– Сука, – просипел Артур, – забудь о Питере, самолет летит в Стокгольм! Понял?

– Отпусти ее, – глухо произнес Сиверов.

– Если мы сейчас же не ляжем на прежний курс, я воткну нож ей в горло.

– Втыкай, – спокойно ответил Сиверов, – но самолет курс не изменит.

– Раз, – проговорил Артур, – два…

– Я могу взорвать не только ее, но и всех остальных, включая тебя.

На счет «три» Петухов резко дернул руку. Стюардесса завизжала, из неглубокого пореза на шее струйкой потекла кровь.

Глеб колебался. Он сам ничем не рисковал, продолжая утверждать, что может взорвать самолет. Командир без сомнения изберет путь меньших потерь, приземлится в Питере, даже если Петухов старший зарежет стюардессу.

Сиверов тяжело вздохнул – чужая кровь на этот раз не входила в его планы. В салоне послышались испуганные крики, вот-вот могла начаться паника. Станислав, уже разобравшийся, что к чему, бросился за занавеску и принялся колотить руками и ногами в кабину пилотов. Те не открывали.

– Я снова считаю до трех, – предупредил Артур, покрепче прижимая к себе девушку. – Но на этот раз нож войдет поглубже. Раз…

Глеб напрягся. Петухов уже собрался сказать «два». Стюардесса округлившимися от ужаса глазами смотрела на Сиверова, умоляя его: «Спаси».

– Подержите, – Глеб сунул в пальцы растерявшейся старушке прищепку и бросил ей на колени пакет с мылом.

– Два… – прозвучал голос Артура.

Сиверов, даже не пытаясь подняться со своего кресла, ухватившись за подлокотники, отжался и резко ударил Петухова ногой в челюсть. Но и в этом стремительном броске Глеб продолжал держать в поле зрения сверкающее лезвие ножа. Рука Петухова дрогнула, но так и не успела сделать рокового движения. Глеб перехватил запястье Артура и рванул нож на себя. Пальцы Сиверова, испачканные в крови, соскользнули. Лезвие полоснуло по ладони. Глеб, не давая Петухову опомниться, ударил его в плечо и, схватив стюардессу за лацканы пиджака, отбросил ее назад, за себя. Благородство обошлось ему дорого. Лезвие ножа вспороло воздух возле самого его лица. Темные очки отлетели в проход.

Размахивая ножом. Петухов медленно отступал, не поворачиваясь, не оглядываясь.

– Подойди, сука.., подойди, – шипел он, выбирая удобный момент для нападения.

Глебу приходилось быть настороже. Кто-нибудь из пассажиров мог попытаться напасть на него сзади, все-таки террористом был он, а не Петухов. Сделав еще один шаг назад, Артур остановился и, грозно заревев, бросился на Сиверова. Разминуться в узком проходе не было никакой возможности.

Глеб нырнул под Петухова, резко присев. Артур зацепился за него и с грохотом полетел в проход. Глеб набросился на него сзади, попытался заломить руку за спину, но Петухов сопротивлялся отчаянно.

Брат Артура – Станислав – уже бросил молотить в дверь кабины пилотов, поняв бессмысленность этого занятия, и бежал по проходу с пустой бутылкой в руках. Послышался звон разбиваемого на ходу стекла. Теперь в руках у Станислава сверкала сколотыми гранями «розочка» – горлышко, ощерившееся короной стеклянных зубьев.

Глеб, не прерывая борьбы, дождался, когда Станислав окажется вблизи от него с занесенной для смертельного удара «розочкой», резко перевернулся на спину и лежа ударил младшего Петухова ногой в пах. Тот пошатнулся. Не теряя времени, Глеб подхватил падающее тело и ногами перебросил Станислава через себя. Вновь послышался звон стекла – «розочка» раскололась. Сиверов уже стоял в проходе с занесенной для удара рукой.

Он тут же свалил ударом в челюсть поднявшегося было Артура. Тот, взмахнув руками, рухнул на старушку. Прищепка вылетела у нее из пальцев, кнопки звучно лязгнули.

Стюардесса, наблюдавшая за этим со стороны, с ужасом зажмурила глаза и обхватила голову руками. Во внезапно наступившей тишине Глебу показалось, что он слышит, как тикает бесшумный механизм кварцевых часов на его руке.

Пакет медленно соскользнул с колен старушки. В проход вывалился кусок мыла, завернутый в желтую бумагу Глеб ребром ладони ударил по шее Артура и повалил его на пытавшегося подняться Станислава.

Наконец ему удалось завладеть ножом.

Короткий резкий удар лезвием в плечо Артуру, затем – в бедро Станиславу и – на всякий случай – рукояткой между глаз старшему брату и в затылок младшему Не теряя времени, не давая никому опомниться, Сиверов связал братьям руки за спиной брючными ремнями самих же Петуховых, бросил одного и второго в кресла, туго затянул им поперек животов предохранительные пояса.

«Ничего, кровью не истекут, обойдется» – подумал Глеб, разглядывая окровавленное лезвие ножа.

Со стороны кабины появился один из помощников пилота с пистолетом в руке. Инструкции инструкциями, но допустить, чтобы здесь, в салоне, убили стюардессу, полный сил мужчина не мог.

– Стоять! – громко крикнул он, поднимая в вытянутых руках пистолет. – Брось нож!

Теперь бравировать тем, что у него взрывчатка, Глеб не мог. Мысли работали лихорадочно.

«Стрелять этот отчаянный идиот в салоне не станет, он-то представляет себе, что может получиться из-за одной маленькой дырочки в обшивке. А значит, попробует подобраться ко мне поближе».

. Глеб перевел взгляд на стюардессу, прижавшуюся к переборке Ее обескровленные губы шептали то ли слова молитвы, то ли просто тряслись от страха. Левой рукой девушка зажимала небольшой порез на шее. Из-под пальцев сочилась кровь.

– Брось нож! – уже теряя над собой контроль, истерично закричал помощник пилота.

«Черт его знает, – подумал Сиверов, – а как палец у придурка дрогнет?»

Глеб схватил девушку за руку, вытащил ее на середину прохода.

– Стреляй!

Глазами, налитыми злостью, помощник пилота смотрел на Глеба.

– Брось пистолет! – приказал Сиверов.

Тот не повиновался.

«Неужели ему и этого мало?» – подумал Глеб, прижал к себе стюардессу и сделал то же самое, что несколькими минутами раньше – Артур Петухов.

Лезвие ножа оказалось у горла стюардессы.

– Курс на Пулково, и без глупостей! Наконец-то ствол черного пистолета медленно опустился к полу.

– Тебе не поздоровится! – сквозь зубы пробормотал помощник пилота, возвращаясь в кабину.

Старушка с внучкой на коленях жалась к иллюминатору, в ужасе глядя на пакет с желтыми брикетиками. Глеб чуть ослабил хватку.

– Дура, не дергайся! – прошептал он на ухо девушке. – Ничего я тебе не сделаю. Сядем – выпущу из самолета первой.

– Я не хотела… – прошептала та.

Глеб, медленно пятясь, отступил к двери туалета, втолкнул стюардессу в тесную кабинку и, прикрыв за собой дверь, поднял фиксатор. Девушка испуганно огляделась, все еще не веря, что жива.

– Сядь! – прикрикнул на нее Глеб. Та послушно опустилась на закрытый крышкой унитаз.

– Что со мной будет? – пролепетала она. Глеб подошел к умывальнику и принялся мыть руки и отмывать от крови лезвие ножа.

– Больно? – глядя через плечо на стюардессу, спросил Сиверов.

Девушка как раз приложила к порезу кружевной носовой платок.

– Нет, я даже не почувствовала, – отозвалась она. Глеб поискал глазами, вскрыл шкафчик с красным крестом на дверце, разорвал обертку бинта, протянул стюардессе.

– Приложи, ничего страшного. Если сворачиваемость крови нормальная, скоро остановится.

Девушка с сомнением смотрела на Глеба. Она никак не могла решить, кто перед ней – террорист, угонщик самолета или человек, спасший ей жизнь.

– Сиди и отдыхай, – Глеб устроился на полу и стал рассматривать выкидной нож, щелкая кнопкой.

Л затем выглянул в узкую щель. Фиксатор позволял лишь чуть-чуть отодвинуть собирающуюся в гармошку дверь. В салоне царили тишина и спокойствие.

Глава 11

Хоть полковник Чеботарев и обещал московским генералам, что ему удастся быстро поднять машины со дна проклятого озера Бездонка, это оказалось не таким простым делом. На извлечение КамАЗов ушли сутки, только в сумерки взревели тягачи, соединенные сцепкой, и из ледяного крошева показалась облепленная илом крыша кунга. Полковник Чеботарев уже радостно потирал руки.

А два московских генерала сидели в командирском «уазике», озябшие, продрогшие, и молили Бога лишь о том, чтобы груз ЕАС-792 оказался в машине. Суетились солдаты, ярко светили прожектора, разгоняя вечерние сумерки. Лучи скользили по берегу, выхватывая из темноты свезенную со всей округи технику. Длиннющий черный трос, натянутый как струна, гудел, отбрасывая на снег истоптанную сотнями ног неровную рваную тень.

«Если сейчас сорвется, придется отложить до утра», – подумал Чеботарев.

И как раз в этот момент три огромных тягача резко рванули вперед так, словно их кто-то подтолкнул, а КамАЗ с кунгом, страшный и черный, дрогнул, пополз в воду, оставив после себя на льду короткий обрывок троса, скрученный спиралью. Оборванный трос длинной метров двести взвыл и со свистом полетел в сторону, ссекая по дороге, как коса ссекает высокую траву, осины, березы, ели. Даже деревья толстые и крепкие, падали, словно бритвой срезанные на высоте человеческого роста.

Генерал Малишевский втянул голову в сутулые плечи, и грязно выругался, проклиная тягачистов, слабый стальной трос и вообще все на свете. А проклинал он зря. Трос был очень крепкий.

Два солдата, не успевшие броситься на снег, были перерублены тросом. Огромные пятна крови расплылись на истоптанном снегу.

Половина прожекторов погасла, а остальные суетливо шарили в темноте, пока, наконец, конуса света вновь не сошлись на торчащем из-подо льда торце кунга с маленьким разбитым окошком. Невзирая на страх, работу продолжили. Правда, на этот раз полковник Чеботарев приказал всем отойти как можно дальше. Солдаты в костюмах химзащиты долго ковырялись в тине, цепляя трос к заднему мосту КамАЗа, чудом зацепившемуся за край льда.

Наконец вновь взревели тягачи, полковник выпустил красную ракету, и на берегу все пришло в движение. Огромный КамАЗ с неимоверными усилиями выволокли на берег. Теперь пришла очередь трейлера. Подготовленный водолазами свернутый трос лежал на снегу, оставалось лишь прикрепить его к сцепке тягачей, что и было проделано. Солдаты, шушукаясь, ругались, проклиная полковника, генералов, службу и свою солдатскую долю за то, что им сейчас, ночью, приходится заниматься неизвестно чем, выволакивать какой-то долбаный автомобиль со дна озера. Почти полтора часа над озером Бездонка раздавался непрерывный рев мощнейших тягачей, наконец, трейлер тоже вытащили на берег Бездонки.

Переведя дух, полковник Чеботарев подозвал своих людей, а всех солдат из инженерных частей попросил отойти подальше. Вернее попросил – это мягко сказано. Чеботарев весь в грязи, злой, неистово заорал на командиров:

– Да отведите вы своих уродов! Они ничего делать не могут, И выставить оцепление, чтобы никто не смел приближаться к машинам. Пусть подготовятся химики, они могут понадобиться в любой момент.

Двенадцать человек из взвода химзащиты, уже облаченные в защитные костюмы, были готовы моментально натянуть противогазы и пойти выполнять задание. Все их приборы находились тут же в уже распакованном виде.

Полковник Чеботарев первым приблизился к кунгу и, к своему удивлению, увидел, что вместо замка погнутая дверь закрыта на толстый болт с наспех навернутой гайкой.

– Что за чертовщина! – промолвил полковник и попытался руками отвернуть гайку.

Но это ему не удалось. Мокрый ил успел замерзнуть.

– Паяльную лампу сюда!

Генералы стояли метрах в двадцати, подняв теплые, воротники бушлатов, опустив клапаны шапок. Никто и не сказал бы, что это генералы. Они были в штатском, только военные бушлаты и шапки делали их чуть похожими на людей, связанных с армией.

– Как ты думаешь – здесь? – обратился генерал Малишевский к генералу Судакову.

– Я тебе скажу через полчаса, – ответил Судаков, сплевывая под ноги и всовывая в рот сигарету.

– Хорошо, если будет по-нашему.

– А как нет? – задал вопрос Судаков.

– Лучше молчи.

– Молчать придется, но недолго.

Судаков двинулся к машинам. Малишевский пошел за ним, обходя сугробы и кучи черного ила на белом снегу. Солдат с уставшим лицом раскочегаривал паяльную лампу. Пламя гудело, ударяясь в стальной лист, растекалось по нему упругими языками.

– Быстрей, – торопил полковник.

– Сейчас, сейчас…

– Дай сюда! – Чеботарев не утерпел, вырвал лампу из рук солдата и сам направил раскаленную струю воздуха на обледеневший болт.

Наконец неподатливую дверь кунга удалось вскрыть. Полковник Чеботарев подождал, пока схлынет вода, вскочил на погнутую подножку и только после этого включил фонарь, направив луч внутрь будки.

– Ни хрена себе! – прошептал он, выпрыгивая из машины в лужу темной воды, уже подернувшейся тонкой корочкой хрустящего льда.

– Что там? – спросил генерал Судаков. ;

Перекошенные губы полковника Чеботарева дрогнули, – По-моему, там трупы.

– Трупы? – уточнил генерал Малишевский.

– Да, трупы. Сейчас проверим.

И Чеботарев приказал своим людям очистить кунг. С десяток трупов выволокли на лед. Один был без головы, у второго не хватало руки, ее отыскали чуть позже, она лежала под нарами. Ящиков, как и предполагал генерал Судаков, не оказалось. Сердце Малишевского судорожно билось и, порывшись в кармане, он извлек металлическую бутылочку с таблетками.

– Что пьешь?

– Да уж не коньяк, – криво усмехнулся генерал.

– Дай и мне. Нитроглицерин?

– Да, нитроглицерин.

– Ну, давай, сообразим по одной.

Генералы приняли таблетки. Их руки дрожали, лица были бледными, такими же, как истоптанный сотнями ног снег.

В трейлере ничего не оказалось.

– Вскрывайте кабины, – распорядился Судаков осипшим, прерывающимся голосом.

Чеботарев с людьми двинулся к КамАЗам и через пять минут доложил:

– В кабинах пусто.

Генерал Малишевский закусил нижнюю губу и принялся нервно сосать таблетку нитроглицерина.

– Вот хренотень! – пробормотал он.

– Хуже не бывает, – неохотно согласился с ним генерал Судаков.

– Значит… – проговорил Малишевский.

– Да, именно так, – сказал Николай Васильевич Судаков, пряча руки в карманы.

– Не нравится мне все это, ох как не нравится!

– Придется докладывать наверх. Генералы отошли в сторону и, уединившись возле, теплого капота командирского «уазика», зашептались:

– Раз в кабинах никого нет, значит, машины просто затопили, избавились ,от свидетелей, – начал Малишевский.

– Мог бы мне и не объяснять, – Судаков закурил новую сигарету.

– Значит, утопили.

– Вот и попались мы с тобой.

– В каком смысле?

– Тот, кто провернул операцию – не идиот вроде нас с тобой. Он знал: много времени потратят на то, чтобы поднять машины в надежде отыскать груз.

– А может, он об этом и не думал? – с надеждой в голосе произнес генерал Малишевский. – Может, шоферы успели выпрыгнуть, а люди в кунге замешкались.

– Да, замешкались… Не мудрено замешкаться, если дверь на болт закрыта.

– Эка невидаль в России – болт вместо замка. Не первый раз такое вижу.

– Гайка всего на пару оборотов завинчена – впопыхах, в, спешке.

– Подожди, Николай, – сказал Малишевский, – слушай сюда. Я понимаю это дело так. Кто-то груз взял, довез до озера, а затем, перегрузив ящики на какое-то другое средство передвижения, утопил машины и ненужных свидетелей-помощников.

– Хитер! Ox хитер, гад! – наморщил лоб генерал Судаков. – Мы же с тобой целую ночь над картой сидели, думали, чем отсюда можно выбраться.

– Только учти, дороги перекрыты, с воздуха их передвижение заметили бы.

– Да и следов никаких нет, дальше полыньи ни хрена не нашли, – напомнил генерал Судаков.

– Следы могло засыпать снегом.

– Нет, мы бы их все равно отыскали.

Генералы помолчали. Судаков сосредоточенно рассматривал тлеющий кончик сигареты. Огонек все ближе и ближе подбирался к его пальцам. С отвращением генерал выбросил окурок в снег и затоптал его.

Генерал Малишевский, задрав голову, посмотрел на успевшее окончательно потемнеть небо, в котором зажглись первые крупные звезды.

– Если бы я задумал украсть контейнеры, то просчитал бы все наши с тобой действия наперед.

– Ты хочешь сказать, что груз ушел по воздуху?

– Именно. Улетел.

– Использовали вертолет?

– Я в этом не сомневаюсь. Если человек смог достать два КамАЗа, задействовать такое количество людей, раздобыть оружие, думаю, он спокойно мог зафрахтовать и вертолет, хотя бы на пару дней.

– Отыскать вертолет проще, чем машину, – усмехнулся Судаков.

– И что это тебе даст? Ну, отыщешь ты вертолет, на котором перевозили груз, если, конечно, он не лежит где-нибудь в расщелине, засыпанный снегом, или в степи. Всю страну не оцепишь, как в добрые старые времена. Главное, ему удалось уйти, вырваться из кольца оцепления и выиграть время. А время сейчас работает против нас с тобой.

Генерал Судаков зло ударил кулаком по лоснящемуся капоту машины.

– Придется докладывать. Не хочется, но, что поделаешь, выхода нет.

– Поехали, здесь больше делать нечего.

– Остановим Чеботарева? – поинтересовался генерал Малишевский.

– Да черт с ним, пусть откачивает ил. Все равно земснаряд сюда уже отправили. Только ни хрена он не найдет. Не будет ящиков на дне – это ясно, как божий день.

Два генерала побрели по снегу к военному «Уралу», возле которого уже суетились связисты, а в небо упиралась пятнадцатиметровая мачта антенны. Тросы звенели. Капитан-связист доложил генералам, но они лишь отмахнулись от него рукой. В КамАЗе перед панелью с горящими лампочками сидел связист.

– Ну-ка, сынок, набери Москву, – распорядился генерал Судаков, опуская воротник бушлата.

– Номер, товарищ генерал.

– А откуда ты знаешь, что я генерал? – осведомился Судаков. – Бушлаты-то у нас одинаковые.

Солдат немного смутился, смолк, но тут же Через секунду четко отрапортовал.

– Если полковник вам подчиняется, то, значит, вы не меньше генерала будете.

– Смекалистый малый. Ну, давай соединяй, – и генерал назвал номер, а затем попросил связиста покинуть кабину.

Трубку подняли на удивление быстро.

– Говорит генерал Судаков. Свяжите меня с министром.

– Министр сейчас на приеме.

– Немедленно найдите, дело не терпит отлагательств. Через пять минут в трубке послышался недовольный голос министра.

– Докладывай.

– Говорит генерал Судаков.

– Слушаю тебя, Николай Васильевич. Чего беспокоишь? И чего в такую даль забрался?

Габриэль Гарсиа Маркес

– Очень крупные неприятности.

Двенадцать рассказов-странников

– Когда ты звонишь, всегда неприятности.

«Я нанимаюсь видеть сны»

– Извините, если отвлек вас.

В девять утра, когда мы завтракали на террасе гаванской гостиницы «Абана Ривера», чудовищный удар морской волны, при ярко сияющем солнце, поднял в воздух несколько автомобилей, проезжавших в это время по набережной или стоявших у тротуара, а один, расплющив, впаял в каменную ограду. Подобный грандиозному взрыву динамита водяной шквал посеял панику на всех двадцати этажах здания и обратил в пыль все стекла нижнего этажа. Многочисленные туристы, находившиеся там, были отброшены воздушной волной вместе с мебелью, а некоторые ранены стеклянным градом. Видно, шторм был колоссальный, потому что между парапетом набережной и гостиницей пролегала широкая улица, а водяной вал перемахнул через нее, и у него еще осталось достаточно силы, чтобы раскрошить стеклянные окна и двери отеля.

– Да говори в чем дело?

Веселые кубинские добровольцы с помощью пожарных меньше чем за шесть часов убрали все осколки и обломки, задраили дверь, выходившую на море, открыли другую, и все снова пришло в порядок. Утром никто не занялся расплющенным о стену автомобилем — решили: это один из тех, что стояли у тротуара. Но когда подъемный кран вытащил его из ниши в стене, внутри, на водительском месте, обнаружили труп женщины, пристегнутой ремнями безопасности. Удар был так жесток, что у нее не осталось ни одной целой косточки. Лицо изуродовано, туфли разорваны, платье изодрано в клочья: на пальце у нее был золотой перстень в виде змеи с глазами из изумрудов. Полиция установила, что это — домоправительница нового португальского посла. И в самом деле, она приехала вместе с послом и его супругой в Гавану две недели назад и в то утро отправилась на рынок на новом автомобиле. Ее имя, когда я прочел о случившемся в газетах, мне ничего не сказало, а вот перстень в виде змеи с изумрудными глазами — приковал внимание. Правда, я так и не смог узнать, на какой палец он был надет.

– Пропал груз.

А это было очень важно — я со страхом подумал: уж не та ли это незабываемая женщина, чьего настоящего имени я так и не узнал, которая носила точно такой перстень на указательном пальце правой руки, что по тем временам было совершенно необычно. Я познакомился с ней тридцать четыре года назад в Вене, когда ел сосиски с вареной картошкой и запивал бочковым пивом в таверне, куда ходили латиноамериканские студенты. В то утро я приехал из Рима и до сих пор помню впечатление, какое произвела на меня ее роскошная грудь мощного сопрано, мягкие лисьи хвосты на шее поверх пальто и этот египетский перстень в виде змеи. Она показалась мне единственной австриячкой за длинным тесовым столом, судя по примитивному испанскому с жестким акцентом, на котором она изъяснялась без передыху. Но нет: она родилась в Колумбии и в Австрию приехала в промежутке между двумя войнами, почти девочкой, обучаться музыке и пению. Ко времени нашего знакомства она прожила на свете уже лет тридцать, и прожила тяжело: красивой она, наверное, не была никогда и стареть начала раньше времени. Но человеком была очаровательным. И к тому же внушала страх, как мало кто другой.

– Какой груз? – невидимый абонент замолчал.

Вена в ту пору была еще старинным имперским городом; ее географическое положение — между двух непримиримых миров, образованных Второй мировой войной, — сделало ее раем для черного рынка и мирового шпионажа. Я не мог представить себе более подходящей обстановки для моей беглой соотечественницы, которая продолжала питаться в этой студенческой забегаловке исключительно из верности своему происхождению, ибо ее средств с лихвой хватило бы, чтобы за наличные купить все заведение вместе с его завсегдатаями. Она так и не сказала своего настоящего имени, мы ее знали под немецким, труднопроизносимым, которое придумали венские студенты-латиноамериканцы: Фрау Фрида. Не успели меня с ней познакомить, как я счастливо допустил бесцеремонность — спросил, каким образом ей удалось так вписаться в этот мир, столь далекий и отличный от ее продутых ветрами скал Киндьо, и она ответила мне не раздумывая:

– Груз ЕАС-792.

— Я нанимаюсь видеть сны.

– Это что за штуковина? Загадками говоришь. Я все сокращения не упомню.

И в самом деле, это было ее единственной работой. Она была третьей из одиннадцати детей в семье преуспевающего лавочника из старинного города Кальдас и, едва научившись говорить, установила в доме добрый обычай рассказывать сны натощак, до завтрака, поскольку в этот час еще свежи и сохранны их вещие свойства. В семь лет ей приснилось, что одного из ее братьев унесло водяным потоком. Мать, из чисто религиозного суеверия, тотчас же запретила ребенку то, что он больше всего любил, — купаться в речке. Но у Фрау Фриды была своя собственная система прорицания.

– Тот самый, последняя пробная партия, – напомнил Судаков.

— Этот сон означает, — сказала она, — вовсе не то, что он утонет, а что не должен есть сладкого.

– Как пропал?

Такое толкование сна выглядело просто подлостью по отношению к пятилетнему ребенку, который жить не мог без привычных воскресных сластей. Но мать, успевшая убедиться в провидческих способностях дочери, твердой рукой заставила блюсти предупреждение. Однако при первом же ее недосмотре малыш подавился леденцом, которым лакомился украдкой, и спасти его не смогли.

Фрау Фрида не думала, что эта ее способность может стать работой, пока суровой венской зимой жизнь не схватила ее за глотку. И тогда она попросила работы в первом же доме, который приглянулся ей для жизни, а когда ее спросили, что она умеет, она сказала чистую правду: «Я вижу сны». Ей достаточно было коротко объяснить хозяйке дома, что это значит, и та взяла ее на скромное жалованье, но предоставила хорошую комнату и трехразовое питание. А главное — завтрак, потому что за завтраком вся семья усаживалась за стол, желая знать, что ожидает в самом ближайшем будущем каждого ее члена: отца семейства, утонченного рантье, мать, жизнерадостную женщину, страстную любительницу романтической камерной музыки, и двоих детей, одиннадцати и девяти лет. Все они были религиозны, а потому склонны к старомодному суеверию и с восторгом приняли Фрау Фриду на единственную обязанность — разгадывать ежедневную судьбу семейства по снам.

– Литерный поезд, в котором груз, чтобы спрятать от комиссии, отправили из Чапаевска в Арзамас, пустили на запасной путь, где он врезался в состав с лесом. Ящики с контейнерами неизвестные перегрузили на два КамАЗа и вывезли. Охрана груза уничтожена…

Она это делала хорошо и долго, особенно хорошо — в годы войны, когда действительность была страшнее кошмарного сна. Только она могла решить за завтраком, что каждый должен делать в течение дня и каким образом, так что в конце концов стала со своими прогнозами единственным авторитетом в доме. Власть ее над семейством была абсолютной: никто и вздохнуть не смел без ее указания. В пору, когда я оказался в Вене, только что умер хозяин дома, благородно завещавший ей часть своей ренты с единственным условием — продолжать видеть сны для его семьи до тех пор, пока они будут ей видеться.

Министр слушал молча, не задавая никаких вопросов. Генерал докладывал и докладывал:

Я пробыл в Вене больше месяца и разделял со студентами их скудное существование в ожидании денег, которые так и не пришли. Каждый приход Фрау Фриды в таверну, всегда неожиданный и щедрый, был для нас, сидевших на голодном пайке, праздником. В один из таких вечеров, когда все уже разомлели от пива, она прошептала мне на ухо так убежденно, что ясно было: время не терпит.

– ..вот и все, что известно на сегодня.

— Я пришла только затем, чтобы сказать, что вчера видела тебя во сне, — сказала она. Тебе нужно срочно уезжать отсюда и в ближайшие пять лет в Вену не возвращаться.

– Так это те самые контейнеры? – министр все еще отказывался верить в услышанное.

Она была так убеждена в том, что говорила, что в ту же ночь я сел на последний отправлявшийся в Рим поезд. На меня ее слова подействовали страшно, и я с тех пор считаю, что избежал какой-то ужасной, оставшейся мне неизвестной беды. В Вене я больше никогда не был.

– Да, те самые. Была надежда, что они находятся в машинах на дне Бездонки.

До того несчастья, что произошло в Гаване, я встретил Фрау Фриду в Барселоне, да так неожиданно и случайно, что встреча осталась для меня таинственной загадкой. Это было в день, когда Пабло Неруда ступил на испанскую землю впервые после Гражданской войны, во время своего долгого путешествия по морю к Вальпараисо. Целое утро он провел с нами в большой охоте по букинистическим магазинам и в «Портере» купил старинную книгу, без обложки, выцветшую, за которую выложил, должно быть, свое двухмесячное консульское жалованье в Рангуне. Он двигался в толпе точно нескладный слон, и его, как ребенка, интересовало, что внутри у каждой вещи и как этот механизм действует, потому что мир ему представлялся огромной заводной игрушкой, из которой и получалась жизнь.

– Какой, мать вашу, Бездонки? – сорвался министр, нервы у него были на пределе.

Я не знал никого более похожего на Папу эпохи Возрождения, каким его обычно представляют: утонченный человек и чревоугодник. Даже когда не хотел, он все равно за столом оказывался главным. Матильде, его жена, повязывала ему нагрудник, больше походивший на парикмахерский, чем на обеденный, — это был единственный способ, чтобы он не облился соусом. Тот обед в «Карвалейре» был типичным. Он съел целых три лангусты, расчленив их с мастерством хирурга, и при этом глазами поедал со всех остальных тарелок и время от времени пробовал от каждого блюда с таким удовольствием, что всех заражал аппетитом: альмехи из Галисии, морские уточки из Кантабрии, омары из Аликанте, эспардении с Коста-Брава. И одновременно, как это делают французы, говорил исключительно о других кулинарных изысках, главным образом о доисторических моллюсках своей родины — Чили, которую всегда носил в сердце. Вдруг он перестал есть, навострил свои антенны, как у омара, и сказал мне очень тихо:

– Да есть здесь одно озеро… Мы не стали поднимать шум, все еще надеялись, что найдем груз.

– Сколько контейнеров?

— Кто-то за моей спиной не сводит с меня глаз.

Я кинул взгляд через плечо: так оно и было. За его спиной, через три столика от нас, невозмутимая женщина в старомодной фетровой шляпке и коричневом шарфе медленно жевала, не сводя с него глаз. Я узнал ее сразу. Она постарела и потолстела, но это была она, с перстнем в виде змеи на указательном пальце.

– Шесть ящиков, в каждом по три.

Она плыла из Неаполя на том же судне, что и чета Неруда, но на судне они не видели друг друга. Мы пригласили ее выпить кофе за нашим столом, и я, желая удивить поэта, подтолкнул ее к разговору о снах. Но он не обратил на это особого внимания и сразу же заявил, что не верит ни в какие вещие сны.

– Значит, восемнадцать? Вся партия?

— Одна поэзия обладает ясновидением, — сказал он.

– Так точно, – буркнул генерал Судаков, поеживаясь, слыша дыхание министра.

– И что ты мне сейчас прикажешь с тобой делать, а, Николай Васильевич? – с нервной дрожью в голосе выкрикнул министр.

После обеда во время неизбежной прогулки по Рамблас мы с Фрау Фридой немного приотстали от остальных, чтобы освежить наши воспоминания без чужих ушей. Она рассказала, что продала всю свою собственность в Австрии, ушла отдел и живет в Порту, в Португалии; в доме — как она выразилась, в псевдодворце — на холме, откуда виден весь океан до самой Америки. Хотя она и не сказала этого прямо, но из ее рассказа было ясно, что, толкуя сон за сном, она постепенно прибрала к рукам все состояние своих потрясающих венских хозяев. Однако меня это не слишком удивило, я всегда считал, что эти ее сны — не более чем ухищрения, способ заработать на жизнь. О чем и сказал ей.

– Не знаю, – сдавленным голосом пробормотал генерал Судаков и посмотрел на Малишевского.

Она не удержалась, хохотнула. «А ты все такой же дерзкий», — сказала она. Я ничего не ответил: остальные наши спутники уже некоторое время стояли, ожидая, когда Неруда закончит разговаривать на своем чилийском жаргоне с попугаями, выставленными в клетках на птичьем отрезке Рамблас. Когда мы снова заговорили. Фрау Фрида переменила тему.

Тот стоял, опустив голову, выдергивая нитки из перчаток и завязывая на них узлы.

— Кстати, — сказала она, — ты уже можешь ехать в Вену.

– Мы продолжаем поиски. Есть версия, что груз вывезли на вертолете, а машины намеренно утопили в озере.

Только тогда я осознал, что прошло тринадцать лет с того дня, как мы познакомились.

– На каком, мать вашу, вертолете? Кто вывез груз? Как допустили?

— Даже если все твои сны — ложь, я туда все равно никогда больше не поеду, — сказал я. — На всякий случай.

– Пока неизвестно. Но здесь полно трупов. Все, кто перегружали ящики.., эти.., бандиты.., скорее всего, убиты. Судя по всему, операцией руководил профессионал. Слишком уж чисто сработано, свидетелей нет. И мы не знаем, где искать, – признался генерал Судаков.

– Поднимите всех на ноги, все службы, всех бездельников! Милицию, ГАИ, обратитесь в контрразведку, действуйте от моего имени! Звоните и докладывайте через каждые полчаса.

В три часа мы с ней расстались, и я пошел с Нерудой на его священную сиесту. Он провел ее в нашем доме после некоторых торжественных приготовлений, несколько напоминавших японскую чайную церемонию. Следовало открыть одни окна и закрыть другие, чтобы достичь определенного уровня тепла и чтобы свет был тоже особым и падал в нужном направлении, а тишина наступила бы абсолютная. Неруда заснул сразу же и проснулся через десять минут, как дети, когда этого меньше всего ждешь. Он вышел в залу посвежевший и с отпечатавшейся на щеке вышивкой от наволочки.

– Я попытаюсь что-нибудь придумать. – Судаков пожал плечами. Генерал Малишевский слышал весь разговор, его лицо дергалось, руки дрожали. А из трубки неслось и неслось:

— Мне приснилась эта женщина, которая видит сны, — сказал он.

– Я вас к едреней матери уволю! Всех! Всех! Но не раньше, чем вы найдете этот проклятый груз. Да вы хоть понимаете, что может произойти?

Матильде попросила рассказать сон.

– Понимаем.

— Мне приснилось, что она видит во сне меня, — сказал он.

– Так вот, оно уже произошло. Тот скандал, которого мы хотели избежать, перевозя груз, – полная херня по сравнению с тем, что сейчас может начаться. Неизвестно в чьих руках.., кто захватил.., по чьему приказу.., и кому нужны эти контейнеры. В общем, ищите, думайте и не хрен вам сидеть там двоим!

— Это что-то из Борхеса, — сказал я.

Судаков понял, что министру еще до этого звонка стало известно об их внезапном отъезде из Москвы на Урал.

Он поглядел на меня разочарованно:

Когда генерал положил трубку, по его лицу катились крупные капли пота. Но вместе с тем Судаков испытывал определенное облегчение, словно часть ноши переложил на чужие плечи.

— Уже написано?

— Если еще и не написано, то когда-нибудь он напишет, — сказал я. — Будет один из его лабиринтов.

– Ну, что будем делать, Болеслав?

Едва поднявшись на борт, в шесть вечера, Неруда попрощался с нами, сел за столик в стороне и принялся писать стихи — зелеными чернилами, какими всегда рисовал цветы, рыб и птиц, делая дарственные надписи на своих книгах. Когда прозвучало первое предупреждение об отплытии, мы пошли искать Фрау Фриду и под конец увидели ее на туристической палубе, когда уже собирались уходить, не простившись. Она тоже только что проснулась после сиесты.

— Мне снился поэт, — сказала она нам.

– Хер его знает… – сказал Малишевский. Уже стоя под огромной многолетней елью, мрачной, под стать настроению, генерал Судаков взмахом руки подозвал к себе полковника Чеботарева.

Пораженный, я попросил ее рассказать сон.

– Слушаю, товарищ генерал, – устало и немного испуганно полковник снял шапку, рукавом бушлата вытер забрызганное грязью потное лицо.

— Мне приснилось, что он видит во сне меня, — сказала она, но мое изумленное лицо сбило ее с толку. — Что поделаешь? В этой уйме снов может случиться и такой, который не имеет ничего общего с реальной жизнью.

– Значит так, дорогой ты наш, остаешься здесь за главного. Мы с генералом улетаем, нам здесь больше делать нечего.

Больше я не видел ее и не расспрашивал о ней до того дня, когда узнал, что у женщины, погибшей во время шторма возле гостинцы «Абана Ривера», был перстень в виде змеи. Я не удержался и спросил о ней португальского посла, когда несколько месяцев спустя мы познакомились на дипломатическом приеме. Посол воодушевился и принялся рассказывать о ней с восхищением. «Вы себе представить не можете, какая это была необыкновенная женщина, — сказал он. — Вы бы не устояли перед искушением написать о ней рассказ». И продолжал в том же духе, с удивительными подробностями, но из его рассказа я никак не мог понять: она это или не она.

– Ясно, – полковник кивнул и повел плечами, словно сбрасывая пудовый камень.

— А все-таки, — решил я уточнить в конце концов, — что она делала?

– Проверишь дно. Может быть, правда, я в этом сомневаюсь, что-нибудь и найдешь. Хотя надежды у нас с Малишевским никакой.

— Ничего, — ответил он с некоторым разочарованием. — Видела сны.

– Да и у меня тоже, честно говоря, – почти прошептал Чеботарев, расстегивая верхнюю пуговицу бушлата и поплотнее завязывая шарф. – А тут еще два солдата, черт бы их подрал, погибли.

– Ну, это дело десятое. Если прокуратура насядет, я тебе Помогу, – генерал Малишевский заморгал глазами, словно в них попала пыль. – Думаю, прокуратура не станет совать сюда нос Они сами знают, а если нет, то им укажут, что следует делать, а что нет.

– Но столько трупов…

– Этим займутся наши люди. Никому никакие данные по этому делу не выдавать И через сутки, полковник, подробнейший отчет о проделанной работе. А о смерти двух бойцов – это можно опустить, – судорожно дернув головой, сказал генерал Малишевский.

– Все понял На лице полковника Чеботарева застыло странное выражение то ли растерянности, то ли обиды из-за того, что его одного бросают разгребать грязь, и предстоят еще бессонные сутки, за которые он должен успеть обшарить дно озера и написать дурацкий отчет, а затем передать его в Москву, в теплые чистые кабинеты.

– И еще, полковник, мы оставим своего майора, он расширит зону поисков, может, выйдет на след. В общем будешь оказывать ему содействие. Ясно?

– Ясно, товарищ генерал.

Чеботарев посмотрел сначала на Судакова, затем на Малишевского и подумал:

«Тоже замучились, непривычные они к грязной работе. Любят перебирать бумажки, составлять планы, поучать А как дело делать, так все на таких, как я, и держится. В общем, хорошо быть генералом, особенно в Москве».

Подобная перспектива полковнику Чеботареву не светила, он это прекрасно понимал. У него не было ни покровителей, ни каких-то особо выдающихся дарований. Обыкновенный средний специалист. На периферии работать он, конечно же, мог, а вот в столице ловить было нечего Но полковник Чеботарев даже и не подозревал, в какую историю он втянут, и напрасно думал, что генералам хорошо, что на их плечах лежит меньшая ответственность. Иногда знание тайны куда тяжелее самой грязной работы – душу гнетет, а не спину ломит.

Генералы об отдыхе не думали. Они уже представляли себе весь объем предстоящих дел, сотни вариантов, которые придется отработать. И если ни один не приведет к желаемому результату, придется изобретать новые, еще более изощренные и сложные.

Судаков натянул мятые перчатки и посмотрел на Малишевского.

– Ну что, Болеслав, пока будем лететь до Москвы, можем поспать.

– Да неплохо было бы. Голова как свинцом налита.

– Это нехорошо, – Судаков снял перчатку и потер лоб. – У меня тоже башка раскалывается. А как представлю, что нас ждет в Москве, волосы на голове начинают шевелиться.

– Возвращаться в Москву с пустыми руками не хочется. Представляю, что скажет мой шеф. Хорошо, если об этом еще ничего не известно людям из президентского окружения. Но если министр перетрусил и уже доложил, тогда появятся еще двадцать советчиков, которые на самом деле ни за что не отвечают, а только толкают в спину и кричат: давай, давай! Давай результат! А до результата, насколько я понимаю, – морщась, пробормотал генерал Малишевский, – еще топать и топать.

– Что сейчас об этом рассуждать! Давай попробуем отоспаться, а там видно будет.

Военный вертолет перебросил двух генералов с озера Бездонка в Челябинск, где они на военном грузовом самолете тотчас вылетели в Москву. Метеоусловия были не из лучших, но генерал Судаков приказал:

– Летим и никаких гвоздей! Нам надо в Москву.

– Метель… – попробовал объяснить начальник диспетчерской службы.