Болдырева Наталья Анатольевна

Жаркое лето. Первый поток



Глава 1

Проваленные тесты как средство добиться своего

Обработка результатов тестирования заняла не меньше двух недель, и к тому моменту, когда списки счастливчиков, распределенных воспитателями на элитную базу отдыха \"Водолей\", появились на электронной доске объявлений университета, всеобщее напряжение достигло своего пика.



Stranger: Серый, собирай чемоданы! Мы летим!

Серый: Я на них сижу

Шпилька: Когда стартует челнок? У меня не готова медицинская карта!!!

Stranger: Через неделю- начало практики. Не успеешь

Капитан Очевидность: Успокойся, Шпилька. Мы летим экспрессом, у тебя есть еще три дня как минимум.

Шпилька: Stranger, не пугай меня так. Спасибо, Капитан Очевидность!!! Ребята, давайте все заранее соберемся на космодроме!



Я свернула окно чата. Взгляд задержался на собственной фамилии — Камнева Татьяна — и красной цифре 79 рядом. Не добрала один балл. Еще чуть-чуть, и я тоже обсуждала бы с ребятами предстоящую практику: и перелет на шикарном межзвездном экспрессе, и уникальную природу планеты, и целебные воды её океана, и комфортабельные комнаты в ультрасовременных корпусах… Вздохнув с сожалением, я выключила компьютер, нажав на клавишу в корпусе. Экран моментально погас. Поднявшись и прихватив с кровати плотно набитый семидесяти литровый рюкзак, я в последний раз обвела взглядом общежитскую комнату, с которой прощалась на долгих полтора месяца летней педагогической практики. В нагрудном кармане куртки лежал билет на пассажирский звездолет, следующий транзитом через нужную мне систему, а рядом — подписанный контракт на работу помощником воспитателя в детском лагере отдыха \"Аквамарин\".

— Законсервировать, — негромко сказала я вслух, и Домовой немедленно погасил свет, через пару секунд отключились часы над кроватью, погасло табло шеф-повара, спрятался в стойло робот-уборщик, а на окна опустились жалюзи. Стало совсем темно, и я вышла, закрыв за собой дверь. На замке у входа загорелся зеленый сигнал.

Закинув рюкзак за спину, я поправила лямки, нацепила наушники и, врубив музыку, поспешила вниз по лестнице. До старта челнока, отправлявшегося на орбиту, где ждал меня мой корабль, оставалось меньше часа.

— Не могу поверить. Ты всё-таки сделала это, — голос Макса прорвался сквозь дребезжание электрогитар, стал громче и, наконец, плеер окончательно стих, позволив мне отвечать на звонок, не отвлекаясь.

Я невольно поморщилась.

— Сделала что? — за спиной хлопнула тяжелая входная дверь, а глазок камеры проводил меня безразличным взглядом. Перед подъездом уже стояло такси.

— Ты провалила тесты. Бьюсь об заклад, ты летишь уже в этот свой лагерь!

— Почти угадал. — Выйдя из машины, водитель помог мне уложить рюкзак в багажник. — В космопорт, пожалуйста, — сказала я, присаживаясь на переднее сиденье.

— Ты едешь в космопорт?

— Да.

— Возвращайся. Тебе не хватило одного балла. Пойдем в деканат, я все устрою.

— Макс, не надо ничего устраивать. Я и так две недели боялась, что пройду. Контракт у меня в кармане, я уже купила билет, мой корабль отходит сегодня. Я лечу туда, где работали мои родители! Мне не нужен \"Водолей\", Макс. Я хочу работать в \"Аквамарине\".

— Этот твой \"Аквамарин\" — пятнадцать бараков модульной сборки, заброшенных на планету еще до начала терраформирования. Я понимаю, твои родители работали там. Но, извини меня, сделать из этого дешевую базу отдыха для детей шахтеров? Ты хоть представляешь, какой тебя там ждет контингент, я молчу уже про условия?

— Я не боюсь трудностей, — ответила я, глядя в окно, на стремительно мчащиеся мимо высотки. Машина покинула нижние ярусы улиц, поднявшись на оплетающий город хай-вей. Отсюда было видно идущее на закат солнце. Челнок будет стартовать в сумерках, когда зажгутся уже огни города. Я улыбнулась.

— Ты не боишься. Я боюсь за тебя.

— Я предлагала тебе поехать со мной.

Наушник замолчал надолго, и плеер, уловив паузу, вновь выкрутил музыку на полную громкость. Город несся мимо под бешенные ритмы спид-метал.

— Ты можешь сколько угодно ломать свою карьеру, но даже ради тебя я не откажусь от стажировки в \"Водолее\", — голос Макса был так тих, что я едва различила его в грохоте ударных.

Я втянула воздух сквозь сжатые зубы.

— С-с-с-с-с! Макс! Пожалуйста, Макс, только не принимай это на свой счет!

Но он уже отключился.

Стихшая было музыка загрохотала вновь. Избегая любопытствующего взгляда шофера, я отвернулась к окну и, опершись о подлокотник, принялась грызть и без того короткие ногти.

Глава 2

Первые трудности. Задержка рейса. Полёт на орбиту

Старт задерживался. Зал ожидания был битком набит волнующимися пассажирами, и служащий за толстым стеклом терминала беззвучно шевелил губами, скользя взглядом по лицам. Я погладывала на взлетную полосу: хорошо был виден удлиненный корпус самолета-разгонщика и короткое цилиндрическое тело орбитального самолета над хвостовой его частью. Служебная техника давно уже не крутилась у шасси, под серебристой стрелой носа. Едва различимая на таком расстоянии, угадывалась одинокая человеческая фигурка. Я отчего-то подумала, что человек этот курит, щурясь на багряные отсветы в темнеющих облаках.

Захотелось так же: затянуться. Но последняя пачка сигарет отправилась в мусорное ведро вчера. Я собиралась поменять кое-что в собственной жизни.

Наконец рассредоточенный взгляд служащего сфокусировался, он закончил разговор и вышел из своей будки. В ту же минуту к выходу подкатил серебристый автобус космопорта.

— Администрация приносит свои извинения, — утомленные ожиданием люди вставали с мест, подхватывая ручную кладь, спешили скорее к выходу, — в связи с задержкой рейса, вызванной техническими неисправностями на борту вашего космического корабля. — Кто-то замер, остановленный этими словами, еще несколько голов повернулись к служащему. — К счастью, — человек в серебристой форме космических служб широко улыбнулся, — нам удалось решить возникшие проблемы, предоставив вам посадочные места на других судах аналогичного класса или классом выше. По прибытии на орбиту вы сможете без доплаты обменять свои билеты у администратора. — Успокоенные, люди вновь потянулись к выходу. — Еще раз прошу прощения за причиненные неудобства и благодарю за понимание.

Закончив, служащий развернулся, готовый вновь спрятаться в своей будке.

— Минуточку, — позвала я, судорожно вспоминая сетку рейсов, которую изучала так внимательно всю последнюю неделю перед отлетом. Служащий обернулся, сверкая дежурной улыбкой. — Чем могу помочь?

— Извините, но если я правильно помню, ближайший корабль на Акварис отправляется не раньше чем через сутки?

— Не беспокойтесь, это время вы сможете провести на орбите, в гостинице космопорта, в самых комфортабельных условиях…

— Нет, — я невольно поморщилась, — вы не поняли. У меня контракт, я должна быть на Акварисе через неделю и ни днем позже.

Улыбка служащего стала слегка натянутой.

— Мы отправим ваш запрос на орбиту и, думаю, сумеем найти какой-нибудь вариант. Может быть рейс с пересадками…

Он замолчал, встретив мой недоверчивый взгляд. Я знала, как мало судов отправляется туда, на окраину обитаемого космоса. Пассажирские спец-рейсы на уникальную планету-курорт — для отдыхающих и немногие служебные маршруты обеспечения сектора, не вставшего еще твердо на ноги — для колонистов. Я обернулась. Последние пассажиры выходили в широкий створ открытых дверей — к автобусу. Сейчас я рисковала опоздать к вылету на орбиту.

— Ну, хорошо, — кивнула я, — только обязательно, обязательно информируйте орбиту о том, что я требую срочного вылета. Камнева Татьяна. Рейс на Акварис.

— Непременно, — ответил служащий, не переставая улыбаться.

Войдя в автобус, я первым же делом развернула окно наладонника. Полупрозрачная голограмма подсвечивала кожу синим. Многие стояли так же, одной рукой держась за поручни, другою — листая страницы с расписанием рейсов. Я быстро прокручивала страницу, понимая, что не ошиблась, подходящего рейса просто не было.

Оглянувшись на удаляющееся здание порта, я тихо выругалась. Оставалось одно — те самые корабли обеспечения, доставляющие на планету все, что не производила еще её только-только начавшая развиваться промышленность.

Когда автобус подкатил к трапу, я свернула раскрытые окна, и выключила КПК, сжав кулак.

Внутри орбитальный самолет ничем не отличался от обычных аэробусов, на которых я летала не раз. Те же узкие ряды кресел, тесный салон, рассчитанный на тридцать шесть пассажиров. Даже овальные экраны, выводящие изображение с внешних камер, располагались вдоль стен, имитируя иллюминаторы. Точно так же стюард, дождавшись пока все пассажиры устроятся в креслах, прочел инструкцию по технике безопасности и попросил пристегнуть ремни и не отстегивать их до конца полета.

Самолет-разгонщик выходил на взлетную полосу. Мелькнуло в окне ярко-освещенное здание космопорта, в сплошную линию слились огни трассы, и, мягко качнувшись, самолет стал на крыло.

Поднимаясь над городом, пилот заложил вираж, и я смотрела вниз, на паутину разбегающихся огней. Свет ночных улиц дрожал и переливался, как дрожат и переливаются капли росы, пронизанные идущим на закат солнцем.

Когда мы поднялись над облаками, я увидела его огненный край, снова вынырнувший из-за горизонта, а затем самолет мягко дернуло, и, прильнув к экрану, я наблюдала, как разгонщик уходит резко вниз и в сторону. С пассажирами на борту, он направлялся теперь к какому-нибудь городу земли. Нас же ждала орбита.

Я была уже там однажды, но воспоминания раннего детства стерлись почти что и возвращались лишь в снах — невероятных в своей ирреальности. И хотя в сети можно было найти сотни тысяч записей, подобных той, что транслировалась сейчас на фальш-илюминаторы корабля, я смотрела в экран так напряженно, что побелели впившиеся в кресло пальцы. Я отправлялась в космос. Туда, где семь лет работали и жили мои родители. Покидая Землю, я возвращалась на Акварис — к себе, на родину.

Однако долго любоваться видом стремительно удаляющейся планеты не получилось. Вскоре я обессилено откинулась в кресло. Перегрузка, слабенькая перегрузка, не выше полутора G, вызвала быстрое утомление. Кресло погасило и без того едва ощутимое, но постоянное давление на тело. Я нажала кнопку в подлокотнике, как уже сделали многие рядом. Спинка медленно откинулась под углом в сорок пять градусов, а ноги приподнялись. В положении полулежа давление стало совсем незаметным. Я повернула голову, глядя на проекцию.

Далеко внизу стояло неподвижное море облаков. Подсвеченные розовым, они вздымались застывшими волнами и опрокидывались в синюю бездну меж гребнями. Закручивались спирали циклонов, солнце, поднявшееся было над горизонтом, снова ушло за него, сверкнув на прощание ослепительно ярким последним лучом, а широкая дуга, разделившая небо и Землю засияла вдруг мягким голубоватым светом. Бежала стремительно тонкая полоска, пока не заняла половину экрана. Самолет вновь вздрогнул, сбросив топливные баки, поднялся еще выше. Земля отчего-то становилась всё больше, превращаясь в темную, сверкающую тысячами огней, укутанную пеленой сизых облаков полусферу, а потом вдруг начала уменьшаться в размерах, и уже можно было угадать удаляющийся от нас шар планеты. Мы выходили на орбиту.

А затем вдруг наступила невесомость.

Сначала стало легче дышать. Едва ощутимый пресс, незаметно давивший на грудь всё это время, мягко отпустил, на какое-то мгновение закружилась голова, легкая дурнота подступила к горлу, а тело, став невесомым, приподнялось над креслом. Я испуганно вцепилась в ручки, но ремни удержали меня на месте.

Поднялись в воздух и поплыли по салону, над головами мелкие предметы: ручки, брелоки, блокноты. Кто-то тщетно пытался расстегнуть ремни безопасности.

— Вас приветствует первый пилот орбитального самолета. Выход на околоземную орбиту состоялся в двадцать три часа семнадцать минут по Московскому времени. В ближайшие часы будет осуществлен подлет к орбитальной станции, маневрирование и посадка. В иллюминаторы вы сможете увидеть переданное с камер наружного наблюдения изображение станции, а также пришвартованных кораблей дальнего космоса. В спинке кресла, расположенного перед вами, вы найдете еду и напитки в специальных контёйнерах. Приятного полёта!

Судя по бледным, чуть зеленоватым лицам, не многие на борту были настолько голодны, чтобы попытаться съесть хоть что-нибудь. Я прислушалась к своим ощущениям.

Может быть сработали препараты, принятые еще в порту, сразу после спешного медицинского освидетельствования штатным врачом компании, а может быть организм помнил это странное состояние отсутствия \"верха\" и \"низа\" и быстро адаптировался к нему. Я чувствовала себя просто прекрасно. Стюард парил по салону, возвращая хозяевам убежавшие от них вещи, спрашивая о самочувствии, успокаивая самых нервных.

Вернув кресло в вертикальное положение, я открыла контейнер. Крышка откинулась, превратившись в столик, на котором, разложенные по пластиковым секциям термобоксов и закрытые прозрачной пленкой, лежали прессованные брикеты и запаянные тубы космической еды — экзотика, оставшаяся в наследство от первой космической эпохи. Производимая когда-то в космических масштабах, космическая еда теперь использовалась сравнительно редко. Орбитальные станции, города на Луне, Венере и Марсе могли поддерживать постоянную силу тяжести, а все основные продукты питания производили на месте, в гидропонных садах и на фермах.

Вскрыв пленку, я надломила один из брикетов. Плотно спрессованный, он был поделен на маленькие порции, которые отламывались легко и аккуратно. Закинув кубик в рот, я вновь перевела взгляд на экран.

Земля ушла из поля зрения. В угольной черноте космоса висел серый диск Луны. Я знала, что и он уйдет скоро за край иллюминатора, но пока мы не начали маневры, я смотрела на его поверхность, сплошь испещренную кратерами. Отсюда не различить было городов. Луна-Сити и множество мелких шахтерских поселений. Там, под куполами, живут и работают люди. У многих из них есть семьи, их дети видели Землю всего пару раз в жизни — на каникулах, в летних лагерях отдыха или в гостях у родственников. Едва ли на Акварисе будут дети из солнечной системы — дешевле и проще возить их на Землю. \"Мои\" дети прилетят с планет периметра. И я могла лишь догадываться, какой жизнью живут они там.

Звезды, нестерпимо яркие, кололи глаза, но когда показалось солнце, его свет затмил их сияние. Захваченное камерами, обработанное программой, спроецированное на экран, солнце всё равно оставалось нестерпимо ярким. Оно перемещалось в аспидно-черном пространстве: орбитальный самолет маневрировал, подходя к станции, но её еще не было видно.

Наконец, когда ослепительный солнечный диск ушел за пределы \"иллюминаторов\" с другой стороны показалась неподвижная серая громада — корпус космического корабля. Пассажиры оживились. Даже те, кто лежал беспомощно в креслах, дыша глубоко и медленно в попытках справиться с приступами тошноты, приподнимали головы, посмотреть на проплывающие мимо колоссы. Орбитальная станция терялась меж ними, как Гулливер потерялся бы меж великанов. Корабли пришвартовывались к станции, шел быстрый обмен грузом и пассажирами, а затем они уходили за пределы солнечной системы, чтобы оттуда уже нырнуть в подпространство. Всё это до сих пор я знала только в теории.

Глава 3

Орбитальная станция. Капитан

Маневры заняли времени столько, что мы успели детально изучить и космические суда, пришвартованные к посадочным терминалам или стоящие в многочисленных ремонтных доках, и саму орбитальную станцию, напоминающую вращающуюся юлу. Её масштабы терялись на фоне сгрудившихся рядом кораблей, но станция обеспечивала жизнедеятельность пятисот человек обслуживающего персонала, и порядка тысячи путешественников находилось на ней постоянно. Кто-то возвращался на Землю, кто-то покидал пределы Солнечной системы, и жизнь на орбите если и не била ключом, то по крайней мере текла ровно и размеренно.

Станция, выглядевшая небольшой поначалу, всё увеличивалась и увеличивалась в размерах. Потом орбитальный самолет развернулся носом к открытому зеву посадочного ангара, и экраны уже не показывали больше ничего, кроме сплошной серой стены — внешней обшивки.

Ровный гул, точно такой же, как и гул любого работающего самолета, едва уловимо изменил тембр, машина стала на шасси, подпрыгнула, понеслись стремительно мимо стены ангара, увитые переплетениями кабелей, мелькнули свитые кольцами огромные шланги, самолет побежал медленнее, миновал вторые ворота ангара, и остановился внутри. Только тут я заметила, что тело плавно опустилось в кресло, и не парит больше, удерживаемое ремнями. Сила тяжести, несколько меньшая, чем на Земле, вернулась. Пассажиры заволновались, но стюарды прошли по салону, призывая к терпению. Впрочем, блок, всё это время не позволявший расстегнуть ремни безопасности, был снят, и кто-то уже встал, принялся вынимать ручную кладь из полок над сидениями. Все мои вещи были в багаже, и я снова выглянула в \"иллюминатор\". Ангар был пуст. Сновали деловито меж контейнерами погрузочные машины, но людей не было видно. Лишь когда один из погрузчиков прошел совсем рядом, я заметила, что управляет им человек в легком скафандре.

— Прошу на выход, — объявил стюард в ту же минуту, и я поняла, что машину мы покинем через шлюз. Взлетно-посадочный ангар явно был закрыт для посторонних.

Мои догадки подтвердились, когда, пройдя короткий тамбур шлюза, я сразу же очутилась в просторном зале космопорта, полном снующего туда-сюда народа. Лишь малая часть спешивших мимо людей была облачена в серебристую форму работников космических служб.

У стойки регистрации прибывающих уже толпилась куча народу. Я оглянулась беспомощно. Ощущение времени, стремительно утекающего сквозь пальцы, покинувшее было меня в самолете, вернулось с новой, пугающей силой. Каждый момент бездействия ставил под угрозу всю мою затею с поездкой в \"Аквамарин\". Придется еще, чего доброго, остаться на Земле.

Я решительно шагнула к стойке, надеясь на то, что служащий космопорта передал на орбиту мою просьбу.

— Камнева Татьяна? — мужчина, тронувший меня за плечо, был облачен в рабочую спецовку безо всяких эмблем, бейджев или других знаков различия. — Это вы торопитесь на Акварис? — поспешил продолжить он, заметив недоумение в моем взгляде.

— Да, — ответила я обрадовано.

— На здоровье не жалуетесь, — вдруг спросил он, отступив на шаг и смерив меня оценивающим взглядом.

— Н-нет, — от такого поворота событий я даже опешила.

— Вес какой? — он продолжал рассматривать меня, словно кобылу на торгах.

— Пятьдесят один килограмм…

— Нормально, — подытожил он и, не дав мне опомниться, закончил, — биологическим грузом в состоянии искусственной гибернации полетишь?

— Что? — переспросила я, действительно не понимая, что именно имел он в виду.

— Козочки, овечки. Биологический материал для колонии на Акварисе, — пояснил человек, отходя в сторону от толпы пассажиров, ближе к зеленой зоне с развесистыми листьями пальм и тихим журчанием бегущей воды. — Транспортное судно, пассажирских мест нет, зато есть сотня боксов искусственной гибернации. Скажи спасибо, что ты не мужик восьмидесяти кило весом. Тогда б вообще без вариантов. Ну так как? Ты летишь? Времени в обрез, вылет через полтора часа ровно.

— Не припомню, когда именно мы перешли с вами на \"ты\", — ответила я, не столько желая поставить собеседника на место, сколько пытаясь представить себе эту \"искусственную гибернацию\" в боксе для \"биологического материала\". По рукам табуном пробежались мурашки. — Но если говорить по существу вопроса, то да.

— Что \"да\"? — не понял и, кажется, удивился он.

— Да, лечу.

— Ты это серьезно?

— Что \"серьезно\"?! — заорала я, чувствуя, как меня колотит всю мелкою нервною дрожью. — И прекратите мне тыкать.

— Девонька, — сказал он вдруг, присаживаясь на скамейку и беря меня за руку, — кончай дурить. Бери билет на космолет класса \"люкс\". Полетишь через два дня со всеми удобствами.

Еще минуту я глядела, как он смотрит на меня снизу вверх, сжимая мою ладонь обеими руками. Именно в эту минуту ко мне пришло понимание происходящего.

— Я лечу сейчас, — сказала я тихо, выскользнув из его ладоней и отступив на шаг. — И если вы действительно предлагаете мне лететь биологическим грузом в состоянии искусственной гибернации, а не просто пугаете, рассчитывая, что я не стану больше требовать срочного вылета, то вы напрасно теряете время. Если мы вылетаем через полтора часа, то нам лучше поторопиться. Мои вещи еще в багаже. Надеюсь, место для багажа у вас найдется?

Он ухмыльнулся криво, а затем встал, хлопнув себя по коленям.

— Жаль. А я думал и вправду тебя напугать. Мне совершенно не улыбается брать на себя лишнюю ответственность в виде пассажиров на борту. — Он двинулся к ленте, на которой крутился багаж, и я пошла за ним, наконец немного успокоившись. — Кстати, учти, про гибернацию я не врал. — Он оглянулся через плечо, но я ответила ему совершенно бесстрастным взглядом. — Это конечно не бокс для зверушек, а вполне себе индивидуальная капсула, но как по мне, так разницы ноль. И то, и другое паршиво на вкус. Где он тут, твой багаж?

Я сглотнула и, пройдя чуть дальше, подхватила рюкзак, впряглась в лямки.

— Ведите, — сказала я, — застегивая пряжку на поясе.

— Не тяжело? — спросил он, иронически усмехаясь.

— Нет. Так мы идем или нет? — Я не собиралась позволять ему дразнить себя.

— Идем, — вдруг резко помрачнел он и развернулся, зашагал прочь так быстро, что мне пришлось прибавить шагу, чтобы догнать его. Я старалась держаться чуть позади и не мозолить глаза человеку, который так явно не хотел везти меня куда бы то ни было. — Билеты с собой? — бросил он через плечо всё в том же мрачном тоне.

— Да, — ответила я, хлопнув себя по нагрудному карману.

— Готовь. Зайдем в диспетчерскую, предъявишь. Наш круизный лайнер билетов не выдает, так что обменять их тебе не обменяют, просто шлепнут сверху штемпель и перепрошьют чип. — Я немедленно расстегнула карман и вынула пластиковую карту с эмблемой Космофлота, сжала её в ладони. Ладонь была влажной, и карта едва не выскользнула вон. — На борту, — продолжал он, — идешь в медблок. Там тебя просканируют, настроят капсулу.

— А разве мы не будем еще несколько дней лететь к границам системы? — спросила я, несколько разочарованная тем, что полет на орбиту — это все космические приключения, которые мне суждено пережить в сознательном состоянии.

— У нас, — ответил мужчина, и на слове \"нас\" в его голос вернулась ехидца, — трюмы уже загружены под завязку, и пайка для тебя в них, как ни странно нет.

Я вспыхнула и заткнулась, пытаясь убедить себя в том, что мне и так невероятно везет.

— В гибернацию надо ложиться хорошо заранее, — добавил он вдруг мягко. — Чем раньше до входа в подпространство, тем лучше. Поверь мне. Пассажирские лайнеры оборудованы дорогущими компенсаторами перехода не потому, что компании хотят предоставить клиентам \"незабываемые впечатления гиперпространственного прыжка\", а потому, что гибернация в сочетании с гипером — весьма мерзкая штука.

Глава 4

Гибернация и гиперпереход. Акварис

Первое, что я услышала, проснувшись, был высокий, прерывистый свист. Будто кто-то стравливал воздух сквозь узенькую щель, пережимая её время от времени. Еще мгновение мне потребовалось чтобы понять: свист этот вырывался из моих легких.

— Лежи, лежи, лежи, — повторяли где-то рядом, но звук казался приглушенным, и только руки, вновь и вновь укладывающие меня в ложе индивидуальной капсулы гибернации, подсказывали, что говорящий стоит прямо надо мной.

Я не видела его.

Я ничего не видела в мутной пелене набегающих на глаза слез. Грудь разрывало, я глотала воздух, дыша неестественно часто, сердце колотилось где-то в горле, грозя выскочить наружу. Голова горела. Сухой распухший язык казался лишним во рту. Он царапал нёбо.

— Пей, — что-то коснулось запекшихся губ, и я инстинктивно сглотнула в сухую, а потом снова глотнула, чуть тёплой подслащенной воды.

— Пульс падает, дыхание приходит в норму, температура стабилизируется… Хороший выход, молодец.

— Гликоген на нуле. Пусть поспит, восстановится, — отвечает кто-то, и я понимаю, что узнаю оба голоса, но никак не могу вспомнить беседующих.

— Пей, пей еще. Тебе надо восстановиться, — снова обращаются ко мне, и я хочу возмутиться, сказать, что и так умираю от жажды и не нужно меня уговаривать, но незаметно для себя проваливаюсь в сон.



Когда я проснулась во второй раз, рядом никого не было.

Невероятная слабость разливалась по телу, а к горлу подкатывала легкая тошнота. Первые несколько минут я просто лежала, глядя в потолок медицинского блока, пока не заметила, что тот кружится тихонько, вызывая приступы дурноты. Я попыталась встать, и поняла, что кружится не потолок, а моя голова.

Мышечное усилие вызвало рвотный спазм, и я затихла, зажмурившись, борясь со слабостью. Не знаю, сколько я пролежала так, полуприкрыв дрожащие веки, балансируя на грани между бредом и реальностью, пока не почувствовала озноб.

Это был не холодный, липкий озноб лихорадки. Я просто замерзла в хорошо вентилируемом отсеке корабля. Тонкое белье никак не согревало, и кожа скоро покрылась мурашками. Это значило, что температура тела пришла в норму окончательно. А ещё я почувствовала острый, режущий голод.

Всё это заставило меня вновь открыть глаза и попытаться сесть во второй раз. Попытка была удачной. Я перекинула ноги через край капсулы и, привалившись спиной к её откинутой крышке, огляделась.

Медблок был пуст. Семь капсул гибернации стояли отключенные. Экипаж уже покинул их, а это значит, что мы достигли Аквариса. Я улыбнулась.

— Чему улыбаешься? — спросил капитан, появившийся в створе распахнувшейся двери.

— Так, — ответила я и поразилась, как тих мой голос. Я хотела спросить, далеко ли мы от орбитальной станции Аквариса, когда состоится стыковка, а может быть мы уже дрейфуем над планетой искусственным спутником, но не смогла произнести и слова.

— Мы в системе. Трое суток полёта до планеты. — Человек, так нелюбезно встретивший меня в космопорте, скинувший на руки медикам и не потрудившийся даже представиться сейчас казался на редкость предупредительным.

— А я думала, паёк для меня не предусмотрен, — я нашла в себе силы пошутить.

— Будешь помогать выводить из гибернации животных. Козочки, овечки, — он усмехнулся, — биологический материал для колонии. — И добавил после паузы, — ты хорошо вышла. Молодец.

Я пожала плечами, не понимая, за что меня вот уже дважды похвалили.

— Есть будешь?

— Да!

Он расхохотался моему громкому и звонкому ответу, а потом пересек блок и вынул из ниши в стене сверток, протянул мне.

— Одевайся. Это корабельная форма. Ты теперь вроде как член экипажа, да и работа тебе предстоит грязная, так что в своё переоденешься перед стыковкой. Закончишь — выходи в кубрик. Думаю, к тому моменту ты оклемаешься окончательно.

И ушел, не дождавшись ответа.

Я развернула пакет. Внутри лежал аккуратно сложенный комбинезон безо всяких эмблем или прочих знаков различия, белая майка, носки и обувь на плоской подошве и липучках.

Опасаясь вставать, я надела майку, носки, продела ноги в штанины, обулась и, наконец, коснулась ступнями пола.

Вопреки ожиданиям колени не подогнулись. Наверное, я и вправду очень быстро восстанавливалась. Придерживаясь за капсулу одной рукой, я натянула верх комбинезона и застегнула молнию. В коридор я шагнула, уже не хватаясь за стены.

На первом же повороте обнаружилась схема корабельных помещений, не отличавшаяся сложностью, и я быстро нашла кубрик. Там собрался весь экипаж.

Капитан. Медтехники Стела и Наталья. И еще четыре человека, которых я видела впервые. Они сидели за большим овальным столом, заставленным подносами и контейнерами, от которых растекался по комнате умопомрачительный запах. Я сглотнула невольно и пошатнулась от внезапно накатившей слабости.

— Привет! Садись скорее сюда, — Стела помахала мне рукой и похлопала по сидению рядом. — Ешь, тебе надо набираться сил, — сказала она, как только я села, и сразу придвинула ближе термобокс с супом. — Потребляй больше жидкости, тебе надо восстановить водный баланс. И фруктозу, — рядом стал пластиковый стаканчик, в котором тоже что-то плескалось, — восполняй гликоген в печени…

Этим я и занималась все оставшиеся дни полета. Ела шесть раз в день по составленному Стелой расписанию, помогала Наталье поить и кормить просыпающихся животных. \"Козочки, овечки\", казавшиеся издевательством в устах капитана, обернулись настоящими козлятами и барашками. Молодняк легче было перевозить, он проще переносил гибернацию и быстрей адаптировался к условиям новых планет.

Козлята уже через несколько часов после пробуждения прыгали высоко, отталкиваясь копытцами от стен вольеров, и глядели задорно и весело. Барашки блеяли жалобно, жались, дрожа, друг к дружке и затихали лишь от прикосновений человеческих рук. Но на третий день и они пришли в норму.

Патрик Вебер.

Я всё чаще заходила в капитанскую рубку — комнату с панорамным окном, расположенную в передней части корабля. Судно, не предназначенное для полётов в атмосфере, могло позволить себе такую роскошь. Носившая столь громкое имя, капитанская рубка была на самом деле рекреационной зоной, управление же кораблем осуществлялось из ходовой части, где и пропадали капитан, навигатор и борт-инженер. Так что компанию мне составлял только стажер, проходивший на судне свою первую практику.

Катары.

Роман

Он так же заворожено смотрел на яркое, стремительно увеличивающееся в размерах солнце чужой системы и её планету — такую же пронзительно голубую, как и Земля.

ПРОЛОГ

Круглое панорамное окно, представляющее собой торец постоянно вращающегося цилиндрического корпуса корабля, тоже вращалось вместе с ним. И Акварис крутился вокруг стоящего неподвижно в центре солнца, кружились прочие планеты системы, кружились звезды. От этого непрестанного коловращения кружилась голова.

Совершенный расправил на себе мантию, долго смотрелся в зеркало, а потом быстрым движением руки открыл эмблему, вышитую у сердца. Затем снова глянул в зеркало и убедился, что все в порядке: щит с катарским крестом и двойной руной S — эмблемой СС — не закрыт складкой одежды.

Потом нос корабля, сориентированного по солнцу, устремился к водному миру, миру-океану, и скоро уже Акварис неподвижно завис в центре, становясь всё больше и больше, а звезды, планеты и солнце завели вокруг него свой хоровод. Это было потрясающее зрелище, на которое я могла любоваться часами.

Стояла безоблачная ночь из тех, когда от яркого лунного света все видно, как днем. Ночное светило сияло чистой белизной, словно гордясь ею перед темной, мрачной землей, запятнанной тысячелетиями человеческих грехов. Строгий черный силуэт крепости, озаренный этим ярким светом, виднелся на фоне неба. Камни ее хранили шрамы от испытаний былых времен. Не вражескими ли мечами иссечены неровные камни этих стен? До конца ли одолела людская злоба этот сторожевой пост на полпути между землей и небом? Человеку ли еще принадлежит Монсегюр или весь он в полной власти той высшей силы, которую некоторые здесь называют Богом?

На утро третьего дня я увидела орбитальную станцию Аквариса. Чудо инженерной мысли, она была соединена с планетой тонкой нитью космического лифта, обеспечивающего связь поверхности с геостационарной орбитой. Основание подъемника покоилось на одном из островов дрейфующего архипелага. Снабженный системой управления и двигателями, остров представлял собой гигантское судно, способное увести сложнейшую конструкцию прочь от ураганов и бурь, бушующих на поистине безграничных просторах планеты-океана. Единственный материк планеты занимал едва десятую часть от всей её поверхности. Именно там планировалось создать сложнейший лечебно-оздоровительный комплекс, в основу которого пока что были положены всего две базы: \"Водолей\" — ультрасовременный, дорогой санаторий и \"Аквамарин\" — лагерь отдыха для детей шахтеров на базе первого поселения планеты.

Длинная фигура явилась, выйдя из чрева крепости. Совершенный остановился, возвел глаза к луне и вздохнул. На память ему пришли картины молодости. Вспомнились долгие походы по полям и лесам с товарищами. Пришли на память мелодии песен, певшихся у костра. Вспомнил он и рассказы, слышанные в походе от старших после ужина. В этих рассказах восставал мир бесстрашных рыцарей, непобедимых титанов, яростных воинов и диковинных лесных чудищ. Он знал, что источник этих воспоминаний часто пробуждался как раз в такие ночи полнолуния. И это знание его утешало, ибо он знал и другое: как бы ни бесновались враги, память в веках не умирает.

В ожидании стыковки я ходила из каюты в рубку и обратно, проверяла и регулировала ремни рюкзака, ни одна вещь из которого мне пока так и не понадобилась.

«Если Меня гнали, будут гнать и вас»… (Иоан. 15.20).

Прошло немного времени, и на грубых каменных стенах крепости явилось десять, пятнадцать, а затем и двадцать факелов. Твердыня очнулась от долгого сна и возвращалась к жизни. Наглый свет этих факелов, не колебавшихся ни от малейшего дуновения ветерка, затмевал ясное сияние луны. И тогда длинное облако, неизвестно откуда взявшееся среди ясного неба, скрыло ее, словно светило разгневалось на эти ничтожные земные огоньки и решило уйти прочь.

Я прибывала на Акварис на целый день раньше срока, предусмотренного контрактом.

Я возвращалась домой.

В главном дворе крепости стоял высокий шест, а вокруг правильным треугольником были навалены три кучи хвороста. Совершенный направился к центру треугольника. Один из Добрых Мужей поднес ему штандарт. Магистр Ордена взял его и поднял вверх: то было знамя с двойной руной Победы и катарским крестом. Ночь была так тиха, что полотнище не колыхалось, но жар от факелов не давал ему и опасть. Из северо-восточных ворот вывели двух осужденных в толстых суконных балахонах с черными капюшонами и подвели к кострам. Добрые Мужи возвели осужденных на кучи хвороста и крепко привязали за руки к столбам. Те, как видно, смирились со своей участью и избежать ее не пытались. Затем вывели еще одного человека в таком же балахоне и капюшоне. Его провели в самый центр двора. Добрые Мужи и его подсадили за локти на костер, но этот уже вырывался и даже толкнул одного из державших его так, что тот чуть не упал. Еще один человек поспешил на помощь к своему товарищу и стукнул осужденного по голове. Он на мгновенье потерял сознание и сквозь забытье почувствовал, как ему скрутили руки за спиной, а потом накрепко привязали к столбу.

Глава 5

Длинное облако понемногу уползло с луны. Совершенный, стоявший в центре треугольника из костров, воздел руки к знамени. Два Добрых Мужа в таких же, как и магистр, белых мантиях с эмблемой Ордена, со щитами, также украшенными его гербом, встали около двух костров. Совершенный продолжал свою непонятную молитву, а две других белых фигуры знаками велели поднести им факелы. Когда это было исполнено, они воздели факелы, кверху. Тогда внезапно с верхушки башни послышался зловещий вой. Звук рога наполнил ночь, как кровь Христова наполняет чашу. Точно в этот самый миг Добрые Мужи сняли с осужденных капюшоны, и один из палачей поднес факел к основанию кучи из хвороста и соломы. Был конец весны; погода стояла совершенно сухая — весь костер разгорелся в несколько секунд. Пламя сперва лизнуло осужденному ноги, потом принялось пожирать его целиком. Третий человек, пока еще стоявший с закрытым лицом, в нескольких шагах далее, и тоже приговоренный к казни, почуял сильный жар, а затем отвратительный запах горелого мяса. В какой же это кошмарный сон угодил он? Тело его горящего собрата корчилось в последних смертных муках…

Орбитальный лифт. Окончательный выбор

Длинный человек в белом балахоне даже не взглянул на первую жертву. Он пристально смотрел на третьего человека, который вновь бился, пытаясь выбраться из адской западни. Человек в белом подошел к нему и принялся разглядывать, будто зоолог — пойманное насекомое. Совершенный всегда больше всего любил этот момент: когда враг, попавший в его руки, превращается в простой предмет на приборном стекле. Теперь оставалось сжать ладонь и раздавить его. Он имел право даровать жизнь и смерть, и этим правом, высшим и неотъемлемым, он всего лишь пользовался. Дело, которому он верой и правдой служил много лет, такие жертвы оправдывало. Более того — в них было его величие.

Орбитальная станция Аквариса, строившаяся с расчетом на интенсивный грузовой и пассажирский поток, казалась пустой. Можно было часами бродить сложными маршрутами, переходя с уровня на уровень, подниматься к куполу сферы, чтобы взглянуть оттуда на звезды и пару спутников планеты — поменьше, но поярче нашей луны — или спускаться вниз, к основанию, и смотреть на закручивающиеся спирали облаков, плывущих над океаном, бросающих на него свои синие тени, но так и не увидеть ни одной живой души рядом.

Один из Добрых Мужей подал Совершенному копье. Тот поднес его к голове осужденного. Жертва по-прежнему билась в путах. Уверенным движением магистр откинул острием оружия капюшон — лицо открылось. Он отдал копье Доброму Мужу и велел подать себе факел. Увидев огонь, подносимый к куче хвороста, осужденный нашел в себе силы в последний раз крикнуть в ночь:

Судя по всему, я единственная дожидалась прибытия орбитального лифта. Нет, конечно были и многочисленные грузы, ждущие отправки с орбиты, и техники, сопровождающие их, но пассажиров кроме меня больше не было.

— Стойте, безумные! Что вы делаете? Кончайте маскарад!

Но если его отчаянный вопль и вылетел за нетолстые стены Монсегюра, то наверняка затерялся среди крепких горных утесов.

Задержись я на станции на сутки, и можно было бы воочию наблюдать швартовку огромного круизного лайнера — частного экспресса, на котором прибывали на планету отдыхающие и обслуживающий персонал базы \"Водолей\". Маленькое грузовое судно, доставившее меня в систему, выиграло сутки, прыгнув в подпространство без подготовки к прыжку. Дорогие пассажирские корабли убивали день на включение и выключение компенсаторов, позволявших не погружать пассажиров в гибернаторы на момент прохода тоннеля. Пройдя процедуру выхода из гибернации, я поняла то, что знали все без исключения космолетчики, но о чем и не подозревала основная масса Землян. Без компенсаторов гиперпрыжка туристический космос просто не состоялся бы.

Пьер Ле Биан остался один. Один перед лицом смерти и ее неумолимых ангелов.

Завтрашним рейсом на станцию прилетали и мои однокурсники. Это была еще одна причина, по которой я стремилась скорее вниз. Я не хотела видеться сейчас с Максом. Он непременно попытался бы пристроить меня в \"Водолей\".

ГЛАВА 1

После того, как показалась ползущая по нити орбитального лифта бусина транспортной капсулы, я уже не покидала зала ожидания, следя, как та стремительно увеличивается в размерах прямо у меня под ногами. Умопомрачительная высота геостационарной орбиты не позволяла адекватно оценить размеры лифта, и только когда тот подошел совсем близко, закрыв собой практически всю поверхность планеты, стало ясно, как же он велик. На меня надвигалась горошина поистине космических масштабов. Я поняла, наконец, зачем в основании шарообразной станции была вырезана огромная полусфера: именно туда заходил лифт, и многочисленные шлюзы по периметру этой полусферы позволяли быстро и без препятствий производить погрузку как людей, так и оборудования.

Руан, 1952

Прозрачный пол под ногами позволял увидеть всю процедуру от начала до самого конца. Серая, иссеченная поверхность капсулы становилась всё ближе, казалось, лифт сейчас врежется прямо в станцию. Лифт чуть замедлил своё движение, а потом тихо вошел в возвышающийся прямо посреди нижнего яруса купол. Было видно, как дрожат, стабилизируя положение капсулы, тросы, как выстреливают спрятанные в стенах захваты, фиксируя лифт, как распрямляются гармошки шлюзов, стыкуясь с выходами по ободу сферы.

Опять заверещал заполошной пташкой звонок. Ле Биан глядел, как тонкий медный язычок упрямо бьется о медный колокольчик, и думал, что все это давно пора поменять. После войны он решил переменить квартиру. Вообще-то против прежней он ничего не имел — она ему очень даже нравилась, но он хотел начать жизнь с чистого листа. Он рассудил — быть может, с долей наивности, — что новые стены помогут разрушить все, что он за много лет нагородил себе в голове. Стараясь подогреть в себе оптимизм, он сменил прежнее жилье на квартиру в старинном доме на Часовой улице в самом центре Руана.

Когда капсула окончательно состыковалась, внутрь хлынули многочисленные машины-погрузчики, а наружу — прибывшие с поверхности планеты пассажиры.

В порыве страсти к обновлению он переклеил обои в гостиной: прежние, в желто-бурый цветочек, казались ему страшно старомодными. Он познакомился с новыми соседями, но ни в коем случае не собирался рассказывать им о себе. Как он мог рассказать им про свою войну, про оставленные ею шрамы? Ле Биан не рисковал головой на поле битвы, но вел другой незримый бой, и не вышел из него невредимым. Он навсегда запомнил, как смотрела Жозефина перед их последней разлукой, а главное — какое предчувствие тогда овладело им. Он уже тогда знал все. Он понял, что больше ее не увидит. Жозефина не вышла живой из этой мерзкой войны, а он вот выпутался. Выпутался — и думал теперь про обои, про соседей…

Загорелые до черноты люди растеклись по всему нижнему ярусу, и орбитальная станция сразу наполнилась жизнью. Кто-то тут же спешил к информационным терминалам, которые могли подсказать кратчайший маршрут в любой сектор, другие присаживались в кресла, ожидая, когда разгрузят их багаж, третьи собирались в группы, договаривались о времени и месте встречи и расходились кто куда по своим делам.

— Дзынь! Дзынь!

Я ощутила радостное возбуждение. Захотелось задержаться здесь, среди людей еще не на долго, и я задержалась. Встала с кресла, лишь когда погрузка лифта подошла к концу, а зал ожидания покинули почти все прибывшие.

На планету я возвращалась практически одна. Пожилой мужчина, появившийся в зале ожидания как раз в ту минуту, когда я собиралась войти, наконец, в лифт, быстро нагнал меня. Мы прошли вместе через шлюз, миновали короткий коридор, спустились вниз по пандусу и очутились в просторной комнате, похожей не на салон транспортного средства, а на гостиную с многочисленными креслами, диванами, журнальными столиками и большим голографическим экраном, на котором сменяли друг друга виды Аквариса.

Упорная девушка. Как бишь ее зовут? Ах да, Эдит. Ле Биан задумался. Нравится ему это имя? Да какая, в общем-то, разница. Нет, вопрос надо ставить иначе: сама-то Эдит ему интересна? И этот вопрос влек за собой другие соображения, куда более далеко идущие. Он приметил ее в первый же день, когда она появилась в коллеже: довольно маленькая, волосы собраны в пучок, слишком скромный для ее лет. Но он обратил внимание, какие у нее красивые зеленые глаза. Подумалось даже, что этот цвет напоминает ему шапку герцога Вильгельма на гобелене из Байё. Сравнение довольно нелепое: такими девушку не завлечешь, нечего и пытаться. Но Ле Биан давно привык жить в нескольких временах сразу. Одного настоящего ему никогда не хватало. Лишь в прошлом, полагал он, довольно простора, чтобы мечтать, уходить от действительности и — высшая радость! — ощущать, что властвуешь над стихиями мира. Профессия историка-искусствоведа оставила на нем такой глубокий след, что он подчас превращался в археолога собственных страстей и желаний, залегающих в самых глубоких слоях его натуры. Улыбаясь Эдит, он видел перед собой романскую Богоматерь двенадцатого столетия. Он подробно разглядывал ее глаза — две изящные миндальные косточки на лице — и после тщательного изучения приходил к выводу, что женщина, столь приятная на взгляд, стоит, конечно, и более пристального исследования.

— Впервые к нам? — спросил человек, улыбнувшись, и раскрыл компьютерный терминал, встроенный в столешницу одного из журнальных столиков. Замерцала полупрозрачная проекция экрана.

— Пьер! Открывай! Я знаю, что ты дома! Хватит ломать комедию!

— Да, — ответила я, не желая вдаваться в подробности. Ведь в некотором смысле я действительно была здесь впервые. Семнадцать лет назад тут не было ни орбитальной станции, ни лифта, ни цивилизации вообще.

— Отдыхать? — сняв с шеи флешку, он подключился к терминалу.

Нет, Богоматери двенадцатого века так в двери не барабанят. Они только улыбаются из глубины сумрачных церквей и молча внимают молитвам душ христианских, вверяющих им свои скорби. Ле Биан должен был честно признаться себе: он все сделал, чтобы заманить ее сюда. Начал он с дельных советов, как не попасть впросак в коллеже. Предупредил, что учительница французского языка мадам Розье бранчлива и часто бывает не в духе. Научил тонкому искусству гладить директора по шерстке, чтобы не выслушивать от него нескончаемых лекций о необходимости строжайшим образом дисциплинировать банду юных щенят, которые бессмертным творениям Корнеля предпочитают песенки Лин Рено. Эдит слушала его наставления очень внимательно. Она была так прилежна, что приняла от коллеги и приглашение провести вечер в ресторане. Ле Биан сделал его под предлогом, что должен поделиться своим превосходным знанием Руана с юной парижанкой, знавшей только, что в Нормандии делают крестьянский сидр и соленое масло. Вечер Ле Биан провел прекрасно. Он много говорил, и в его словах звучали страсть к истории, любовь к родным краям и сетования школьного учителя. Теней из прошлого ему удалось не вызвать: ни разу не навернулось на уста милое имя Жозефины. Эдит слушала его с интересом — кажется, искренним. Под конец ужина рука Ле Биана коснулась щеки девушки. Она не отдернулась. Стало ясно: Эдит к нему неравнодушна. Потом она стала еще улыбчивей, ближе. Встречаясь каждый день в учительской, они перемигивались тайком от коллег. Ле Биан понял, что партия выиграна. Осталось только дать адрес квартиры, оклеенной новыми обоями. Дать адрес и ждать. Но если партия и так выиграна, какой интерес играть дальше?

— Нет, работать.

— Пьер, ты псих ненормальный? Ты что, со всеми так? Тогда какого ты хочешь счастья? Все, хватит! И со мной больше ни слова! Никогда!

— О! — он взглянул мельком, снова блеснув белозубой улыбкой, — уважаю. Ну, — продолжил он, снова склонившись к терминалу, — работа в \"Водолее\" это практически отдых, так что у вас есть все возможности совместить приятное с, как говорится, поле-е-езным.

Ле Биан не отвечал. Он слушал, как шаги Эдит удаляются по лестнице. Сперва ясно слышался стук каблучков по деревянным ступенькам. Потом шаги стали тише, дошли до последней ступеньки, процокали по передней и затерялись на улице. Пьер вздохнул. Пожалуй, подумал он, Эдит наговорила немножко лишнего, но в чем-то она права. Он не псих, это она зря, а вот счастья ему нет — правда. Не отдавая себе в том отчета, он с самой войны отказался от счастья. За женщинами он ухаживал много. Некоторые из них переступали порог его квартиры, но порог его жизни оставался неприступен для всех. Все больше — хотя еще и смутно — Ле Биан чувствовал, что не так уж ему и жить хочется. Да, респектабельная квартира в центре города. Вежливые пустые улыбки соседям. Ученики, которым до фонаря какие-то реформы Кольбера. И хорошенькие девушки, ни одна из которых не вытеснит из памяти Жозефину.

Опять зазвонил звонок. Неужели Эдит вернулась? Но тут же все стало ясно: звонок не дверной, а телефонный. Это была еще одна роскошь, которую Ле Биан завел, когда решил жить по-буржуазному. Новый предмет царственно занял ореховый столик, на который мадам Ривьер — старушка соседка, иногда приходившая к Ле Биану помочь прибраться, — всегда своей властью стелила кружевную салфеточку. Ужас полнейший, но со временем он научился жить и с этим.

Он склонился еще ниже, вчитываясь во что-то, и я, сев в кресло, поближе к экрану, надела гарнитуру.

Ле Биан снял трубку.

— Акварис. История колонизации, — произнесла я негромко ключевые слова поиска. Просмотрела двухстраничный список доступных фильмов и выбрала один наугад.

— Мессир… мессир… — послышался сдавленный от ужаса женский голос.

Часы спуска на орбитальном лифте тянулись как патока. Мужчина работал, не отвлекаясь больше на разговоры. Свидание с планетой, которого я ждала так долго, должно было вот-вот произойти, и нервное напряжение не давало сосредоточиться на содержании фильма. Так дети ждут праздников и подарков: испытывая всё большее и большее беспокойство.

— Простите? С кем имею честь?

— Мессир, помогите, умоляю!

Когда я поняла, что не могу уже сидеть так, то, извинившись, вышла в коридор. На стене висела электронная схема лифта. Я нашла еще четыре помещения для пассажиров и многочисленные грузовые отсеки. Те либо не были соединены с пассажирской частью лифта, либо эта информация просто не была обозначена на плане. И скинув схему на наладонник, я пошла бродить по коридорам. Все четыре гостиные обнаружились очень скоро и не смогли ничем удивить. Исследовав одну внимательнее, я нашла полки с настоящими бумажными книгами, небольшой бар с безалкогольными напитками, санузел.

— Вы, кажется, шутите?

Покидая комнату, я увидела прямо рядом с выходом клавишу вызова экстренной помощи и переговорник. Окантованные флуоресцентной красной лентой, они резко выделялись на фоне богатой деревянной отделки помещения. Я подумала, что и камеры слежения здесь наверняка тоже есть. Эта мысль заставила меня вернуться назад.

Вначале Ле Биан говорил вполне любезно, но теперь уже начинал сердиться.

— Прогулялись? — спросил мужчина, не отрываясь от работы.

— Смилуйтесь, мессир! — все отчаянней продолжал голос. — Помогите нам!

— Да, — улыбнулась я.

— Но кто вы, сударыня?

— Вы меня не знаете. Меня зовут Филиппа. Сейчас королевская рать овладеет нашей крепостью.

— Скоро уже прибудем на место, — сказал он успокаивающе. — Хотите, подвезу вас до \"Водолея\"? У меня быстроходный катер.

В голосе женщины звучал неподдельный ужас. Либо это была превосходная актриса, либо настоящая сумасшедшая в отчаянном состоянии.

— Нет, спасибо, — смутилась я. — Мне в \"Аквамарин\".

— Какая рать, какая крепость? Откуда вы звоните?

— А разве вы не с Земли? — он поднял удивленный взгляд. — У вас такой выговор…

— Из Монсегюра, — ответила женщина, понизив голос. — Смерти я не боюсь, но вера наша не должна погибнуть.

— С Земли, — ответила я, смущаясь еще больше. И добавила с вызовом, — а разве земляне не могут работать в \"Аквамарине\"?

— Из Монсегюра? Да говорите толком!

— Теоретически, — ответил он, рассматривая меня внимательно. — Я могу помочь вам устроиться в \"Водолее\".

— Я больше не могу говорить, за мной следят. Только будьте милостивы — помогите, умоляю! Спасите, спасите!

Я закрыла глаза и медленно сосчитала до десяти.

Связь прервалась, но Ле Биан еще добрую пару минут стоял, застыв с трубкой в руке и уставившись на розочки с салфетки мадам Ривьер. Что это было? Он сел и стал думать. Но что разумного можно было придумать про это наваждение?

— Нет, спасибо. Я хочу работать в \"Аквамарине\", — на слове \"хочу\" я сделала ударение.

ГЛАВА 2

Он хмыкнул, как мне показалось, пренебрежительно и снова уткнулся в раскрытое окно терминала. Я опять надела наушники, но теперь мне всё время казалось, что человек этот поглядывает на меня, бросая украдкой косые взгляды, и усмехается.

Мишель Жуайё не верил собственным глазам. Он всегда приходил в коллеж раньше всех. А сегодня его не только опередили, но еще и скривили губы, когда появился он.

Едва не впервые за все время я усомнилась в разумности собственного предприятия. Я прилетела на Акварис. Так чего же еще мне было нужно? Много лет прошло с тех пор, как \"Аквамарин\" стал первым земным поселением на Акварисе. Сейчас их были сотни по всей планете: на материке и на дрейфующих островах. В океане строились подводные фермы и надводные платформы. Велась подготовка к разработке богатейших природных запасов планеты. Строительство шло такими темпами, что любое людское поселение изменялось до неузнаваемости за считанные месяцы. Что найду я в \"Аквамарине\"? Какую память? Память о чем?

— Пьер! — весело воскликнул Мишель. — Неужели малышка Эдит оказалась так ужасна, что ты среди ночи сбежал на работу?

— Не надо про Эдит, — ответил, даже головы не подняв, Ле Биан, уткнувшийся в какую-то книгу. — Дело закрыто. И если я только услышу, что ты хоть кому-то хоть полслова, мало тебе не покажется, так и знай, Жуайё!

\"Неужели ты пойдешь на попятный?\" — внутренний голос отрезвил. Не испугавшись прыжка в состоянии гибернации, я спасовала перед какими-то еще неведомыми трудностями. А может быть их и нету вовсе. Просто деньги за работу в \"Аквамарине\" платят довольно небольшие по земным стандартам, и даже возможность пожить в уникальных оздоровляющих условиях планеты не привлекает квалифицированных специалистов с Земли. Наверняка дело обстоит именно так.

Жуайё (Ле Биан всегда звал приятеля по фамилии) присел напротив коллеги и протяжно присвистнул:

— Работают же там люди, — пробормотала я под нос, стараясь убедить себя окончательно.

— Тю! Я же знаю, какой ты любитель вставать до зари. Ну ладно, никому не расскажу про твой последний подвиг. Видать, не очень получилось, да?

— Да уж, — пробурчал Ле Биан.

Глава 6

— Слушай, ты какой-то не такой: от бабы сбежал, самообразуешься тут ни свет ни заря… Что читаешь-то интересненького?

Детдом. Ильсур Айсович. Мамонтёнок

Жуайё мельком взглянул на обложку книги, в которую погрузился Ле Биан, и снова присвистнул:

— Ну, удачи! — крикнул мне мой попутчик на прощание.

— У-у-у, катары! Ну, ты рисковый малый! Я думал, на уроках об этом и заикаться не положено.

— Спасибо! — ответила я, но он уже вышел на яркое солнце Аквариса. Там его ждали какие-то люди. Один подхватил багаж, другой протянул руку для приветствия. Очень может быть, что этот человек действительно мог бы помочь мне устроиться в \"Водолее\"…

— Жуайё, если ты не будешь свистеть перед каждой фразой, у меня, может быть, не разболится голова хотя бы до обеда. Теперь по существу: да, я читаю про катаров; нет, к школьной программе это не имеет отношения.

Я отвернулась и прошла к кассам.

— Тогда я вообще ничего не понимаю. Имеешь право не объяснять. Мы, конечно, друзья, но всего ведь не расскажешь, да?

— А мне, представь себе, как раз очень хочется рассказать, что со мной приключилось, — ответил Ле Биан и закрыл книгу. — Только, боюсь, ты меня примешь за сумасшедшего.

Катера на материк ходили достаточно часто. Следующий ожидался не позже, чем через пол часа. Когда я оформляла билет на кассовом терминале, в здание порта вошла толпа разновозрастных детей, сопровождаемая несколькими взрослыми. Дети выглядели необычно. Смуглые, скуластые, с раскосыми глазами, практически все они, тем не менее, были светловолосыми. И вели они себя тоже необычно для группы школьников на каникулах: никто не кричал, не разговаривал громко, не смеялся.

— А чего бояться? Я и так давно понял, что у тебя вот тут (Жуайё постучал себя по макушке) не все винтики на месте.

— Ша! — крикнул один из взрослых, выйдя вперед и обернувшись к детям. Низкий, широкий в кости, покрытый буграми мускулов и сплошь поросший жестким черным волосом, он стоял, воздев руки с раскрытыми ладонями, и напоминал шамана какого-то дикого племени. Только кричаще-яркие шорты-бермуды с торчащими из них кривыми ногами выглядели неуместно. — Ша! — повторил он уже тише, опуская руки. — Вы все наказаны. Все проходят в зал и рассаживаются. Никто не встает с места. Сидеть тихо! Чтоб я вас не слышал.

Пьер посмотрел на приятеля, и на лице у него наконец-то явилась улыбка. Жуайё, подумал он, все-таки самый славный человек в коллеже, хоть они с ним и ругаются по пять раз на дню. Зато с ним одним Ле Биан делился и радостями, и неприятностями. Ему он поверил свою скорбь — воспоминание о Жозефине, ему открыл, какой тяжкий груз вины лежит на нем с тех пор, как ее не стало. Семь лет прошло, как кончилась война, и многие до сих пор задавали себе вопрос, почему они сами выжили, а многие другие, похрабрей их, погибли. Что за жуткая несправедливость в этой лотерее смерти? Ле Биан не мог выносить эти мысли. Конец войны он принял почти равнодушно. Победители, которых до победы никто не видел, охота на ведьм, немыслимое национальное примирение, новые войны где-то на краю света, раздел планеты между победителями, во всем враждебными друг другу… Мир вокруг молодого историка рушился и строился заново, а он следил за этим вселенским кавардаком, как будто это его не касается. Женщина, которую он любил, рассталась с жизнью за несколько мгновений до финального гонга великой бойни, а он не смог ее спасти. Жуайё во всех подробностях знал эту историю — такую обычную и бесконечно трагическую. И, конечно, только он может выслушать, какое странное событие пережил Ле Биан вчера. Пьер пересел поближе к другу.

— А в туалет можно? — робко спросил, выйдя вперед, маленький мальчик с рюкзачком за спиной.

— Очень странная вещь вчера со мной случилась, — начал он.

Взрослый, скользнув по нему взглядом, бросил другому мальчику немногим старше:

— Ну да, странная, — ухмыльнулся Жуайё. — Ты встретился с маленькой Эдит. Давай дальше.

— Мамонтёнок, проводи, — и, развернувшись, направился к кассам.

— Погоди, не перебивай! Мне вчера домой был телефонный звонок. Только очень непонятный. От какой-то Филиппы.

Дети послушно потянулись к рядам кресел зала ожидания. Я, забрав билет, отошла в сторонку, с интересом наблюдая, как молча и сумрачно идут они мимо. Мальчик, названный Мамонтёнком, взял младшего за руку и повёл к маячившему невдалеке указателю. Пацан и вправду походил на мамонтёнка — плотно сбитый, с копной падающих на глаза медно-золотистых волос. Волосы были густые, прямые и жесткие.

— Ну ты даешь! Я уж подумал, у тебя что-то серьезное, а ты опять о бабах. Ну и здоровье же у тебя!

Дети расселись, заняв добрую половину кресел. Я прикинула, что их должно быть с пол сотни человек, если не больше. Но вели они себя поразительно тихо. Сидели, даже не пытаясь поговорить друг с другом. Многие сразу же устраивались спать. Взрослые присели на скамейки среди кадок с местной растительностью. Человек, напомнивший мне шамана, присоединился к ним, как только оформил билеты. Они сидели голова к голове и шептались о чем-то, поглядывая на детей. Вернулся Мамонтёнок со своим подопечным. Устроив малыша в одном из кресел, пацан задремал рядом, а малыш, вынув из своего рюкзачка альбом, раскрыл его и принялся рисовать.

— Нет, это совсем не то. Эта Филиппа звонила мне из Монсегюра в стране катаров.

— Ну и что? К ним в Лангедок телефон разве еще не провели?

Эта картина притихших детей производила гнетущее впечатление. И хотя до отхода катера оставалось еще немного времени, я подхватила рюкзак и пошла к причалам. Я ведь не видела еще океана.

— Да провели, но вот в чем дело… ну, скажи, что я чокнулся: она звонила из тринадцатого века?

Выйдя из здания, я первым делом запрокинула голову. Теоретически я знала, что я увижу там. Но на практике оказалось, я просто не представляла себе этого.

— Чего-чего?