это придумал. По секрету вам, как своей. Про Бирмингем слыхали? G-10? Единогласно решили: все районы, подобные этому, взять под контроль, население выселить, провести, так сказать, дезактивацию. Предлог, конечно, везде свой. Янки какую-то эпидемию придумали – болезнь легионеров, что ли? И ничего, съел Конгресс… Что? Да громче говорите, громче!

— Итак, — приглушенным голосом изрекла, наконец, мисс Минз, — теперь вам все известно, душенька.

Kontrapunkt

Бабушка торжественно наклонила голову и взглянула на меня.

Жаль, Саша, я сейчас думать совсем не могу. Белые обезьяны перед глазами. Почему белые? Как в той сказке – не думай о белой обезьяне…

— Роберт, миленький, пойди поиграй минутку на улице. Нам с мисс Минз надо кое о чем потолковать.

Не думай!

Я попрощался с мисс Минз и стал ждать бабушку возле колоды для лошадей; по мере того, как шло время, мне становилось все больше не по себе. Но вот, наконец, появилась и бабушка. Всю дорогу она молчала, и хотя в том, как она вела меня за руку, чувствовалась жалость ко мне, эта жалость шла от рассудка. Она сразу провела меня к себе и, сняв плащ с капюшоном, закрыла дверь.

Но что-то я даже сейчас соображаю! Ты тогда, за два дня до смерти, отнес в редакцию рукопись. Мы как раз принтер починили, я сама выкатывала, а он страницы жевал… Я помню, о чем там! Все то, что я потом уже здесь услыхала. Перемена мира, изменение нашей реальности, ее усложнение. Ты писал о своем народе, о его легендах. Отец Александр…

— Роберт, — сказала она. — Давай вместе прочтем молитву, хорошо?

Господи!

— Конечно, бабушка, — волнуясь, с жаром заверил я.

Отец Александр писал о том же, только ссылался на Библию!

И этот чудик – Молитвин, когда с Игорем говорил. Я всего минуту слушала, но…

И хотя сердце ее обливалось кровью, она взяла меня за руку и заставила встать на колени, потом сама тяжело опустилась рядом со мной. В комнате темнело. С горячей и искренней верой молилась она о моем благополучии. От страха и волнения физиономия у меня вытянулась, но эта горячая молитва обо мне не могла меня не тронуть, и глаза мои наполнились слезами, когда бабушка, испросив прощения для грешника и долготерпения для себя самой, нежно поручила меня заботам небесных сил. Помолившись, она, весело улыбаясь, встала с колен, закрыла ставни и зажгла газ.

Игорь!

— Этот костюмчик, который на тебе, Роберт… просто позор. И что подумают о тебе в этой твоей Академической школе! — Она подозвала меня к себе и пощупала износившуюся реденькую материю. — Завтра же стачаю тебе что-нибудь на машинке. Достань-ка мне сантиметр из комода.

Господи, Игорь!

Я стоял не шевелясь, пока бабушка обмеряла меня со всех сторон и, слюнявя кончик карандаша, записывала цифры на выкройке из оберточной бумаги, которую она вынула из журнала «Уэлдонский домашний портной». Затем она открыла шкаф и, размышляя вслух, заметила:

Proposta-7

— Где-то у меня тут должна быть саржевая нижняя юбка — еще совсем хорошая. Как раз то, что надо!

…Так открыл я, Ипполит Марселино, называемый также Марсельцем, Великое Бдение, иначе же Вегилию, и отныне совесть моя пребывает в покое. Ибо Вегилия верным путем ведет грешника – из Ада через Чистилище в Рай. Надо ли пояснять, что под Чистилищем подразумеваю я признание и раскаяние, которые помогают еретику достичь Рая, когда власть светская милостиво карает его без пролития крови. И горд я тем, что друг и наставник мой отец Игнасио Лойола лично наблюдал упомянутую Вегилию и благословил меня, недостойного, на тяжкий труд, столь нужный не только моей Падуе, но и, рискну предположить, всему Миру Божию…

В самый разгар поисков в дверь постучали.

Risposta-7

— Роби, — донесся снаружи голос дедушки. — Пора спать.

– О чем это она? Кто такой Мурсилино? Агентурная кличка?

Бабушка повернулась в сторону двери.

– А! Кажется, понял! Вы, капитан, что заканчивали? Ясно… Ее хорошо учили. Один из способов блокировки сознания. Сейчас она думает об одном очень любопытном господине, точнее, сеньоре… Ипполита Марсельского вспоминаете, Эра Игнатьевна? Вы о нем у Лойолы прочитали? Кстати, кто вам книжку-то подарил? Знаете, не удержался, справки навел. Пять лет назад она проходила на Сотби. Щедрые у вас поклонники!

— Я сама уложу Роберта.

– Может быть, все-таки укол?

— Но он спит со мной.

— Нет, он будет спать со мной.

– Нельзя, капитан. Она нам нужна на процессе… Эра Игнатьевна! Вы напрасно молчите! Мы по крайней мере работаем на правительство, а ваши шефы – просто авантюристы. Нет, не просто – опасные авантюристы! Такие, как они, десять лет назад устроили здесь Большую Игрушечную. Им, видите ли, было интересно! Они же на людях опыты ставят, как на лягушках! А вы! Сейчас каждый час на счету, того и гляди танки загудят, а вы со своим Капустняком обезглавливаете город. Вам это тоже приказали? Слушайте, ваш Бажанов – обычный кондотьер, вроде Дудаева…

Последовало молчание. Затем из-за двери опять донесся голос дедушки:

– Она нас не слышит.

— Его ночная рубашка у меня в комнате.

– Слышит. Но, боюсь, вы правы, придется колоть.

— Я дам ему ночную рубашку.

– Двойную дозу?

Опять молчание, молчание побежденного, и через секунду я услышал шаркающие шаги — дедушка отступил. Тут я уж вконец переполошился, и, должно быть, это отразилось на моем побледневшем лице, так как бабушка стала еще заботливее и елейнее.

– Да. Обидно! Красивая женщина…

Она раздела меня, налила из кувшина воды в таз и заставила меня вымыться; потом закутала в длинный фланелевый лиф и помогла взобраться на высокую постель. А сама присела рядом и принялась гладить меня по голове, точно собираясь с силами, прежде чем приступить к неприятной обязанности.

Kontrapunkt

— Бедный мой мальчик, — с искренней жалостью вздохнула она. — Приготовься выслушать то, что я тебе скажу. Твой дедушка никогда не воевал. Он ни разу в жизни не выезжал дальше, чем за пятьдесят миль от графства Уинтон.

Самое страшное, Саша, я даже не могу заговорить. И не во мне дело. Перебежчиков не щадят, но дело не во мне. Еще тогда, пять лет назад, мне намекнули, что Эмма… Нет, нельзя даже думать о ней, нельзя…

Что это она говорит? Я вытаращил глаза от удивления — нет, быть не может!

Почему обезьяны белые? Нигде, ни в одной книге, не встречала, нигде…

А ведь я так и знала – бросят. И Пятый предупреждал! Правило Ноль – он намекал на что-то. Бросили! Все, что в компьютере было – уничтожили, а меня… Теперь Игорь один, а ведь он – не оперативник, не агент, просто ученый. И никто ему не поможет…

— Не в моем характере говорить о ком-нибудь плохо, — продолжала она. — Но тут уж моя святая обязанность позаботиться о твоем будущем… — И пошла, и пошла, и хотя я из чувства внутреннего протеста старался не слушать ее, отдельные слова все-таки доходили до моего сознания:

Ты ведь меня простишь, Саша, что я об Игоре подумала? Ведь это я его сюда затянула! Эксперт понадобился, специалист. Лучше бы и вправду боевого слона попросила.

Знает ли Девятый?

— …За что бы он ни брался, все кончалось провалом… отовсюду его выгоняли… был акцизным чиновником на складе при таможне… многие годы еле сводил концы с концами… это-то и доконало его несчастную жену… А потом ведь он еще и пьяница… по лицу видно… нос-то какой… А с кем он водит компанию… с Боагом, который уже трижды разорялся, а Дикки — тот того и гляди угодит в богадельню для бедняков… И ни гроша за душой… если бы не щедрость моего сына…

А если знает…

— Нет, нет! — закричал я, зажимая уши руками и зарываясь головой в подушку.

Stretta

— Ты должен об этом знать, Роберт. — Она поправила одеяло. — Он неподходящая компания для мальчика твоего возраста. Да не плачь же, мой ягненочек. Я буду заботиться о тебе.

– Сейчас вам будет легче, Эра Игнатьевна! Только ничего не держите в себе! Это – хуже всего, ваши знания начнут вас душить, поэтому говорите, говорите! А потом мы дадим вам поспать. Поспать, слышите! Ну! Говорите!

Терпеливо дождавшись, пока я успокоюсь, она поднялась, заметив, что тоже устала.



— Кто рано ложится и рано встает, здоровье, богатство и ум наживет, — изрекла она и принялась раздеваться.

Где-то я уже видела таких обезьян! Когда мы с Сашей… Нет, никаких имен, просто я была в зоопарке… Эмму… Ее отправили к бабушке, а сами пошли… Да, видела! Кажется, такие живут на востоке, бегают по снегу… Что за чушь! Разве обезьяны могут?.. Это пули! Пули, как воробушки, плещутся… Нет, не в снегу – в пыли. Пули плещутся в пыли, в снегу они сразу исчезают, проваливаются, даже следа не остается. Наверное, Сергеев, этот бард, сам воевал, иначе не написал бы так. Воевал… Все из-за войны! Сашу тоже посадили в первый раз из-за войны. Он подписал протест, вместе с Сахаровым и Черновилом. Какая тогда была война? В Чечне? Нет, Чечня – это позже, Саша тогда был уже на Урале…

Процедура эта так заинтересовала меня, что, несмотря на все свои горести, я стал наблюдать за бабушкой. Прежде всего она сняла свой черный чепец — маленький черный чепчик, красовавшийся на ее зачесанных кверху еще каштановых волосах. Затем бабушка сняла плоские золотые часики, приколотые к лифу, старательно завела их и повесила на крючок над каминной доской. После чего настала очередь белой шали, которой бабушка для тепла прикрывала плечи. Маленькая заминка — пока расстегивается узкий черный лиф с длинными рукавами, но вот и он снят и уложен на качалку. За ним следуют лифчики из белой материи с длинными завязками — штуки четыре, если не больше, — и, наконец, бабушка предстает передо мной упакованная в черный корсет, опоясывавший ее всю вплоть до темных углублений под мышками.

Сейчас эти гады тоже хотят начать войну. Господи, с кем? Ракетами – по кентаврам? Они сошли с ума, сошли с ума, эти сволочи сошли с ума!..

Не хочу! Буду думать об обезьянах.

На этом раздевание было прервано; быстрым движением левой руки, совсем как маг-волшебник, бабушка вынула зубы, и щеки ее как-то сразу провалились, а суровое лицо приняло выражение приятной мягкости. Но как только зубы были положены в стакан с водой, стоящий у изголовья, бабушка поспешно надела белый ночной чепец и крепко завязала ленты под подбородком, отчего лицо ее сразу стало суровым, как всегда.

Почему они бегают по кругу? Как бесы в Джудекке! Саша показывал рисунок: кажется, Домье… Нет, не Домье, тот крестьян рисовал. Доре! Гюстав Доре, тот, что иллюстрировал Дон Кихота. Книжка у меня была, мама подарила, а я так и не успела прочитать, только картинки помню.

Затем она продолжала раздеваться: вот упала юбка, и бабушка переступила через нее, так же переступила она и через несколько нижних юбок. В те далекие годы меня чрезвычайно занимал вопрос о том, сколько нижних юбок у бабушки: во-первых, юбка из черного альпага, за нею три белые бумажные юбки, потом две кремовые фланелевые… но мне так и не удалось проникнуть до конца в эту неуловимую тайну, ибо тут обычно бабушка сурово, но не без хитринки, взглядывала на меня и говорила:

Хоровод! Хоро-вод. Путь Солнца. Странно, у древних хоровод – символ смерти.

— Роберт! Повернись к стенке.

Может, потому они, эти белые, здесь?

Я повиновался; после этого я слышал, как бабушка еще перешагивала через что-то, потом раздавался треск корсетных костей, еще какие-то звуки, потом бабушка прикручивала газ и ложилась рядом со мной. Спала она тихо, покойно, только вот ноги у нее — а она сразу придвигала их к моим — были уж очень холодные. Я лежал на боку и со страхом взирал на двойной ряд оскаленных зубов, поблескивавших в темноте на ночном столике, — это были массивные зеленоватые зубы, изготовленные по старинке, но необычайно крепкие и вделанные в мощную пластинку. У дедушки не было таких зубов, но мне так хотелось — да, несмотря на то, что он плохой, вдруг от всего сердца захотелось — снова быть с ним.

Хорошо, что они здесь. Я буду думать… Буду говорить о белых обезьянах, это самое важное, я не могу об этом молчать. Нельзя не думать о белой обезьяне! О белой обезьяне… Хоровод, бесы в Джудекке… Наверное, я все-таки виновата, Саша! Виновата! Только бы не тронули ее! Ведь она…

Глава 5

Почему они белые? Я не могу не думать о белой…

Coda

– Вот и все… Жаль бабу!

Старинное серое каменное здание Академической школы с часами на высокой квадратной башне, со стертыми каменными ступенями, длинными сырыми коридорами и душными классами, где пахло мелом, детьми и осветительным газом, свыше ста лет стояло на Главной улице, куда выходила глубокая темная арка, казавшаяся моему разгоряченному воображению похожей на провал в горе Гамельн, когда она разверзлась от звуков волшебной флейты.[3]

– Жаль? Себя пожалейте, капитан! Лучше сделайте ей еще один укол.

– Но зачем?

В то утро, когда я должен был ступить под своды этой арки, я проснулся возбужденный и взволнованный, и бабушка, сообщив мне, что мой костюм готов, с довольным видом подвела меня к подоконнику, где он был разложен на папиросной бумаге, дабы сразу поразить мое воображение.

– Затем! Развели тут сопли!

Postludium

Вид моего нового одеяния, которого я с таким нетерпением ждал, настолько изумил меня, что я не мог слова вымолвить. Костюм был зеленый — не мягкого темно-зеленого тона, а веселого, ярко-оливкового. Правда, я видел эту материю, когда бабушка строчила ее на машинке, но по наивности решил, что это подкладка.

…Меня не надо жалеть! Я только хочу понять, почему я вижу белых…

— Ну, надевай же его скорей, — с гордостью сказала бабушка.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ ФЕВРАЛЯ

Костюм был мне велик: я потонул в курточке, а широкие штаны висели так, точно я надел длинные брюки и мне обрезали их ниже колен.

……………………………………………………

— Прекрасно, прекрасно, — приговаривала бабушка, поглаживая и одергивая на мне костюм. — Не узок и не короток. Я шила его навырост.

— Но цвет, бабушка! — слабо запротестовал я.

— Цвет?! — Она вытянула белую наметку и продолжала говорить, не разжимая губ, в которых держала булавки. — А чем плох цвет? Материя замечательная — сразу видно. Ведь ей износу не будет.

ПОНЕДЕЛЬНИК, ПЕРВОЕ МАРТА

Я побелел. Приглядевшись повнимательнее к рукаву, я только сейчас заметил на материале легкую полоску из маленьких выпуклых завитков: о боже, розочки — они были бы очень красивы на бабушкиной нижней юбке, но едва ли подходят мне.

Шаман надевает френч * Революция в одном, отдельно взятом * Коропоки заселились * Придет серенький волчок * Что поведал Маг

— Разрешите мне сегодня надеть старый костюм, бабушка.

1

— Вот еще чепуха какая! Да я вчера разрезала его на тряпки.

Сначала была боль.

Бабушка так превозносила свое творение, что я почти успокоился. Однако не успел я выйти из ее комнаты, как Мэрдок сразил меня наповал. Повстречав меня на лестнице, он с наигранным ужасом прикрыл глаза рукой и застыл на месте, а потом откинулся на перила и ну хохотать.

Нет, боль потом, сначала – шепот. Негромкий, шелестящий – под самым ухом. Где-то дальше были голоса, но их не разобрать. А вот шепот… Нет, и его не разобрать.

— Наконец-то! Наконец-то она себя показала!

Спина болела, ныла, боль перекатывалась волнами. Кажется, я лежу на чем-то твердом…

Несколько странное молчание, каким встретила мое появление на кухне мама, равно как и подчеркнутая заботливость, с какой она протянула мне тарелку, полную каши, отнюдь не могли способствовать моему успокоению.

Жива?

Сам не свой вышел я на улицу, где серело холодное утро, с таким чувством, что на всем окружающем меня бесцветном зимнем шотландском пейзаже единственное яркое весеннее пятнышко — это я. Люди оборачивались и смотрели мне вслед. Врожденная робость и стыд побудили меня держаться подальше от Главной улицы, и я избрал дорогу через городской сад — более спокойную, но и более длинную, так что я опоздал в школу.

Шепот чуть удалился, но стал не тише – громче. Странный такой шепот, заунывный.

Жива?

Поплутав по коридорам, я не без труда нашел, наконец, второй класс, куда я был зачислен по рекомендации Кейт. Когда я вошел, стеклянная перегородка, разделявшая комнату, была раздвинута, и я предстал сразу перед двумя классами; мистер Далглейш, восседавший на кафедре, уже закончил первый урок. Я хотел незаметно проскользнуть на свободное место, но не успел дойти и до середины класса, как учитель остановил меня. Он не был прирожденным тираном, как я это установил впоследствии, — даже бывал иногда на редкость приветлив и одарял нас сокровищами интереснейших познаний, но порой на него находили приступы мрачной ярости, когда в него словно вселялся злой дух. Вот и сейчас я с ужасом заметил — по тому, как он покусывал кончик своего уса, — что настроен он далеко не благоприятно. Я ожидал, что он сделает мне выговор за опоздание. Но он и не подумал на меня кричать. Вместо этого он спустился с кафедры и, слегка склонив голову на бок, неторопливо обошел вокруг меня. Класс замер от испуга и волнения.

Руки тоже болят, и ноги… Жаль, глаз не открыть!

— Так! — произнес он наконец. — Мы, значит, и есть новый ученик. И у нас, как видно, новый костюм. Нет, век чудес еще не кончился.

Те, что говорят, подошли ближе. Или я просто стала лучше слышать?

– «Скорая» ждет. Вот сволочи, довели женщину!

Вокруг захихикали, предвкушая интересное развитие событий. Я молчал.

– П-погодите, господин Бажанов! Господин М-молитвин все-таки попытается еще раз…

— Да ну же, сэр, не дуйтесь на нас, пожалуйста. Где это вы купили такое чудо? У Миллера на Главной улице или в Кооперативном магазине?

Я поняла, что жива, что это – не бред.

Побелевшими губами я прошептал:

Игорь!

— Мне его моя прабабушка сшила, сэр.

Почему здесь Игорь?

По классу прокатился громовой хохот. Мистер Далглейш без малейшей улыбки в холодных с красными прожилками глазах продолжал расхаживать вокруг меня.

– Как хотите, господин Волков, но я, знаете ли, в шаманов ваших не очень верю. Все! Пошел, потом позвоните.

— Замечательный цвет. И самый подходящий. Насколько мы понимаем, вы из ирландцев?

Похоже, Бажанов чем-то недоволен. Он всегда чем-то недоволен – и всегда спешит. Но почему здесь Игорь? И где это – здесь?

Класс снова захохотал. Во всем этом полукружье смеющихся лиц — от смущения и робости мне казалось, что их несметное множество, хотя я отчетливо видел каждое в отдельности, — не смеялись лишь двое. Гэвин Блейр, сидевший на первой парте и с холодным презрением смотревший на учителя, и Алисон Кэйс, которая, не отрываясь, взволнованно глядела на меня поверх учебника своими карими глазами.

– Ну что т-там, Иероним Павлович?

— Отвечайте на мой вопрос, сэр! Вы принадлежите к числу последователей святого Патрика — да или нет?

– Трудно сказать, магистр. Вы же видите!

— Я не знаю.

Я настолько удивилась, что открыла глаза.

Потолок был бел, комнату заливал яркий свет, хотя окон я не заметила. Зато господина Молитвина не заметить было трудно. На господине шамане был надет черный френч, поверх которого красовалось дорогое серое пальто.

— Он не знает! — Произнесено это было с нарочитой медлительностью и наигранным удивлением; ученики катались по партам от хохота. — Он явился к нам в гирлянде из трилистника, живое олицетворение душещипательной баллады «В венке из зелени», и ему, видите ли, стыдно признаться, что на его челе еще не высохли следы святой воды…

– Эра Игнатьевна! Ирина!

Шаман в черном френче сгинул, надо мной склонился Игорь.

– В-вы… Вы слышите меня?

– Слышу…

Еще через минуту я поняла, что действительно слышу. Слышу – и даже могу отвечать. Могу даже привстать.

– Может, носилки? – в комнате (то есть, конечно, не в комнате – в камере) появился кто-то в знакомом камуфляже. По-моему, я раньше видела этого курносого парня, причем совсем недавно…

– Не надо. Я… Я сама.

Рука скользнула по деревянной доске (оказывается, я лежала на обычных нарах), ноги не хотели слушаться.

Игорь подскочил, поддержал.

– К-как сказал бы господин Бажанов – в-все! Пойдемьте, Ирина, скучно здесь!

У порога я оглянулась. Камера – но не та, куда меня поместили вначале. Окошко все же есть, у самого потолка, двойное стекло, решетки.

– Вы правы, Игорь. Скучновато!

Коридор был пуст. Игорь поддерживал меня под левую руку, сержант-сагайдачник (вот где встретились!) – под правую. Ноги передвигались сами, и я начала понимать, что прихожу в себя. Не убили, жива. Жива, но по-прежнему тут, во внутренней тюрьме ФСБ. Однако коридоры пусты…

– Игорь! Здесь что, революция?

Маг по имени Истр смеется. Только сейчас я замечаю: его глаза действительно чуть-чуть близорукие. Странно, ни разу не видела его в очках. И линз не носит…

И он продолжал в том же духе, потом вдруг повернулся и, ледяным взглядом утихомирив развеселившихся учеников, обратился ко мне своим обычным тоном:

– Это к г-господину Молитвину. Он у нас, так сказать, в-ветеран. А в общем, революции п-пока нет, зато весну могу обещать.



— Тебе, возможно, интересно будет услышать, что я учил твою мать. А сейчас вот смотрю на тебя, и похоже, что я даром потратил тогда время. Садись сюда.

Весна встретила меня во дворе – в огромном пустом дворе, окруженном высокими серыми стенами. Громадные ворота исчезли, не осталось даже железной будки, что торчала рядом. Вместо охранника у ворот колесила пара кентавров; за плечом у одного из них висела огнестрельная штуковина, слегка напоминающая дробовик.

Дрожащий, вконец оробевший, я, спотыкаясь, прошел к своему месту.

Все это я заметила уже потом. Солнце! Огромное, даже не мартовское – майское! – горело в самом зените. Под ногами хлюпала грязь, еще несколько дней назад бывшая снегом. Терпкий воздух казался настолько густым, что застревал в горле.

Я надеялся, что на этом и кончатся мои страдания. Увы, это было только начало. В перерыве меня окружила глумящаяся насмешливая толпа. Меня и так уже выделили из общей массы учеников, а теперь я и вовсе доказал, что я в самом деле выродок.

Я глубоко вздохнула. Весна! Весна – и я все-таки жива.

Злейшими моими мучителями оказались Берти Джемисон и Хэмиш Боаг.

На плечи мне накинули пальто. Я обернулась, чтобы поблагодарить – и наткнулась на веселый взгляд знакомого сержанта. Я улыбнулась, парень взял под козырек.

— Эй, ирлашка-зеленая рубашка! А голубые все равно главней![4] — издевались они надо мной, следуя тону, заданному мистером Далглейшем, только гораздо резче. Какую, оказывается, расовую и религиозную ненависть могла вызвать к жизни злосчастная нижняя юбка старой женщины. Когда настал час завтрака, я заперся в уборной; на коленях у меня в бумажке лежал кусок хлеба, намазанный вареньем из ревеня, но я не притрагивался к нему. Вскоре меня, однако, обнаружили и вытащили на улицу.

Игорь, державший меня под локоть, быстро оглянулся:

– Сейчас. Г-господин Бажанов обещал оставить машину.

В тот день у нас были занятия по гимнастике, которые проводил в школьном зале привратник, бывший сержант из добровольцев. Не успел я, по примеру остальных, снять с себя курточку, как Берти Джемисон и Хэмиш Боаг с угрожающим видом подошли ко мне. Берти был грубый мальчишка с шишковатым лбом; он вечно куролесил и дрался с девочками. Он сказал:

– Можна! – сержант вновь козырнул и, лихо шлепая по грязи, двинулся к воротам.

— Мы тебе еще зададим.

И тут я увидела обезьяну. Белая тварь беззвучно промчалась по лужам, метнулась к стене, пропала в сером бетоне.

— Но за что? — заикаясь спросил я.

Рука Игоря успела схватить за плечо. Откуда-то со стороны послышалось гудение мотора. Я закрыла глаза.

— За то, что ты грязный папист.

2

Весь последующий час, дрожа от страха перед грядущим, я делал упражнения на «поднимание рук» и «сгибание колен». Как только урок кончился и привратник ушел, меня окружили и вытолкали в раздевалку. Там уже собрались почти все старшие мальчики; пинками и ударами меня загнали в угол, а Джемисон схватил мою руку и стал заламывать ее мне за спину. Я попытался вырваться, но поскользнулся и упал. В одно мгновение Хэмиш Боаг завладел моими ногами, а Джемисон уселся мне на грудь и принялся колотить меня головой об пол.

– Все-таки я рекомендовал бы в храм-лечебницу, магистр. Я ведь не врач. Что мог, то сделал.

— Дай ему как следует, Берти! — закричало несколько голосов. — Вытряси из него душу.

– Ей лучше д-домой, Иероним Павлович. Хватит с нее, так сказать, к-казенного дома.

Тут Джемисону пришла в голову новая мысль. Он выпустил меня из рук и оглядел стоявших вокруг мальчишек.

Голос Игоря звучал слева; Молитвинский – справа. Мотор гудел, было тепло и уютно.

– Ирина! Вы слышите м-меня?

— У кого-нибудь есть нож? Давайте-ка посмотрим, такой ли он зеленый внутри, как снаружи?

Я вздохнула. Да, как говорит господин Бажанов, все! Хватит! Обезьяны, так обезьяны!

– Я слышу вас, Игорь. Извините, глаза пока открывать не буду. Больно.

— Не надо, Берти, не надо! — взмолился я. Сердце у меня так колотилось от испуга, что я едва это выговорил. Тут зазвонил колокол, и мои мучители вынуждены были отступить. Когда я добрался до коридора, где мы строились, чтобы войти в класс, мой растерзанный вид и пыльная одежда привлекли внимание мистера Далглейша, который стоял у колокола, все еще держась за веревку.

– Под лампой держали, Эра Игнатьевна?

— Что это значит? — спросил он.

В голосе Молитвина не было сочувствия. Так мог спросить паталогоанатом.

За меня ответил хор льстивых голосов:

– Под лампой, Иероним Павлович.

— Ничего, сэр. — Затем маленький Хови, шустрый, как белка, крикнул откуда-то сзади: — Мы просто отдали дань восхищения новому зеленому костюму Шеннона, сэр.

– Здорово они вас! Я вовремя подоспел: вам ваши, откровенно говоря, коллеги такую мерзость вкололи…



Мистер Далглейш кисло усмехнулся.

Лучше сделайте ей еще один укол.



Всю эту неделю на меня сыпались беды. Всяким издевательствам не было конца. Напротив церкви Святых ангелов, находившейся рядом со школой, после занятий обычно собиралась разбойничья банда. Никогда прежде я не входил под своды этого храма, а теперь меня грубо вталкивали туда и заставляли молиться об отпущении грехов, выуживать монеты из кружки для бедных, целовать большой палец на ноге Христа и прочие части его тела. Мои мучители были безжалостны, и, если, доведенный до отчаяния, я пытался противостоять им, они неизменно брали надо мной верх хотя бы уже потому, что их всегда была целая орава.

Я вздрогнула.

– Спасибо.

Чтобы избежать встреч с ними, я все время был начеку, готовый в любую минуту пуститься наутек, ходил кружным путем, где было меньше народу; чаще всего я выбирал дорогу через городской сад, а затем мимо Котельного завода, но даже и здесь не был в безопасности: на плечах моих ведь по-прежнему был этот ужасный костюм, и молодые инженеры и слесари с завода частенько кричали мне вслед: «Эй! Зеленые Штаны! А мать твоя знает, что ты разгуливаешь по улице?» Шутки их были добродушными, но я был слишком запуган и уже не мог отличить юмора от оскорбления. Все глубже и глубже погружался я в бездну отчаяния: домашнюю работу выполнял из рук вон плохо, в классе все заливал чернилами и вообще вел себя, как слабоумный ребенок. Как-то раз мистер Далглейш велел мне встать и прочесть стихи, которые нам задали выучить наизусть; я так долго молчал, что он крикнул:

– Иероним П-павлович был, можно сказать, председателем комитета по в-вашему освобождению.

— Да чего же ты ждешь?

– Не преуменьшайте своих заслуг, досточтимый магистр!

И я ответил рассеянно, с отсутствующим видом:

Странно: кажется, Молитвин сердит не только на меня. Но чем ему не угодил Игорь? Досточтимый магистр – звучит прямо как гражданин следователь!

— Моего зеленого костюма, сэр.

Спрашивать не стала. Еще успею, да и сил нет. Самой бы из машины выйти!



Гробовое молчание. Потом — взрыв хохота.

Возле моего подъезда тоже все изменилось. Сгинули сугробы, жалкие остатки сосулек источали последние капли с мокрого карниза. Весна! И как быстро!

Больше терпеть я не мог. В тот вечер я бросился в комнату к дедушке. И как только спертый воздух, такой знакомый и родной, ударил мне в лицо, из глаз моих брызнули слезы. С тех пор как бабушка занялась моим воспитанием, мы с дедушкой стали совсем чужими, и хотя я пытался как-то раз перед ним извиниться, он прошел мимо меня, высоко держа голову, а выслушав с холодной, отчужденной, презрительной улыбкой объяснения, которые я, заикаясь, пролепетал, небрежно бросил:

– Вам помочь?

— Можешь спать с кем хочешь, мальчик.

Молитвин смотрел по-прежнему хмуро, но это почему-то уже не расстраивало. Я огляделась по сторонам (никаких обезьян!), улыбнулась:

Теперь же он сидел с задумчивым и несколько апатичным видом и смотрел куда-то в пространство.

– Нет, спасибо. Я попрошу досточтимого магистра.

— Дедушка! — воскликнул я.

Шаман поправил пальто, кивнул:

Он медленно обернулся. Показалось мне это или глаза его в самом деле загорелись при виде меня? Молчание.

– Хорошо. Игорь Дмитриевич, я буду в мэрии.

— Я знал, что ты вернешься, — просто сказал он. И не в силах подавить свою ужасную любовь к назиданиям, добавил: — Старые-то друзья ведь лучше новых.

Наверное, следовало удивиться (Молитвин! в мэрии!), но удивляться я не стала. Похоже, действительно революция. Маленькая такая революция с переодеванием люмпена в черный френч и вселением его в мэрию. Пусть!

– Иероним Павлович! Я хочу вас поблагодарить…

Глава 6

Он покачал головой, губы дернулись:

Наконец я успокоился и, усевшись на коленях у дедушки — радостное обстоятельство, подтверждавшее наше примирение, — излил ему душу. Он молча выслушал меня. Затем твердой рукой взял с подставки набитую трубку.

– Не надо. Мы все равно с вами – по разные стороны… гражданка следователь. Просто в следующий раз, когда сами кого-нибудь под лампу сажать станете…

— Выход только один, — сказал он своим самым спокойным тоном (и каким же благом была для меня спокойная логика его суждений после стольких смутных дней!). — Весь вопрос в том, можешь ли ты это сделать.

Я не обиделась. А если и обиделась, то самую малость.

— Могу! — с жаром выкрикнул я. — И сделаю, сделаю, сделаю.

– Я хочу у вас спросить. Как… Как у врача.

Он раскурил трубку и несколько раз неторопливо затянулся.

Ответом был удивленный взгляд. Игорь кивнул и поспешил отойти в сторону. Я замялась, не зная, как начать.

— Кто у вас в классе самый сильный… самый крепкий… самый упорный?

– Мне… Мне не давали спать. Потом делали какие-то уколы. Я бредила, видела… Видела белых обезьян. Таких странных обезьян, они бегали по снегу…

Длительных раздумий для этого не требовалось: ответ мог быть только один. И я без заминки сказал:

— Гэвин Блейр.

Он слушал внимательно, не перебивая, и я осмелела.

— Сын мэра?

Я кивнул.

– А потом… Сейчас. Я снова увидела…

— В таком случае… — Дедушка вынул трубку изо рта. — Тебе придется драться с Гэвином Блейром.

Шаман усмехнулся – невесело, даже зло.