Алистер Стюарт Маклин.

Когда пробьет восемь склянок

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

ПОНЕДЕЛЬНИК с вечера до трех часов утра вторника

«Писмейкер» — кольт. Существует уже целое столетие, и в его внешнем виде за это время не произошло никаких изменений. Если купить такой кольт в наши дни, то он ничуть не будет отличаться от того, который носил Вайатт Ирп, когда был шерифом Додж-Сити. Этот револьвер является старейшим ручным оружием в мире и, без сомнения, самым надежным. И если его эффективность взять за основу ценности, то оно будет признано лучшим оружием, которое когда-либо создано. Разумеется, если в тебя выстрелят из какого-нибудь другого, конкурирующего с кольтом оружия, например из «люгера» или маузера, то мало тоже не покажется, но большая скорость полета пули и малый калибр пробьют лишь дырочку — маленькую и аккуратную, а все остальное сделают внутри тела, в то время как большая и тупоносая пуля кольта ударит со всей силой, повредит кости, мышцы и ткани.

Короче говоря, если пуля из «писмейкера», скажем, попадет в колено или вообще в ногу, то человек не сможет ни убежать, ни укрыться, чтобы свернуть самокрутку, закурить, а потом элегантно выстрелить в своего противника. Если пуля из кольта попадает человеку в ногу, то тот сразу теряет сознание и падает на землю. В случае, если пуля попала в бедро, и человеку повезло — ему удалось преодолеть шок и залечить рану, — он все равно будет ходить на деревяшке, потому что хирургу не останется ничего другого, как ампутировать ногу.

Именно поэтому я стоял совершенно неподвижно и даже старался не дышать, ибо такой вот «писмейкер»-кольт, который и навел меня на эти неприятные размышления, был сейчас направлен точно на мое правое бедро.

Еще деталь: чтобы обращаться с полуавтоматическим спусковым механизмом «писмейкера», нужны сила и полное спокойствие, так как, находясь в неуверенной руке, он может функционировать очень неточно. Правда, в данном случае надеяться на это было бессмысленно. Рука, державшая кольт легко и уверенно, была самой спокойной рукой, с какой мне когда-либо приходилось встречаться, неподвижной в самом прямом значении» этого слова. Я видел эту руку совершенно отчетливо, хотя свет в каюте радиста был скудным. Световой кружок изогнутой настольной лампы оказался таким слабым, что светил только в одном направлении, благодаря чему рука словно обрезалась у локтя и была видна только ее нижняя часть с револьвером. Оружие не дрожало, и тем самым создавалось впечатление, будто револьвер покоится в мраморной руке какой-то статуи. За пределами светового кружка угадывались контуры человека, прислонившегося к переборке. Голова его была немного наклонена, а из-под козырька фуражки на меня неподвижно уставились застывшие глаза. Мой взгляд снова упал на его руку. Кольт, как и прежде, был направлен на меня. Подсознательно я напряг правую ногу, чтобы подготовиться к предстоящему удару — разумное действие для защиты, в действительности равнозначное тому, если бы я прикрылся газетой. В это мгновение мне страстно хотелось, чтобы полковник Сэм Кольт в свое время изобрел не этот револьвер, а что-нибудь другое, что-нибудь действительно полезное — скажем, французские булавки.

Очень медленно и спокойно я поднял обе руки ладонями вперед — поднял до уровня плеч. Поднимал я их настолько осторожно, что даже очень нервный человек не смог бы подумать, что я замышляю что-то дикое… ну, скажем, собираюсь перейти в наступление. Но, возможно, вся моя осторожность была ни к чему, так как человек, державший кольт, казалось, вообще не имел нервов. Я тоже не собирался переходить в наступление. Солнце давно зашло, лишь последние отблески освещали западный горизонт, так что я, стоя в дверях каюты, представлял собой четкий силуэт. Возможно, левая рука человека, который сидел сейчас за столом, покоилась на настольной лампе, и он каждую минуту мог ее повернуть, чтобы на мгновение ослепить меня. К тому же у него оружие! Мне платили за риск, мне платили даже за то, что я временами подвергаюсь опасности, но мне никогда не платили за то, чтобы я разыгрывал из себя тупоголового идиота, идущего на верную смерть. Поэтому я поднял руки еще выше и попытался придать себе мирный и безобидный вид, В моем состоянии это было совсем не трудно.

Человек с револьвером ничего не сказал и не предпринял. Он вел себя совершенно спокойно. Я увидел, как мерцают его белые зубы. Блестящие глаза продолжали смотреть на меня не мигая. Улыбка, слегка наклоненная голова, небрежная поза свидетельствовали о том, что в этой крошечной каюте каждый дюйм таил в себе страшную опасность. В неподвижности и спокойствии этого человека было что-то страшное, что-то ужасающе неестественное. Его злобная хладнокровная игра в кошки-мышки говорила о больших неприятностях. В этой узкой каюте смерть, казалось, только и ждала того, чтобы дотронуться своим железным пальцем до жертвы. Несмотря на то, что из моих бабушек-дедушек двое по происхождению шотландцы, я отнюдь не обладаю парапсихологическими данными, так сказать, вторым «я». Все мои чувства вполне реалистичны, и я реагирую на подобные вещи приблизительно так же, как куча металлолома. Но здесь я буквально слышал запах смерти.

— Мне кажется, мы оба совершаем ошибку, — начал я. — Во всяком случае, вы. Вполне возможно, что мы оба относимся к одной и той же группе. — Так как в глотке у меня совсем пересохло, а язык тоже был не способен придать ясности речи, слова сходили с губ с большим трудом. Тем не менее мне они казались именно такими, какими я и хотел их услышать — тихими, монотонными и успокаивающими. Ведь не исключено, что револьвер лежал в руке у психически больного. А таких людей нельзя сердить, им нужно поддерживать хорошее настроение — все равно каким способом, лишь бы остаться в живых. Я кивнул, указывая на табурет, который стоял у стола. — У меня сегодня был тяжелый день. Вы не будете возражать, если я присяду и мы поговорим? Обещаю, что руки я опускать не буду.

Ответная реакция была равна нулю. Глаза человека вспыхивали светлым и презрительным блеском. Я почувствовал, как мои руки сжимаются в кулаки, и поспешно их разжал, но не мог ничего поделать со злостью, которая начала во мне закипать.

Тем не менее я улыбнулся и понадеялся, что улыбка моя была приветливой и успокаивающей, а сам направился к табурету. Все время я не отрываясь смотрел на него, и от этой судорожной улыбки у меня даже начали болеть мышцы лица. Руки я держал еще выше, чем раньше, — кольт может уложить буйвола на расстоянии шестидесяти ярдов, а что сделает со мной с такого расстояния, знает лишь Господь Бог. Во всяком случае, я пытался не думать об этом. Как-никак, но у меня только две ноги, и обе мне крайне необходимы.

Я добрался до табурета, не потеряв ни одной, уселся, продолжая держать руки над головой, и задышал поспокойнее. Направляясь к табурету, я подсознательно придержал дыхание, что было естественным, поскольку меня заботили другие вещи, например смерть от потери крови, или жизнь на костылях, или еще что-нибудь в этом роде, то есть мысли, которые и приходят в голову человеку в подобной ситуации.

Кольт остался неподвижным. Дуло не поворачивалось за мной, пока я двигался по узкой каюте. Оно было все еще направлено туда, где я находился десять секунд тому назад.

Я двинулся навстречу руке с револьвером, быстро, но не опережая хода событий. Я был уверен, что мне не стоит двигаться с большей скоростью. Я еще не достиг зрелого возраста, когда шеф может считать, что оказывает мне честь, поручая самые грязные дела, когда можно рисковать всем.

Я правильно питаюсь и благодаря тренировкам нахожусь в такой хорошей форме, что любой врач мне выдаст любую справку. Правда, ни одно страховое общество в мире меня все равно не застрахует… Ну так вот, несмотря на мою отличную физическую подготовку, я не смог вырвать кольт из его застывшей руки. Рука, выглядевшая как мрамор, на ощупь была такой же — даже холоднее. Да, здесь побывала смерть… Сейчас старуха с косой очистила каюту, оставив после себя безжизненное тело и не ожидая никого более. Я выпрямился и, заметив, что занавески задернуты, осторожно подкрался к двери и бесшумно ее закрыл. И лишь после этого зажег свет в каюте.

В страшных романах с убийствами, действие которых происходит в старинных английских коттеджах, редко возникает сомнение относительно времени смерти. После беглого осмотра и многочисленных псевдомедицинских манипуляций добряк доктор опускает руку убитого и произносит: «Смерть наступила этой ночью в 23 часа 57 минут», — или что-нибудь в этом роде. Потом по его лицу скользит смущенная улыбка, говорящая о том, что он тоже всего лишь человек и может ошибаться в мелочах, и он добавляет; «Естественно, смерть могла наступить минуты на две раньше или позже». Врач, находящийся не на страницах детективного романа, сталкивается с более трудной проблемой. Он должен учитывать вес тела, конституцию, температуру окружающей среды, и каждый из этих факторов сильно влияет на охлаждение трупа, так что предполагаемое время смерти может растянуться до нескольких часов.

Я не врач, и все, что я мог сказать о человеке, сидящем за столом, это то, что у него наступило трупное окоченение, которое пока не начало исчезать. Он был так же тверд, как человек, замерзший в сибирской тайге. Мертв несколько часов. Но сколько именно — я не имел ни малейшего представления.

На рукавах у него было по четыре золотые полоски, а это означало, что речь идет о капитане. Капитан в каюте радиста? Капитанов очень редко можно увидеть в каюте радиста и никогда — за его рабочим столом. Он сидел понуро на своем стуле, наклонив голову набок, прислонившись затылком к куртке, висевшей на крючке, вбитом в переборку. Трупное окоченение заставило его застыть в этом положении, но до того, как оно наступило, он в нормальных условиях должен был бы упасть вперед на стол или соскользнуть на пол.

Я не мог обнаружить никаких внешних признаков борьбы, но стоял на той точке зрения, что слишком презрительно отнесусь к теории вероятности, если предположу, что он умер естественной смертью в тот самый момент, когда хотел защищать свою жизнь с помощью кольта. Я снова огляделся и попытался усадить его прямо, но он не поддавался. Я приложил побольше усилий и внезапно услышал слабый треск рвущейся материи. Мне удалось его приподнять, и в тот момент он упал влево, на рабочий стол, причем его правая рука повернулась и в итоге поднялась вверх. Дуло кольта, словно обвиняющий перст, ткнулось в небо.

Теперь я знал, почему он умер и не свалился вперед. Он был убит оружием, которое и сейчас торчало из его позвоночника. Приблизительно между шестым и седьмым позвонком. Рукоятка запуталась в кармане куртки, которая висела на переборке и удерживала его в таком положении.

В моей профессии мне часто доводилось иметь дело с людьми, которые позднее погибали той или иной смертью, но сейчас я впервые видел человека, который был убит обыкновенной стамеской. Самой обычной стамеской, шириной приблизительно в дюйм. На ее деревянную ручку была натянута еще одна — резиновая, видимо велосипедная, и такой структуры, что на ней не остается отпечатков пальцев. Стамеска вошла внутрь на несколько дюймов, и даже если ее отточили как бритву, все равно человек, нанесший удар, должен был обладать большой силой. Я попытался вытащить стамеску из трупа, но это мне не удалось. Кости или хрящи, пробитые острым инструментом, плотно смыкаются вокруг стали, и вытащить оружие бывает довольно трудно…

Видимо, убийца тоже пытался вытащить стамеску, но безуспешно. Поэтому я даже не стал напрягаться. Наверняка убийца не оставил бы оружие в спине, если бы мог его вытащить. Правда, у него мог быть целый набор стамесок, и он мог позволить себе роскошь оставить одну в чьем-либо позвоночнике.

Вообще-то эта стамеска мне не нужна. У меня есть своя, собственная. Правда, не стамеска, а нож. И я вынул его из ножен, которые находились во внутреннем кармане куртки, вшитом как раз под затылком. Выглядел нож довольно безобидно — рукоятка дюйма четыре, да острое лезвие дюйма три. Но оно могло без особого труда перерезать канат в два дюйма, а лезвие было острым, как ланцет. Я посмотрел на него и перевел взгляд на дверь за столом, которая, должно быть, вела в спальню радиста. Затем вынул из нагрудного кармана маленький фонарик, подошел к наружной двери, выключил свет в каюте и стал ждать.

Сколько времени я так простоял, сказать трудно. Может быть, две минуты, а может, и все пять. Да и зачем это мне, я тоже не знал. Себе говорил, что жду, чтобы глаза привыкли к царившей в каюте темноте. Но я отлично знал, что дело не только в этом. Возможно, ждал шороха, шепота, вообще чего-нибудь. Ждал, не случится ли это. А быть может, просто боялся и больше ничего? Боялся заглянуть в спальню? Боялся найти что-нибудь за дверью? Что ж, возможно… Я взял нож в левую руку: я правша, но в некоторых случаях действую обеими руками с одинаковой сноровкой. Пальцы правой взялись за ручку внутренней двери.

Мне понадобилось двадцать секунд, чтобы открыть дверь настолько, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель. Но на последнем дюйме дверь заскрипела. Скрип был совсем тихим, и в нормальных условиях его не услышишь с двух ярдов, но мои нервы, натянутые как стальные струны, восприняли его как пушечный грохот. Причем пушка выпалила прямо над моим ухом. Я застыл, словно какое-то восковое божество. Даже находившийся рядом мертвец не был столь неподвижен. Я услышал, как дико заколотилось сердце, и с волнением подумал, что было бы неплохо, если бы оно билось потише.

Если даже кто-то и ждал меня в спальне, чтобы ослепить, а потом застрелить, заколоть ножом или всадить в меня стамеску, он отнюдь не спешил это сделать. Я снабдил легкие очередной порцией воздуха и «бесшумно проскользнул в дверь. Фонарик я держал как можно дальше от себя в вытянутой руке. Когда какой-нибудь негодяй стреляет в человека с карманным фонариком в руке, он обычно метит в источник света — ведь человек держит фонарь перед собой. Этому много лет назад меня научил коллега, которому как раз вытаскивали пулю из легкого, — он забыл принять элементарные меры предосторожности. И, как видите, поступил очень неумно. Поэтому я держал фонарик подальше от себя, а левую руку с ножом спрятал за спину. Потом, страстно надеясь, что реакция того, кто находился в каюте, будет медленнее моей, я включил фонарик.

Да, в каюте находился человек, но с его реакцией, сейчас во всяком случае, все было о\'кей. У него ее просто не было. Он лежал лицом вниз на койке, и в нем застыла та пустота, которая присуща только мертвым. Я быстро осветил каюту. Кроме мертвеца, в ней никого не было. И, как в каюте радиста, не было видно признаков борьбы. Но чтобы выявить причину смерти, мне даже не пришлось к нему прикасаться. Те несколько капель крови, которые вытекли из колотой раны на спине, не наполнили бы и чайной ложки. Большего я найти и не ожидал. Ибо если точно проколоть позвоночник, то сердце очень быстро прекращает работу. Кровообращение останавливается, и кровотечение бывает лишь самое незначительное. Внутреннее кровотечение тоже незначительно.

Занавески были задернуты. Я обшарил фонариком еще раз — повнимательнее — переборки, мебель, пол. Не знаю, что я надеялся найти. Как бы то ни было, я ничего не нашел. Тогда я вышел из каюты, закрыл за собой дверь и так же безрезультатно обыскал комнату радиста. Больше мне здесь нечего было делать. Я все видел. Даже то, чего найти не предполагал. Я ни разу не взглянул в лица мертвецов. И мне это было не нужно, ибо их я знал так же хорошо, как и то, которое видел каждое утро в зеркале во время бритья. Буквально неделю тому назад она вместе с моим шефом и со мной ужинали в нашем постоянном ресторане в Лондоне. Оба были в веселом, приподнятом настроении и совершенно спокойны, как могут быть спокойны только люди нашей профессии. На какое-то короткое время они позволяли себе разрядку и радости жизни, которые им были запрещены. И я был убежден, что они и на этот раз были внимательны и бдительны как всегда, но обычной осторожности в этом случае оказалось недостаточно, и они умолкли навеки. Видимо, они столкнулись с тем, с чем рано или поздно встречается человек нашей профессии и с чем когда-нибудь придется встретиться и мне. С этим сталкиваются все, независимо от того, насколько ты смел, силен и изворотлив. Рано или поздно, но тебе попадется человек, который окажется более сильным и более изворотливым, и этот человек будет держать в руке небольшую стамеску, и весь твой накопленный годами опыт не будет стоить ничего, ибо ты даже не увидишь, как этот человек к тебе приблизится. Ты просто встретишься с более сильным противником, и тогда тебе ничто не поможет.

А ведь именно я послал этих людей на смерть. Непреднамеренно, несознательно, но в конце концов ответственность лежит на мне. Ведь это была моя идея! И родилась она в моем мозгу! Только в моем! И я сумел убедить своего вечно сомневающегося, скептичного шефа дать согласие — пусть без восторга, но все же. А своим ребятам — Бейкеру и Дельмонту — я сказал, что если они будут строго придерживаться плана, то с ними ничего не случится. Они поверили моим словам, вели себя строго в соответствии с моими инструкциями и теперь были мертвы. Не беспокойтесь, господа, верьте в меня, но не забудьте оставить, завещание!

Здесь мне больше нечего было делать. Я послал своих людей на смерть, но повернуть время вспять был не в силах. Пора сматываться.

Я открыл наружную дверь точно с таким же чувством, с каким открывают дверь в подвал, о котором знаешь, что он полон кобр и «черных вдов». Точнее говоря, кобры и «черные вдовы» — это маленькие, безобидные и даже милые существа по сравнению с некоторыми представителями человеческой породы, которые этой ночью свободно передвигались по палубе «Нантсвилла».

Габриэль Гарсиа Маркес

Широко открыв дверь, я некоторое время стоял не шевелясь. Дышал я ровно и неглубоко. В таких ситуациях минута кажется человеку жизнью». Я прислушался: услышал, как бьются волны о боре корабля, металлические звуки якорной цепи, когда «Нантсвилл», гонимый ветром, пытался пойти против течения, глухие вздохи усиливающегося ночного ветра, а иногда и крик ночной птицы. Но это все было не то. Они постепенно превратились в звуки, которые свидетельствовали о покое и безопасности. А других — тайных, говорящих об опасности, — я не различал. Ни дыхания, ни тихих шагов по металлической палубе, ни шелеста одежды — ничего. Если кто-нибудь меня поджидает, то он обладает сверхчеловеческим терпением и выдержкой. Этой ночью меня интересовали не сверхчеловеки, а обыкновенные люди — с ножами, пистолетами или стамесками в руках. Я тихо переступил порог.

Загадки Билла Клинтона 

«Загадки Билла Клинтона»

Мне еще никогда не доводилось плыть в ночи по Ориноко в самодельном каноэ — и чтобы на меня с ближайшего дерева бросалась анаконда, обвивала кольцами и начинала душить. Но самое интересное, что не нужны ни Ориноко, ни каноэ, ни анаконда, чтобы понять, какое чувство охватывает человека в подобных обстоятельствах. Я это испытал. Звериная хватка двух рук, вцепившихся сзади в мою шею была настолько страшна, что я не испытывал такого не только наяву, но и во сне. На секунду меня парализовало от страха, а в голове промелькнуло рано или поздно дойдет черед и до тебя — такова аксиома нашей профессии. И вот время настало.

The mysteries of Bill Clinton



Я изо всех сил ударил назад правой ногой, но противник был готов ко всему. Он встретил мой удар. Судя по всему, позади меня находился кентавр с копытами — причем такими большими, какие мне еще ни разу в жизни не встречались. Боль была такая, что показалось, будто нога не просто сломалась, а буквально расщепилась. В ту же секунду, почувствовав его левую ногу позади моей, я нанес второй удар. Но в момент; когда я бил, его ноги уже не было на прежнем месте, зато моя изо всей силы ударилась о железную плиту и отскочила обратно. Тогда я решил работать руками и, подняв их, попытался переломить мелкие суставы на его пальцах, но и тут он меня опередил. Его пальцы сжались в кулаки, а средний буравил мне сонную артерию. Наверняка я был не первым человеком, которого он душил, и если сейчас не предпринять что-либо, то буду и не последним. В ушах я слышал шипение сжатого воздуха, который выходил под большим давлением, а пестрые пятна перед моими глазами становились все больше и красочнее.

Первое, на что обращаешь внимание в Уильяме Джефферсоне Клинтоне, — это какой он высокий. Второе — это влекущая сила, заставляющая вас испытывать ощущение, с первого момента встречи, что он кто-то, кого вы хорошо знаете. Третье — это его острый интеллект, который позволяет вам разговаривать с ним о чем угодно, даже на самые колючие темы при условии, что вы знаете когда поднять их. Даже так, кто-то, не влюбленный в него, предупреждал меня: «Опасная вещь в этих способностях — это то, что Клинтон использует их, чтобы заставить вас чувствовать, что ничто не интересует его больше, чем то, о чем вы говорите».

В первые секунды меня спасали от удушения капюшон и парусиновый воротник костюма для подводного плавания — довольно плотного, прорезиненного, который был у меня под курткой. Но в следующие мгновения это наверняка не спасет, ибо задача моего противника сводилась к тому, чтобы костяшки пальцев сомкнуть в центре моего затылка. Если он будет и впредь действовать с тем же успехом, то скоро добьется своей цели. Наполовину ему это уже удалось…

Я впервые встретил его на обеде, данном Уильямом Стайроном в его летнем доме в Martha\'s Vineyard в августе 1995-го. Во время своей первой кампании Клинтон упомянул, что его любимая книга — «Сто лет одиночества». Я сказал однажды — и это было процитировано в печати, — что думаю, будто он сказал так просто, чтобы заполучить голоса латиноамериканцев. Он не забыл — после приветствия он сразу уверил меня, что его слова были вполне искренними.

Карлос Фуэнтес и я имеем хорошие основания, чтобы посвятить тому вечеру целую главу в наших мемуарах. Сначала мы были разоружены интересом, уважением и юмором, с которыми он слушал нас, обходясь с нашими словами так, как будто они были золотой пылью.

Резким движением я нагнулся вперед. Теперь его вес приходился мне на спину, но клещи не ослабли ни на йоту. В то же время он отставил ноги далеко назад. Это была интуитивная реакция на мой рывок, ибо он должен был предположить, что я попытаюсь схватить его за ногу. Но в тот же момент, выведя его из равновесия, я быстро вывернулся, так что мы оба теперь стояли спиной к воде. Собрав все силы, я начал тянуть назад… Один шаг, второй, третий… У «Нантсвилла» не было современных деревянных поручней, а были лишь цепи, состоявшие из трех или четырех рядов. И вот на такую цепь повалился спиной мой душитель.

Его настроение соответствовало внешнему виду. Его волосы были короткими, как жесткая щетка, кожа была загорелой — он имел здоровый и почти наглый вид моряка, сошедшего на берег, и на нем была вспотевшая рубашка колледжа с какой-то эмблемой на груди. В свои 49, он выглядел как оставшийся в живых из поколения \'68, из тех, кто курил марихуану, знал «Битлз» наизусть и учавствовал в демонстрациях против Вьетнамской войны.

Если бы я ударился спиной о цепь, то наверняка бы переломил позвоночник или по меньшей мере сильно повредил позвонки, предоставив тем самым ортопеду работу на несколько месяцев.

Обед начался в 8, с 14-тью гостями вокруг стола, и продолжался до полуночи. Слово за слово, разговор свелся к свого рода литературному круглому столу, включающему в себя президента и трех писателей. Первой подошедшей темой стал предстоящий Саммит Америк. Клинтон хотел провести его в Майами, где он уже имел место. Карлос Фуэнтес полагал, что Нью-Орлеан или Лос-Анджелес имели более весомые исторические претензии, и мы решительно доказывали это до тех пор, пока не стало ясно, что президент не имел намерений менять свои планы, потому что он рассчитывал на поддержку в переизбрании от Майами.

Парень не крикнул, не застонал и вообще не издал ни звука. Возможно, это просто глухонемой, подумал я. Мне приходилось слышать о глухонемых, обладающих необычайной силой. Видимо, Господь Бог довольно своеобразно позаботился о справедливости: лишая человека одного, он щедро наделял его другим.

«Забудьте про голоса, господин президент», — сказал ему Карлос. — «Потеряйте Флориду и сделайте историю».

Эта фраза задала тон. Когда мы говорили о проблемах наркоторговли, президент слушал меня очень внимательно. «30 миллионов наркоманов в США показывают, что североамериканская мафия более могущественна чем колумбийская, и что власти более коррумпированы». Когда я разговорил с ним об отношениях с Кубой, он казался даже более восприимчивым. «Если Фидель и вы могли бы сесть и поговорить лицом к лицу, все проблемы полностью исчезли бы».

И тем не менее он оказался вынужденным разжать хватку и судорожно схватиться за поручни — иначе мы оба упали бы за борт в темные холодные воды Лох-Хоурона. Я оттолкнулся и повернулся к нему, пытаясь разглядеть его лицо. Спиной я прислонился к стене каюты радиста. Мне была необходима какая-нибудь опора, пока жизнь не возвратиться в полупарализованную голову и полумертвую ногу.

Когда мы говорили о Латинской Америке в общем, мы поняли, что он был намного более заинтересован, чем мы предпологали, хотя он испытывал недостаток некоторой необходимой подготовки. Когда разговор, казалось, стал немного напряженным, мы спросили , какой его любимый фильм, и он ответил — «High Noon» Фреда Циннермана, которого он недавно удостоил в Лондоне. Когда мы спросили, что он читает, он вздохнул и упомянул книгу об экономических войнах будущего, автор и название которой были мне незнакомы.

Когда он выпрямился у поручней, я смог его увидеть. Довольно смутно — было слишком темно, — но я разглядел белеющее расплывчатым пятном лицо, руки и контуры тела.

«Лучше читать «Дон Кихота», — сказал я ему. — «Там есть все». Сейчас, «Дон Кихот» — книга, которая почти не читается столько, сколько требуется, хотя очень немногие признают, что не читали ее. Двумя или тремя цитатами Клинтон показал, что он в самом деле знает ее очень хорошо. При ответе он спросил нас, какие наши любимые книги. Стайрон сказал, что «Гекльберри Финн».

Я ожидал увидеть гиганта, но оказалось, что это не так. Глазам можно было не верить. Я различал в темноте коренастую, плотную фигуру. Он был ниже меня ростом. Но это еще ни о чем не говорило: Джордж Хакеншмидт был ростом всего один метр семьдесят пять сантиметров и весил девяносто килограммов, когда подбросил в воздух «Страшного турка», словно футбольный мяч, и с восемьюстами фунтами цемента протанцевал по рингу, чтобы держать себя в норме. Я не страдаю угрызениями совести, ненужной гордостью и могу без ложного стыда убежать от человека, обладающего худшими физическими качествами, чем я, но что касается этого парня, то от него я бы улепетнул еще до того, как он меня увидел. Но в данный момент я не мог этого сделать: моя нога была совсем не в форме. Поэтому я забросил руку назад и вытащил из затылочного кармана нож. Держал я его перед собой, но так прикрыл ладонью лезвие, чтобы он не смог увидеть отблеска стали в слабом свете звезд.

Я бы назвал «Царя Эдипа», бывшего моей настольной книгой последние 20 лет, но я произнес «Граф Монте-Кристо», главным образом по причинам методики, с которой я имел некоторые проблемы при объяснении.

Спокойно, обдуманно, как человек, который хорошо знает, что намеревается делать и ни на йоту не сомневается в успехе, он начал надвигаться на меня. Господь Бог знает, что я тоже ни на йоту не сомневался, что его уверенность была оправдана. Он приближался ко мне сбоку — так что я не мог достать его ногой, — вытянув вперед правую руку. Какой-то односторонний парень. Он опять прицелился. Я выждал, пока его ладонь не очутилась в паре дюймов от моего лица, а потом с силой выбросил свою правую вверх. Наши руки встретились, и лезвие моего ножа прошло как раз по центру его ладони.

Клинтон назвал «Размышления Маркуса Аурелиуса», а Карлос Фуэнтес придерживался лояльно «Авессалом, Авессалом!», звездного романа Фолкнера, нет сомнений, хотя другие бы выбрали «Свет в августе» по вполне личным причинам. Клинтон, из уважения к Фолкнеру, поднялся на ноги и, шагая вокруг стола, продекламировал на память монолог Бенджи, самый волнующий отрывок из «Шума и ярости».

Фолкнер привел нас к разговору о родстве между карибскими писателями и россыпью великих южных романистов Соединенных Штатов. Это давало нам намного больше смысла думать о Карибском побережье не как географическом регионе, окруженном своим морем, но как намного более широком историческом и культурном поясе, растянувшемся от севера Бразилии до бассейна Миссисипи. Марк Твен, Уильям Фолкнер, Джон Стейнбек и многие другие были бы тогда точно такими же карибскими, как Жоржи Амаду и Дерек Уолкотт. Клинтон, родившийся и выросший в Арканзасе, южном штате, одобрил такое представление и выразил свое счастье принадлежать карибскому миру.

Нет, он отнюдь не был глухонемым. Последовали три коротких слова, которые я не решусь повторить. Совершенно неоправданное оскорбление моих: предков. Он быстро отступил, вытирая ладонь о костюм, чтобы потом начать каким-то звероподобным образом зализывать свою рану. Он смотрел на кровь, которая в слабом свете звезд казалась черной как чернила и сочилась с обеих сторон его ладони.

Было около полуночи, и он должен был прервать разговор, чтобы принять срочный звонок от Джерри Адамса, которого в тот момент он уполномочил проводить компанию и собирать фонды в Соединенных Штатах для мира в Северной Ирландии. Это должно было быть окончанием незабываемого вечера, но Карлос Фуэнтес продлил его, спросив президента, кого он считает своими врагами.

— Ага, оказывается, у малыша есть ножичек! — сказал он тихо.

Его ответ был немедленным и резким: «Мой единственный враг — правокрылый религиозный фундаментализм». Это заявление завершило вечер. Всякие другой раз, когда я видел его, на публике или приватно, у меня оставалось то же впечатление, что и в тот первый раз. Билл Клинтон являл собой полную противоположность представлениям латиноамериканцев о президентах Соединенных Штатов.

Сила этого пещерного человека вызывала соответствующие мысли об его уме и манере разговаривать. Но сказал он это спокойным, приятным и почти лишенным акцента голосом благовоспитанного англичанина, уроженца южных районов Англии.

Учитывая все это, кажется ли справедливым, что этот исключительный человек должен быть отстранен от осуществления своего исторического предназначения только потому, что не смог найти безопасного места, чтобы заняться любовью? Это именно то, что произошло. Самый могущественный человек в мире был предохранен от осуществления своих тайных страстей невидимым присутствием спецслужб, которые служили для ограничения не меньше, чем для защиты.

Нет никаких занавесок на окнах Овального Кабинета, никаких засовов на дверях личной ванной комнаты президента. Ваза цветов, которая видна на его фотографиях за столом, выдавалась прессой за тайник для микрофонов, посвящающих в тайны президентских аудиенций.

— Что ж, придется отнять его! — Теперь он заговорил громче: — Капитан Имри? — Во всяком случае, это имя я услышал именно так.

Однако еще более досадным является тот факт, что президент только хотел делать то, что движет мужчинами наедине с их женщинами от начала мира, а флегматичность пуританина не только препятствовала ему, но даже отказала ему в праве отрицать это.

Джонс изобрел литературу вымысла, когда он убеждал свою жену, что его возвращение домой был на три дня позже из-за того, что кит проглотил его. Укрываясь за этим древним аргументом, Клинтон отрицал любые сексуальные отношения с Моникой Левински, и отрицал их с высоко поднятой головой, как любой уважающий себя неверный муж. В конце концов, его личная драма — это чисто домашнее дело, между ним и Хиллари, и она поддерживала его в глазах всего мира с достоинством Гомера.

— Тише ты, болван! — раздался со стороны матросских кают чей-то злобный, скрежещущий голос. — Неужели ты хочешь…

Одно дело — лгать, чтобы обмануть; но совсем другое — чтобы скрыть правду с целью защитить то мифическое измерение человеческого существования, которое зовется частной жизнью. Вполне справедливо, что никто не обязан давать показания против самого себя. За упорство в своих первых отрицаниях Клинтон преследовался бы судом в любом случае, но намного более достойно лжесвидетельствовать на себя, защищая тайну сердца, чем быть освобожденным за счет любви.

— Не беспокойтесь, капитан… — Человек не спускал с меня глаз. — Он у меня здесь, перед радиорубкой. Вооружен… У него нож. Но я его сейчас отниму.

Катастрофично, с той же настойчивостью, с какой он отрицал вину, он позже признал ее и продолжал признавать ее во всех СМИ, пишущих, визуальных и говорящих, по сути до унижения — фатальная ошибка неуверенного любовника, чья тайная жизнь войдет в книги по истории не за то, что занимался любовью скверно, а за то, что делал это намного менее великолепно, чем следовало.

Нелепо, он подчинился оральному сексу, в то время как говорил по телефону с сенатором. Он вытеснил самого себя холодной сигарой. Он естественно использовал все виды уловок, но чем больше он пробовал, тем больше его исследователей появлялось с уликами против него, потому что пуританизм ненасытен и кормится на своих собственных экскрементах.

— Ты его прижал? Поймал? Хорошо, хорошо, хорошо! — Голос звучал так, словно человек, которому он принадлежал, причмокивал и потирал от удовольствия руки. Кроме того, казалось, что эти слова были произнесены с немецким или австрийским акцентом. Краткий гортанный звук в слове «хорошо» нельзя было не заметить. — Но только будь осторожен! Он мне нужен живым. Жак! Генри! Крамер! Быстро! На мостик и к радиорубке!

Это был обширный и зловещий заговор фанатиков, нацеленный на личное уничтожение политического противника, высоты которого они не могли стерпеть. Методом было преступное использование правосудия фундаменталистским обвинителем по имени Кеннет Старр, чей свирепый и непристойный допрос, кажется, возбудил этих фанатиков до точки оргазма.

— Нужен живым? — повторил человек, стоявший напротив меня, повторил мягко и спокойно. — Живым — это может означать: не совсем мертвым… — Он снова начал высасывать кровь из раны на ладони. — Может быть, ты отдашь мне нож мирно и по-доброму? Я предлагаю…

Билл Клинтон, с которым мы повстречались примерно четыре месяца назад на праздничном обеде в Белом Доме в честь Андреса Пастраны, президента Колумбии, казался совсем иным — больше не непредубежденным академиком из Martha\'s Vineyard — а кем-то под приговором, более худым и неуверенным, кем-то, кто не мог скрыть под профессиональной улыбкой органическую усталость, подобно металлической усталости, которая разрушает самолеты.

Несколькими днями позже, на обеде с Катариной Грэхэм, золотой женщиной «Вашингтон Пост», кто-то заметил, обсуждая суды над Клинтоном, что Соединенные Штаты все еще, кажется, остались страной Натаниэля Хоторна. Той ночью в Белом Доме я понял только, что это означало.

Я не стал ждать. Он придерживался испытанной тактики: заговаривал противника, который вежливо слушал и выжидал, пока он не закончит, не подозревая, что человека можно пристрелить и на середине фразы, когда он считает себя в безопасности и меньше всего ожидает этого. Игра, конечно, не по правилам, но зато очень действенная. И у меня не было желания ждать до тех пор, пока я почувствую это на своей шкуре. Правда, я не совсем представлял, как он на меня нападет, но предполагал, что это будет нечто вроде броска вперед — головой или ногами — и что мне, если он свалит меня на палубу, больше с нее не подняться. Во всяком случае, без посторонней помощи. Поэтому я сделал резкий шаг вперед, направил фонарик ему в лицо и, увидев, что на какое-то мгновение он закрыл глаза, понял, что для меня это единственная возможность нанести удар, который, увы, был не таким сильным, на какой я рассчитывал, так как нога казалась сломанной, да к тому же из-за темноты я не мог хорошенько примериться. Но в данных обстоятельствах мне ничего не оставалось, как довольствоваться и этим. Собственно говоря, от такого удара он должен был бы сломаться пополам, но вместо этого парень остался стоять на месте и лишь немного нагнулся вперед, держась руками за поручни. Слава Богу, это был только человек. Я мог видеть блеск глаз, но не выражение лица, что было «к лучшему, так как вряд ли оно польстило бы мне.

Ссылка была на великого американского романиста прошлого века, который осуждал в своей работе ужасы фундаментализма Новой Англии, где ведьмы Салема были сожжены заживо. Его главный роман «Алая буква» — драма Эстер Принн, молодой замужней женщины, которая родила ребенка от другого человека тайно. Кеннет Старр тех дней приговорил ее носить рубашку покаяния с буквой «А» пуританского кодекса, цвета и запаха крови.

Агент порядка сопровождал ее всюду с биением барабана, чтобы прохожие могли сторониться ее. Окончание должно, конечно, сохранить обвинителя Старра, потому что тайный отец ребенка Эстер оказался служителем культа, который сделал ее мученицей.

Я бросился наутек. Я вспомнил, что когда-то видел в Базельском зоопарке гориллу, большую черную тварь, которая рвала руками толстые автомобильные покрышки и считала это легким упражнением для пальцев.

Метод и мораль процедур были по существу такими же. Когда враги Клинтона не сумели найти то, в чем они нуждались, чтобы унизить его, они затравили его раздобытыми вопросами, пока не поймали его в ловушку на второстепенных несоответствиях. Затем они вынудили его обвинять себя публично и извиняться за вещи, которые он даже не совершал, используя технологию универсальной информации, которая есть не что иное, как современная версия барабанов, преследовавших Эстер Принн.

Из прокурорских вопросов, хитрых и сладострастных, даже маленькие дети стали отдавали себе отчет во лжи своих родителей, сказанной, чтобы предохранить их от знания того, как они появились на свет. Страдая от металлической усталости, Клинтон совершил непростительное безумие, яростно наказав придуманного врага за 5,397 морских миль от Белого Дома, чтобы отвлечь внимание от своего личного плохого положения.

Так вот я предпочел бы сейчас оказаться в одной клетке с этой гориллой, чем на палубе в тот момент, когда этот парень придет в себя после удара. Я быстро свернул за радиорубку, взобрался в спасательную лодку и растянулся на дне.

Тони Моррисон, лауреат Нобелевской премии по литературе и великий писатель этого агонизирующего века, подвел итог всему этому одной вдохновленной фразой: «Они обошлись с ним как с черным президентом».

Люди, которые находились ко мне ближе всех — некоторые с карманными фонариками, — были уже у подножия трапа, ведущего на мостик. Мне бы пришлось бежать до кормы, чтобы добраться до каната с обтянутым резиной крючком, который я забросил на его борт. Но туда мне нельзя, пока не очистится средняя палуба. А потом эта возможность исключалась. Когда отпала необходимость держать всё в секрете, кто-то зажег корабельные огни, и весь нос и средняя часть судна осветились ярким резким светом. Одна из ламп в передней части корабля висела на мачте, почти над тем местом, где лежал я. У меня было такое ощущение, что я муха, пытающаяся укрыться на белой стене. Я плотнее прижался к днищу лодки, словно хотел его выдавить.





Они поднялись по трапу и стояли у радиорубки. Внезапно я услышал встревоженный гул голосов, проклятия и понял, что они нашли парня. Его голоса я не слышал и пришел к выводу, что он в отключке. Резкий голос с немецким акцентом рявкнул:

— Раскудахтались как куры! Тихо! Жак, автомат при тебе?

— Да, капитан! — Жак говорил спокойно, голос был уверенный, и при определенных обстоятельствах я счел бы его приятным. Но в теперешнем положении меня мало заботило, приятен он или нет.

— Отправляйся на корму! Встань перед входом в салон, смотри вперед и наблюдай за средней палубой. А мы пройдем на нос и прочешем весь корабль до кормы. Если он не сдастся, стреляй по ногам. Мне он нужен живым!

Боже ты мой! Это похуже, чем кольт! Тут дело пахло не одной пулей, а целой очередью. Я понятия не имел, какой автомат у этого Жака. Возможно, он при каждом нажатии на спуск выпускал по дюжине пуль. Я почувствовал, как мышцы правого бедра снова начали затекать, что постепенно привело к рефлекторному движению.

— А что делать, если он прыгнет за борт, сэр?

— Неужели мне нужно учить тебя, Жак?