Земля содрогнулась от грома копыт. Лавина всадников неслась по полю, вздымая пыль.
Римский строй приближался, но он оказался совсем не таким, как ожидал Гунтер.
«Это римляне?», — мелькнула мысль. «Ополчение? Крестьяне?»
Идеально ровная линия одинаковых щитов, украшенных молниями, алые плащи, круглые шлемы, блестящие наконечники копий. И ни звука, только громкие выкрики командиров. Нет, этот строй не походил на наспех собранных ополченцев. Так могли стоять только настоящие, опытные бойцы. Но некогда было удивляться. Гунтер получил приказ и собирался выполнить его. Любой ценой.
Перед ними была река, но узкая, коннице небольшая помеха. Гунтер надеялся снести этот строй таранным ударом, прорваться, прорубиться, захватить мост и переправить на другой берег две тысячи остававшихся в резерве всадников. А там, на ровном пространстве, его кавалерия развернется и покажет себя.
— Вперед! За мной!
— Бей! Бей! Бей! — гремел клич бургундов.
Первые ряды влетели в реку и на мост.
По строю римлян прошло движение. «Ополченцы» слаженно отвели руки для броска, и в бургундов полетели тысячи дротиков. Падали люди, посылая небу последние проклятья. Хрипели раненые кони. Дротики римлян застревали в щитах, их мягкие наконечники сгибались, заставляя всадников бросить ставшее бесполезным снаряжение. Несколько десятков коней напоролись на колья, вбитые в дно реки, образовалась свалка.
Но даже это не могло остановить закаленных в боях бойцов. Клин тяжело вооруженных всадников прорывался через баррикады на мосту, длинные копья разили насмерть, пробивали щиты и шлемы, но римляне стояли крепко. Гунтер бросил в бой половину резерва, приказав своим спешиться и поддержать атаку, надеясь оттеснить врагов от реки и связать их до подхода подкреплений. Видя, что прорваться будет непросто, он надеялся на свой обходной маневр, кроме того, в резерве у него все еще оставалась тысяча всадников.
Обе стороны упорно рубились вдоль всего берега, не отступая ни на шаг. Трупы людей и коней запрудили реку, вода потемнела от крови. Крики сражающихся закладывали уши, звенела сталь. Люди бились в воде, на берегу и прямо на трупах. В ужасной толчее раненым некуда было деться, а те, кто падал на землю, оказывались мгновенно затоптаны. Тела бургундов и римлян валялись вперемешку.
Под Гунтером убили коня, половина его дружины пала, а сам он, чудом вырвавшись из боя, стоял на берегу, и, видя, как гибнут его бойцы, нервно кусал губы, молясь всем богам, чтобы пришел Годомар. И боги услышали.
Слух Гунтера мгновенно уловил перемены в громе сражения. На правом крыле противостоявшего ему отряда возникло замешательство. Откуда-то с юга донесся клич идущих в атаку всадников. Гунтер возликовал.
— Коня! — крикнул он, и, вскочив в седло, обратился к последнему своему резерву. — Братья! Годомар бьет их с тыла! Они бегут! Вперед! Смерть римлянам!
Удар бургундов был страшен. Охваченный с фронта и правого фланга, легион дрогнул.
Видя, что его солдаты заколебались, Варгунтий выхватил у аквилифера орла легиона и погнал коня на врага.
— Назад! Назад! — кричал он, размахивая мечом. — Рубите грязных варваров! Еще немного и они побегут!
За легатом мчались контуберналы. Секунда — и они столкнулись с бургундами. Казалось, кучку отчаянных храбрецов сейчас сомнут, но ветераны триарии, бившие еще Митридата в легионах Помпея, увидев, что орел вот-вот попадет в руки врагов, взревели и без команды бросились в бой. Они бежали, выставив щиты и подняв мечи.
— За Рим! За Рим!
Бургунды не успели удивиться этой невероятной атаке пехоты против тяжелой конницы, а римляне уже столкнулись с ними.
Варгунтий не видел броска ветеранов. Едва успевая отражать удары, он думал только о том, как удержать орла. Стараясь прикрыть легата, его контуберналы гибли один за другим, наконец, и сам он, получив сразу несколько ударов, поник в седле. Орел начал падать, но его тотчас же подхватили чьи-то руки, а триарии, отбросив врага, вынесли командира из боя.
Открыв глаза, Варгунтий сквозь кровавую пелену увидел далеко впереди серебряного орла.
— Не отступать… — шептали его губы, рука тщетно искала меч. — Копоний… сейчас придет. Держаться… Держаться…
Красс отправил на помощь Варгунтию всю оставшуюся у него кавалерию. Больше резервов не было. Теперь оставалось надеяться на стойкость солдат и ждать, когда подготовленная бургундам ловушка захлопнется.
Битва шла третий час, и проконсул с минуты на минуту ждал вестей с правового фланга. Восемь когорт четвертого легиона форсированным маршем двигались по Фламиниевой дороге, и их появление должно было решить исход сражения. Одновременно третий легион шел от Америи, но солдатам Октавия приходилось двигаться через холмы, и они должны были появиться позже.
Уже два часа Гундобад наблюдал за тем, как его люди штурмуют вал. Поначалу он ждал, что сопротивление римлян вот-вот будет сломлено, и, жадный до боя, готовился повести дружину в последний решающий натиск. Но время шло, а все атаки разбивались о несокрушимую стену римских укреплений. С каждой минутой вождь все больше впадал в бешенство. Несколько раз он сам выезжал к самой линии вала и, ободряя людей, уговаривая, угрожая, снова и снова гнал воинов в бой. Все было тщетно.
Был момент, когда вести от Гунтера заставили учащенно забиться сердце. Несколько минут казалось, что победа близка, Гунтер опрокинул правый фланг римлян и сейчас ударит в тыл защитникам вала. Но этого не случилось, натиск Гунтера увяз в подошедших к римлянам подкреплениях. И некого было отправить на помощь, у Гундобада осталась лишь сотня личной дружины. В отчаянии он отправил гонца к Одоакру, требуя немедленно вести к Нарни все четыре тысячи федератов. Он готов был рискнуть, бросив на чашу весов все, что возможно. Пробиться, проломить оборону врага — лишь это было сейчас важным.
Прошел час, как гонец умчался к лагерю, и Гундобад все чаще смотрел на север, ожидая увидеть на горизонте пыль. Но Одоакр не шел, и это тревожило вождя. Что могло задержать федератов? Вилимер все же пришел? Но тогда Одоакр прислал бы известия. Впервые Гундобад растерялся, не зная, что делать, как поступить, чтобы переломить ход сражения. Впервые он столкнулся с тем, что одной доблести недостаточно.
«Где же проклятый Одоакр?», — думал он. «Где его люди?»
Взгляд упал на берег реки. Сотни трупов громоздились повсюду. Вперемежку с ними там и тут лежали раненые, сумевшие выползти из страшной мясорубки у вала. На них не обращали внимания, не до того было. Зажимая раны, они стонали, кричали, слали небу проклятия.
— Это не ополчение, — сказал кто-то из дружинников. — Это настоящие воины.
Гундобад мрачно посмотрел на него, но ничего не ответил. Он и сам думал так же, и это тревожило еще больше. Где-то на краю сознания зарождалась мысль, которую он гнал всеми силами — неужели измена?
И тут судьба нанесла новый удар.
— Вождь! Посмотри туда!
Далеко на юго-востоке, где проходила Фламиниева дорога, пока едва различимой дымкой поднималась пыль, раз и другой сверкнули стальные блики. К полю сражения подходил крупный отряд врага.
Гундобад яростно выругался. «Где же ты, Одоакр?! Где ты?!»
Едва бургунды скрылись из виду, Одоакр отправил Алу с небольшим отрядом навстречу Вилимеру, а своим людям велел отдыхать, но быть готовыми к выступлению в любой момент. Он не собирался раньше времени вмешиваться в битву. Незачем понапрасну губить воинов. Пусть бургунды выдохнутся в бесплодных атаках на римские укрепления. Да и римляне пусть умоются кровью, не жалко. Все равно судьба Гундобада уже решена. Ему не пережить этот день.
Он знал, что солдаты удивлены поведением своего командира. Они не оставили лагерь, не пытались занять удобную позицию и вроде бы даже не готовились к бою, а, между тем, всем был известен приказ Гундобада — встретить идущих с севера готов. Но Одоакра не заботило мнение солдат. Не сомневался — они верят ему и выполнят все, что он велит. Если же кто-то вдруг вспомнит о «чести», найдется, чем их заткнуть. И в самом деле, о какой чести может идти речь? Они не присягали Гундобаду, да и с его бургундами их ничего не связывает.
Одоакр ждал, рассеянно глядя в небо. Там, далеко кружила черная точка.
«Стервятник», — подумал он. «Будет тебе сегодня пожива».
Посыльный от Гундобада примчался через два часа. Спрыгнув с лошади и едва переводя дух, выдохнул с ходу:
— Вождь приказывает тебе со всеми людьми идти к нему. И поспешите! Мы почти смяли их правый фланг, но Гунтеру нужна помощь.
«Совсем ведь мальчишка», — подумал Одоакр. «Даже борода еще не растет. Небось, твоя первая битва? Жаль тебя, но что ж делать…»
— Помощь, говоришь? Что, совсем дела плохи?
Посыльный удивленно посмотрел на него.
— Там идет бой. Не медли! Вождь сказал…
— Гундобад мне не вождь.
Гонец побледнел, хотел что-то сказать, но Одоакр опередил его, возвысил голос, чтоб слышали все вокруг.
— Гундобад и его люди — мятежники! Я не намерен исполнять приказы какого-то бургунда.
— Но…
— Вот мой ответ Гундобаду.
Быстро выхватив меч, он ударил в живот. Юноша захрипел и свалился на землю, зажимая страшную рану. Коротким движением Одоакр добил его, спокойно вытер меч и убрал в ножны.
— Построить солдат, — приказал он ошеломленным командирам. — Я буду говорить.
— … и сейчас римская армия добивает мятежников. Но нас их судьба не коснется. Мы вновь на службе Рима, наш император — Антемий, а вождь — Военный магистр Марк Красс. Все наши привилегии, обычная плата и право на долю добычи подтверждены. А если кто-то все еще хочет встать в один ряд с изменниками и грабителями, таких я покараю своей рукой. Но я верю, что среди вас, честных воинов, нет тех, кто желает присоединиться к бургундским свиньям. А потому слушайте мой приказ — идти к Нарни и добить остатки мятежников! Мы выступаем немедленно.
На лицах воинов отражались разные чувства. Хотя многие лишь пожимали плечами, принимая приказ Одоакра как должное, было немало таких, кто начал роптать, иные растерянно озирались, ища поддержки товарищей. Чтобы окончательно сломить все сомнения, Одоакр громко добавил:
— Наш новый вождь щедр, и я отдаю вам обоз бургундов. Все, что награбили эти изменники — ваше! Но только после битвы. Идите и добудьте мечом то, что принадлежит вам по праву!
Четыре тысячи воинов разразились восторженным криком.
Яростный натиск бургундов и предпринятый Гунтером обходной маневр заставили римлян отступить от реки, но миг торжества оказался кратким. Римляне выдержали удар, дрогнувшие было ряды вновь сомкнулись. Легион бился в полукольце, но упорно держался, все атаки бургундов разбивались о казавшуюся несокрушимой стену щитов.
Слишком поздно Гунтер заметил идущие на помощь римлянам подкрепления. В задних рядах его крыла возникло замешательство, послышались отчаянные крики, воины тревожно оглядывались назад, ища новую опасность. Проклиная всех богов, Гунтер поспешил к мосту.
С востока подходили не менее пяти тысяч воинов, они наступали быстрым шагом, держа строй, щит к щиту. Над римскими рядами плыли десятки военных значков. Гунтер сразу увидел, как верно поступил римский командир, переправив часть воинов на северный берег Неры, и теперь левому крылу бургундов грозило полное окружение.
«Вот и все», — подумал Гунтер. «Это конец. Их слишком много. Не устоять». Он был спокоен, мысль работала как всегда быстро и четко. Понимая, что сейчас его фланг сомнут и растопчут, что бы он ни предпринял, Гунтер думал только о спасении всей армии и вождя.
— Скачи к Гундобаду, — сказал он, подзывая ближайшего дружинника. — Скажи, с нами кончено. Пусть идет на соединение с Одоакром и прорывается на север. Да поможет ему Бог! Мы задержим их, сколько сможем.
Не теряя драгоценного времени, он приказал трубить сбор и помчался по рядам, ободряя бойцов. Это было необходимо — паника стремительно разрасталась. Римляне, видя подоспевших соратников, радостно закричали и перешли в наступление, и не было никакой возможности выйти из боя, оторваться от них. Ударить по подходящим врагам стальным кулаком тяжелой кавалерии тоже возможности не было. Бой шел уже долго, и многие всадники оказались спешены, ряды смешались, всеобщее смятение усиливалось еще и тем, что две части войска разделяла река.
Кое-кто, смалодушничав, разворачивал коня в надежде спастись, позабыв о чести, но таких пока было мало. Усилиями командиров, понявших, что к чему, левое крыло разворачивалось, пытаясь выстроить некое подобие квадрата, готовясь биться в неминуемом уже окружении. Стараясь дать своим людям выиграть так нужные им минуты, Гунтер собрал сколько смог всадников и, наскоро их построив, повел в самоубийственную атаку на римский строй.
— Вождь! К ним подошли подкрепления. Их вчетверо больше, чем нас. Гунтер говорит — надо отходить к Одоакру и спасать жизни!
Холод разлился где-то под сердцем. Гунтер, — ветеран многих сражений, храбрый и опытный воин, — зря пугаться не станет. Такие слова означают одно — битва проиграна. Но Гундобад не мог отступить. Еще не прошло трех часов, как он, в мыслях уже разогнав скопища жалких врагов, двигался на Рим по Фламиниевой дороге, а теперь… «Бежать? Спасаться? Нет!»
— Мы идем на помощь! Собрать всех, кто сейчас не в бою. Атаку на вал не прекращать. Ударим…
Дружина молчала. Не успел он договорить, как с запада примчался новый гонец. На сей раз от Фреки.
— На холмах большой отряд римлян, — выдохнул он. — Заходят с тыла. Все наши сражаются, Фрека просит помощи, иначе нас опрокинут!
На лицах отчаяние. Гундобад дернул ремни шлема, не хватало воздуха.
— Трубить отступление… — еле слышно произнес он.
С треском и грохотом две сотни дружинников Гунтера врубились в римскую стену щитов. Когорта качнулась назад, под ударами мечей и копий падали люди. Бешено работая мечом, Гунтер рубил с коня направо и налево, пытаясь проложить путь туда, где, раскинув крылья, летел над рядами серебряный римский орел. Но силы были слишком неравными, порыв отчаянных всадников увяз в плотной массе римского строя. Один за другим падали кони, пораженные короткими мечами легионеров. На место убитых врагов вставали все новые, и не было им конца.
Бургунды бились с большим мужеством, никто не думал о бегстве. Окруженные и стиснутые со всех сторон, они продолжали сражаться. Гунтер дрался пешим, уцелевшие дружинники защищали ему спину. Страха он не испытывал. Знал, что все кончено, но странное чувство волной поднималось в душе старика. Ему казалось, что в этот последний момент силы вернулись к нему. Казалось, он вновь оказался в первом своем бою — там, в Белгике, еще безусым юнцом под знаменами короля Гундахара. И вновь бился он против римлян. И вновь хрипло звучал над полем сражения боевой клич давно погибшего Вормского королевства.
Весь забрызганный кровью, потеряв шлем, Гунтер свирепо вращал мечом, отражая удары, повергая на землю врагов. На его глазах пала дружина. Так захотели боги, и он принимал их волю. В конце концов, они подарили ему счастье погибнуть в бою, с мечом в руке. Даже когда он остался один, римляне не решились подступиться к нему. Дротик ударил в спину, между лопаток. Гунтер упал на колени, оперся о меч, пытаясь подняться, но сил не хватило. Старый воин медленно осел на землю. Его глаза остались открытыми, но взгляд застыл навсегда. Где-то далеко гремела битва.
Вновь поднявшись на вал, Красс оглядел поле боя. С подходом четвертого легиона исход битвы был уже ясен. На правом крыле бургунды еще сражались, окруженные двумя легионами, но они были обречены. В центре враги откатились от вала и спешно отступали на север. На левом фланге, завидев приближающихся солдат Октавия и видя бегство товарищей, варвары прекратили атаки и отходили, пытаясь сохранять порядок. Лициний немедленно двинул свой легион вперед, и отступление начало превращаться в бегство.
Красс видел, как галлы, вскочив на коней, преследовали и рубили бегущих. Кое-где бургунды сбивались в отряды, пытаясь огрызаться. Их командир изо всех сил старался прикрыть отход.
— Трубите сигнал! — приказал Красс. — Преследовать их! И доставьте мне голову Гундобада…
Уцелевшая пехота бургундов беспорядочно отходила на север в сторону Карсул и оставленного три часа назад лагеря. Утомленные битвой солдаты бежали из последних сил, командиры отчаянно ругались, пытаясь заставить их сохранять хоть какое-то подобие строя — единственную защиту от наседавшей кавалерии римлян. Но многие уже не думали о сражении, кое-кто и вовсе бросал щиты, чтобы легче было бежать.
Гундобад в окружении сотни дружинников носился по полю, тщетно стараясь не допустить окончательного превращения армии в спасающуюся бегством толпу. Уже дважды, прикрывая пехоту, ему пришлось столкнуться с вражеской кавалерией. Короткая схватка, несколько тел на земле, и римский отряд разлетался в разные стороны. Его удивляло, что римляне не спешат пускаться в погоню за разбитой армией. Оглядываясь назад в краткие минуты затишья, он видел, что они наступают организованно, скорым шагом, но недостаточно быстро, чтобы бургунды не смогли от них оторваться. Это давало надежду.
Вождь рассчитывал скоро добраться до Одоакра, который, как он полагал, движется им навстречу. Соединившись с его свежими силами, можно было дать воинам прийти в себя, перестроиться и либо продолжить битву на открытой местности, не опасаясь уже обходов и укреплений римлян, либо, если дела пойдут совсем плохо, и на помощь врагу придет кавалерия Вилимера, отступить на восток и, заняв крепкую позицию на холмах, отразить натиск готов.
— Твари! — злобно выкрикнул он, увидев как вражеская кавалерия налетела на отряд примерно в две сотни солдат.
Настигнув бегущих, всадники на низкорослых лошадках метали им в спины дротики и, стремительно накатываясь сзади, рубили мечами. Свистел рассекаемый сталью воздух, и воины падали как снопы под серпом жнеца.
— За мной! Смерть римским собакам!
Его гнедой рванул с места. Отводя меч для удара, Гундобад видел перед собой голую спину врага. Весь забрызганный кровью, он только что ловко срубил голову пехотинцу и теперь громко хохотал, запрокинув голову к небу. Проносясь мимо, Гундобад взмахнул мечом. Рассеченное чуть не пополам тело рухнуло под копыта.
— Вперед! Вперед! — кричал Гундобад, подбадривая солдат. — Осталось немного! Одоакр уже близко!
Он и правда был близко. В полумиле от Карсул бургунды увидели отряд федератов. Четыре тысячи воинов стояли в боевом порядке, перекрывая дорогу на север. Но почему они остановились здесь? Почему не спешат на помощь? Ответ пришел быстро. Едва передовые отряды отступающей армии приблизились к рядам союзников, над полем прогремел боевой клич федератов. Стрелы и дротики обрушились на оторопевших бургундов, произведя страшное опустошение среди потерявшего строй войска, а затем федераты, составив щит к щиту, двинулись вперед, ускоряя шаг, и набросились на разрозненные отряды врагов.
— Измена! Нас предали!
Потрясенные, лишившиеся последней надежды бургунды вначале оказывали лишь слабое сопротивление. Гундобад видел, как недавние союзники безжалостно истребляют его людей, знал, что вот-вот подойдет висевшая на плечах римская армия, но это лишь разожгло в нем лютую злобу.
— Стоять! Стоять, мои храбрецы! — его голос перекрыл гром сражения. — Нас больше! Мы сильнее! Опрокинем кучку предателей! Бейте, рубите грязных свиней! Проложим путь по их трупам!
Он плохо понимал, что кричит, но бургунды услышали своего вождя. Его ярость передалась и им. Подходившие к месту боя отряды смыкали строй и стремительно бросались вперед. Их ярость усиливалась еще и тем, что они понимали — не удастся смять предателей-федератов, и притом смять быстро, — всех ждет скорая гибель.
Одоакр явно не ждал такого напора со стороны разбитой, как он полагал, и потерявшей всякий боевой дух армии. Его люди заколебались. В некоторых местах натиск бургундов был столь силен, что федераты дрогнули и сломали строй.
Гундобад бился в первых рядах. Его дружинники топтали конями, валили наземь, рубили вражескую пехоту.
— Одоакр, где ты?! — взывал Гундобад. — Иди сюда, изменник! Встреться со мной, трусливая тварь!
Одоакр не был трусом. Услышав призыв врага, он принялся прокладывать путь навстречу ему, но двум вождям не суждено было встретиться в битве. Грохот копыт ворвался в шум боя, послышался грозный боевой клич, и, скрытые за холмами всадники, устремились вперед, опустив копья. Бешеным горным потоком конные сотни налетели на фланги бургундов, опрокидывая смешавшиеся ряды пехотинцев. Это была кавалерия готов.
В горячке боя Гундобад не заметил их, видя перед собой лишь ненавистного Одоакра. Охваченный одним лишь желанием убить проклятого скира, он прорубался к нему, но дружинники окружили вождя, заставили остановиться.
— Это конец! Смотри, вождь! Смотри!
И он увидел, что все уже кончено. Его воины не думали больше о битве. Армии бургундов более не существовало. Солдаты разбегались кто куда, всадники гнались за ними, растекаясь по долине, и рубили, рубили, рубили… Сотни тел устилали землю, многие бургунды бросали оружие, поднимали руки, сдаваясь на милость врагов. Напрасно. Пленных не брали. Началась резня.
Только центр, где вокруг вождя сплотилась дружина и самые отчаянные бойцы еще держался.
— Спасайся, вождь! Уходим к холмам! Пробьемся!
В голове помутилось. Он обвел взглядом громоздившиеся вокруг тела. «Неужто и мне… вот так вот лежать? Нет! Так не должно быть! Нет!».
— Будь ты проклят! — выкрикнул Гундобад, задрав голову к небу, и никто не понял, кого проклинает вождь, Одоакра или же самого Бога.
Небо осталось равнодушным. Только стервятник парил в вышине, высматривая добычу.
Резко развернув коня, Гундобад погнал на восток, прямо на увлекшихся избиением бегущих готов. Остатки дружины последовали за ним.
Больше он ни о чем не думал, отбивая сыплющиеся со всех сторон удары, прокладывая себе дорогу к спасению. Защищая вождя, дружина сражалась с отчаянной храбростью. И они прорвались. Вырвавшись из кольца, Гундобад помчался к востоку, лишь трое воинов смогли пробиться за ним. Но их бегство не осталось незамеченным. От массы готов отделился отряд не менее чем в полсотни бойцов. С криком и улюлюканьем они устремились в погоню.
Вождь бургундов чувствовал себя загоняемым зверем. Помимо воли по лицу текли слезы. Не от страха и не от ужаса перед смертью, но от позора. Что скажут о нем после битвы? Бросив погибшую армию, пытался спасти свою шкуру. Враги гнали его как зайца, а потом… «Остановиться? Принять бой? Умереть с честью?» Но где-то в глубине сознания он упрямо цеплялся за жизнь, желание жить заставляло подгонять коня, и он гнал, надеясь дотянуть до холмов, а там, — кто знает? — удастся укрыться, спрятаться, оторваться…
Не удалось. Кони преследователей не были утомлены сражением и долгой скачкой. Они были быстрее. Расстояние стремительно сокращалось.
— Беги, вождь! Мы их задержим!
Верные воины развернулись, мгновенье — и они сшиблись с врагом. Вправду ли они надеялись задержать полсотни преследователей или просто хотели погибнуть раньше него, до конца исполнив свой долг? Этого Гундобад не узнал. Готы замешкались лишь на миг, и погоня продолжилась.
«Не уйти», — понял он, и сразу успокоился. Его не зарубят сзади, как охотник затравленную лису. Гундобад остановил коня и развернулся лицом к врагу.
Его тотчас окружили. Молодой воин в простых доспехах выехал вперед и снял шлем. Длинные волосы рассыпались по плечам.
— Знаешь, кто я?
— Неужто, сам Вилимер? — хрипло ответил Гундобад, судорожно сжимая меч.
— Ты прав. Отдай свой меч, и я сохраню тебе жизнь.
Гундобад расхохотался.
— Сохранишь мне жизнь? Чтобы выдать меня на потеху римским собакам? Ты ведь им прислуживаешь?
Лицо Вилимера потемнело.
— Я никому не прислуживаю. И я умею ценить отвагу и честь. Не хочешь попасть в руки римлян? Тогда готов ли ты умереть здесь, как подобает воину?
— Но, вождь, его приказано взять живым!
Вилимер обернулся.
— Здесь приказываю я. Если он выберет почетную смерть — так тому и быть.
— Благодарю тебя, вождь, — быстро сказал Гундобад. — С кем из вас мне сразиться?
Воин, требовавший взять его живым, приблизился к Вилимеру. Судя по лицу и доспехам, это был римлянин. Его глаза азартно блеснули.
— Позволь мне прикончить его!
Вилимер с интересом посмотрел на него.
— Не ожидал, что ты вызовешься. Не скрою, я привык считать римлян трусами, но сегодня вы показали, что умеете биться… Хорошо! Эта честь по праву принадлежит тебе. Освободите место для поединка!
Готы раздались в стороны, образовав большой круг. Гундобад и его противник спешились, встали напротив друг друга.
— Как твое имя? — спросил Гундобад. — Скажи, чтобы я знал, кого первым отправлю к престолу Бога-Отца!
Римлянин усмехнулся.
— Деций Марий Венанций. Запомни это имя, варвар, и передай от меня привет Харону!
Не успел он договорить, как Гундобад прыгнул вперед, целясь в грудь. Римлянин ловко отразил удар, не отступив ни на шаг, и сам сделал выпад. Звенели мечи, противники сходились и расходились. Готы следили за схваткой, то и дело разражаясь криками.
Противник оказался слишком проворным, меч слушался его как заговоренный, неизменно оказываясь там, где надо. Не прошло и двух минут, как Гундобад выдохся, римлянин же был все так же свеж и бодр. Его глаза смеялись, бросая вызов вождю бургундов.
— Ну что же ты, — крикнул он. — Харон тебя заждался! Не раздражай старика, а то утопит тебя в Стиксе!
Гундобад взревел и, забыв о защите, нанес удар. Римлянин увернулся, его меч сверкнул на солнце и вонзился в открытую грудь, пробив кольчугу. Вождь бургундов захрипел и рухнул на землю. Горлом хлынула кровь.
Солнце клонилось к закату. Готы грызлись с федератами из-за добычи. Легионеры подбирали убитых, складывали погребальные костры, а в лагере готовился пир, Красс ждал к себе Вилимера и Одоакра. На валу римского лагеря застыл пилум и на нем — голова Гундобада. Мертвые глаза смотрели в сторону Рима.
В отдалении от усеянного трупами поля пировал сип, злобным клекотом отгоняя ворон. В поле поживы было больше, но там сновали люди, а здесь лежало одинокое тело, и никто не мешал наслаждаться добычей. Сип знал, что еды теперь хватит надолго, инстинкт не обманывал — много сладкого мяса ждет его там, в поле. Надо лишь выждать немного, люди уйдут, и это поле, где смерть собирала обильную жатву, станет его владением. На многие дни вперед.
Часть третья
— Похоже, на этот раз Эврих решил взяться за нас всерьез…
Сидоний Аполлинарий впервые видел своего друга и шурина таким потрясенным. Глядя вниз с высоты тысячи футов на долину Дурания, Экдиций часто мигал, губы его подрагивали. Странно и печально было видеть этого всегда веселого, решительного мужа, умеющего одним словом и взглядом внушить уверенность, ободрить упавших духом людей, — странно было видеть его таким раздавленным.
Они были друзьями с детства, приняв эту дружбу по наследству от отцов, и Сидоний всегда гордился тем, что его шурин и в пятьдесят лет не утратил юношеской отваги и силы, чего нельзя было сказать о самом отце Аполлинарии. Сделавшись епископом Августонемета, он обзавелся брюшком, погрузнел, и уже много лет предпочитал охоте и упражнениям долгие пиры с неспешной беседой.
Сидоний знал, Экдиций позволил себе минуту слабости только потому, что они были здесь вдвоем. Трое солдат и молодой Рул, который и привел их сюда, остались при лошадях. Так распорядился Экдиций.
Они стояли среди развалин старого римского форта, помнившего еще времена Юлия Цезаря. Форт был давно заброшен, от некогда внушительных укреплений остались одни руины, но стены упрямо сопротивлялись времени. Остовы двух каменных башен все еще стояли на перевале безмолвными часовыми. Когда-то этот форт охранял римские поселения в только что завоеванной, непокорной и постоянно восстававшей Галлии, но те времена прошли. Давно уже нет диких галлов, теперь все они римляне, и вот им самим угрожает опасность.
Тихий предрассветный час — время призраков. В звенящей тишине, когда все вокруг замирает, ожидая первых лучей солнца, тени давно умерших людей могут слегка приоткрыть дверь между мирами, и, если прислушаться, в таких местах можно услышать их легкие шаги, отзвуки их голосов, шелест одежд. Голос давно ушедшего прошлого…
Что это? Сидоний повернул голову, прислушался. Шаги? Не патруль ли вышагивает по стене, зорко вглядываясь в долину? На краткий миг епископа охватило странное чувство. Он слышал резкие команды центурионов, звон оружия и топот легионеров, спешащих занять места на стене. Там был враг, враг вновь угрожал римской Галлии, и воины Шестого Железного, пять столетий назад построившие этот форт, готовились исполнить свой долг, отразить удар вражеских полчищ, заслонив собой римских граждан.
Но нет. Наваждение тотчас рассеялось. Это всего лишь очередной камешек вывалился из древней стены и покатился вниз, шурша по песчанику. Незачем обманываться, призраки не встают из могил. Нет здесь легионеров, а от Шестого Железного осталось лишь имя, его солдаты не встанут на перевале несокрушимой стеной. Некому остановить безжалостных варваров, через пару часов они пройдут здесь, и тогда… Страшно было подумать о цветущих виллах Арвернии, ее богатых городах и мирном трудолюбивом народе.
— Их слишком много, — сказал Экдиций. — Я не поверил Рулу, но он был прав. Это не набег, как в прошлом году. Тогда мы справились, но что делать теперь?
Сидоний не ответил. Он смотрел вниз и видел долину, заполненную военными палатками насколько хватало глаз. Лагерь готов раскинулся на несколько миль. Всюду дымились костры, огромная армия просыпалась, готовясь броситься на беззащитную Арвернию.
Да, год назад они отразили первый удар. Впрочем, удар ли то был? Скорее набег. Отряды готов грабили виллы, появлялись возле городов, требовали признать власть короля Эвриха. Растерявшиеся римляне готовы были согласиться, лишь бы сохранить жизни и имущество. Тогда Экдиций на свои средства нанял буругндов и франков, пламенными речами поднял по виллам молодежь. В нескольких стычках он уничтожил шайки грабителей, а уцелевшие бежали из Арвернии, не чуя ног. Как они праздновали тогда! Молебны за избавление от готов и во здравие Экдиция звучали во всех церквях.
Но Экдиций не успокоился. Знал — пройдет зима, и готы придут опять. Знал и готовился. Сидоний сам помогал ему. Вербовались наемники, сыновья аристократов и простых куриалов учились владеть мечом и луком, создавались отряды, способные отстоять обширные поместья патрициев, под руководством опытных ветеранов они учились нападать из засад и отступать, скрываясь в лесах и горах. На деньги Экдиция, слывшего богатейшим землевладельцем Арвернии, закупались большие запасы хлеба и свозились в города на случай осады. Горожане чинили стены, копали рвы, строили укрепления. Арверния готовилась к бою, но никто не предполагал, что Эврих решит обрушить на них всю свою мощь.
— Их там десятки тысяч. Одним нам не выстоять. Мы должны просить помощи.
— И у кого же, Сидоний? Кто придет нам на помощь?
— Шли гонцов в Рим, в Арелат, зови на помощь бургундов, зови Сиагрия.
Экдиций горько усмехнулся.
— Риму нет дела до нас. Если бы мой отец оставался императором… Он-то понимал, что Галлию нельзя отдавать. Здесь сердце Рима, здесь, а не в насквозь прогнившей Италии! Но они убили его.
Глядя вниз, Экдиций сжимал и разжимал кулаки.
— Довольно я перед ними унижался! Ты помнишь, когда мы были в Риме, я улыбался им всем, сидел за одним столом с теми, кто приговорил отца к смерти. И даже этой твари, Рицимеру, не сказал и слова. Я готов был забыть личные счеты, ради единства Империи. И что из этого вышло? Ты был префектом Города, но ничего не смог изменить. И не ты ли говорил мне тогда, что сенаторы готовы выкупить свои шкуры, отдав Галлию готам?
— Антемий не таков.
— Антемий ничего не решает. Всем заправляет Рицимер. Нет, брат, помощи из Рима не будет. В Арелат я, конечно, гонца отправлю. Но что может сделать Полемий? Армии у него нет. Да и тамошний Сенат… Каждый дрожит за свои земли, половина готова сговориться с Эврихом лишь бы сохранить свои доходы. Там предатель на предателе! Такие как твой Арванд, которого ты спас от заслуженной смерти…
Сидоний покраснел. Он не любил, когда Экдиций вспоминал о деле Арванда. Префект Галлии был виновен в измене, он связался с готами, выдал им планы Антемия, его стараниями армия Рима и союзных бретонцев была разгромлена два года назад. Сидоний тяжело переживал этот позор, ведь Арванд был его другом. Но Сидоний не мог забыть чудесных вечеров в его обществе, проведенных за бокалом вина и нескончаемыми беседами о поэзии, философии и истории. Весельчак и балагур, Арванд обладал огромным обаянием, и Сидоний не избежал его. И он сделал все, чтобы упросить императора заменить смертную казнь на изгнание.
«Где-то ты сейчас, друг Арванд?» — невесело подумал епископ. «Может ты сейчас здесь, рядом с Эврихом, идешь покорять родную Галлию?»
— Нам помогут бургунды, — сказал он, чтобы отвлечь Экдиция от неприятной темы. — И Сиагрий.
— Гундиох может и поможет… Но только если готы перейдут Родан, как в прошлом году. Однако нас это не спасет. А Сиагрий замкнулся в своих владениях. Узнав, что Эврих идет в Арвернию, он примется укреплять границу по Лигеру, но сам реку не перейдет. Нет, Сидоний, как всегда, мы одни. И рассчитывать можем только лишь на себя. Будешь ли ты со мной в этой битве?
— Я буду с тобой, — ответил Сидоний. — И благословлю тебя именем Божьим.
«Я буду с тобой», — подумал он, глядя сквозь утренний туман как, подобно огромному зверю, просыпается лагерь готов. «Но что ты сможешь против силы, которая поднимается ныне? Что сможешь ты, последний защитник Галлии?»
Далеко внизу затрубили рога.
Словно стряхнув наваждение, Экдиций поднял голову. Ветер трепал его волосы, в черных глазах вновь загорелась решимость.
— Здесь больше нечего делать, — сказал он. — Идем. Надо подумать, как лучше встретить гостей!
И, развернувшись, легко сбежал вниз по разбитым ступеням.
Рим ликовал. Весть о победе Красса при Нарни привела всех в восторг. Вечный город давно отвык от триумфов, да и жизнь последнее время не давала поводов веселиться, но в эти дни всем, от императора до последнего нищего, казалось, что звезда Рима восходит вновь.
Два триумфа римского оружия, возвращение победоносных легионов и торжества по случаю свадьбы Публия и Алипии вылились в нескончаемый праздник. Праздновали шумно и весело. В Рим стекались жители окрестных деревушек и городков. Привлеченные удивительными вестями, собирались и граждане других городов Италии. Из Капуи и Неаполя, Брундизия и Медиолана ехали люди в надежде увидеть легендарных воинов прошлого. Улицы заполняли толпы народа, всюду взгляд встречал веселые лица. Больше всех радовались дети. Захваченные всеобщим весельем, они стайками носились по улицам, всюду совали свой нос, распевали подхваченные у взрослых веселые песенки. Рим оживал на глазах и, стряхивая вековой сон, вновь возвращался к жизни.
Все эти дни Красс не знал и минуты покоя. После битвы армия, пополненная отрядами федератов и готов, вернулась в Рим. В знак уважения к победителям, император сам выехал им навстречу. У ворот Вечного города Красс и Антемий устроили смотр легионам. Все семь легионов, войска союзников и гвардия императора выстроились напротив Фламиниевых ворот.
Кассий по праву заслужил слова благодарности. Не теряя времени даром, он восполнил потери, понесенные в сражении против Рицимера и, благодаря проведенному им набору, XXIII и XXIV легионы вновь были доведены до полного состава по пять тысяч человек в каждом. В последней битве наибольшие потери понес легион Варгунтия, в нем убыло восемьсот человек, всего же потери армии в сражении у Нарни доходили до двух с половиной тысяч убитыми и ранеными.
Собираясь выступить в поход сразу же после свадебных торжеств, Красс тут же провел намеченную реорганизацию легионов, распределив солдат Пятого по остальным легионам с тем, чтобы восполнить понесенные ими потери. Таким образом, у него образовалось шесть полных легионов, общей численностью тридцать тысяч бойцов. Пятому легиону, в котором было теперь не более двух тысяч воинов, предстояло остаться в Риме. Красс предполагал, что его состав со временем пополнят находящиеся в лазаретах раненые, а, кроме того, Рустию предписывалось продолжить начатый Кассием набор новых солдат.
Под приветственные крики армии, Одоакр склонил колено перед Крассом и протянул ему свой меч. Принимая его службу, Красс объявил Одоакра командиром федератов. При этом от внимания старого полководца не ускользнула усмешка на лице Вилимера.
Вождь готов представлял большую проблему, Красс до сих пор не решил, можно ли доверять ему и его людям. С одной стороны шесть тысяч его воинов представляли большую силу и могли пригодиться в предстоящей войне. С другой стороны, воевать предстояло с готами, все это знали, и Вилимер тоже знал. Будет ли он соблюдать договор? Не передумает ли, когда дойдет до дела? Вот какие мысли одолевали Красса, когда он смотрел на вождя остроготов.
Красс встретился с ним сразу же после боя при Нарни. Вилимер держался надменно и гордо и, не в пример Одоакру, явно считал себя не подчиненным, но равным союзником. Однако на него, хоть он и старался скрыть это, несомненно произвело большое впечатление появление у Рима собственной армии. Сила и численность легионов, доблесть, которую они выказали в сражении, дисциплина и прекрасно устроенный лагерь внушили ему если и не почтение, то уважение к римлянам. И все же он оставался вождем готов, привыкшим считать себя и свой народ выше «трусливых» римлян.
— Я заключил договор с Антемием, — говорил он. — Нам обещали землю для поселения. Теперь, когда Рицимер и Гундобад не грозят Риму, император должен выполнить договор.
Красс смерил его долгим взглядом. С самого начала он решил поставить варвара на место, именно поэтому их разговор состоялся на валу лагеря в виду легионов.
— Когда ты заключал договор, у Рима не было собственной армии. Теперь все изменилось. Новый договор тебе придется заключить со мной. К тому же, с твоей стороны договор не исполнен. Я разбил Рицимера без твоего участия. И войско бургундов разбили мои легионы.
— Мы нанесли последний удар Гундобаду. Без моей кавалерии…
— Мы добили бы его чуть позже. Ты не согласен?
Вилимер молчал. Возразить ему было нечего.
— Что же ты предлагаешь?
— Я готов подтвердить твой договор с Антемием. Вы получите землю для поселения в Галлии, статус друзей и союзников римского народа. Но эту честь надо заслужить. Скоро я отправлюсь на север. Ты выступишь со мной и мечом докажешь верность Риму. А Рим умеет вознаграждать своих верных союзников.
— Ты зовешь меня в Галлию? И с кем же мы будем воевать? Не с готами ли Эвриха?
— С теми, кто придет с оружием в римскую Галлию. Эврих или Гундиох, если он решит отомстить нам за сына, чья голова украшает сейчас этот вал.
— Против бургундов мы готовы сражаться, но обнажить меч против Эвриха…
— Почему нет?
— Народ готов не един. Это так. Но люди Эвриха все равно братья нам, хотя наши народы и разделись уже две сотни лет назад. Выступить против своих братьев на стороне римлян для нас немыслимо.
Красс задумчиво смотрел на неспешно текущую Неру. Воды реки все еще были красны от недавно пролитой крови.
— Ты уже знаешь, кто я, — сказал он. — И знаешь, откуда пришла моя армия. Ты привык, что римляне не могут сами защитить свою землю и полагаются на чужие войска. Но в мое время было иначе. В мое время Рим правил миром и вершил судьбы народов. Теперь вновь будет так. Посмотри туда.
Он указал рукой на поле, усеянное трупами бургундов.
— Вот лежат те, кто думал, что Рим ничего не стоит. Они разбились о мои легионы, как воды моря о гранитные скалы. То же будет и с Эврихом, если он посягнет на Галлию. Между тем, мне известно, что готы были верными союзниками Рима. Король Теодорих соблюдал федератный договор, он был другом Рима и сражался против врагов Империи. Эврих убил его, заняв трон не по праву. Он узурпатор без чести и совести. Предав дружбу Рима, он ныне грозит войной…
Рим безжалостно карает врагов и предателей. Визиготы будут разбиты, Эврих уже обречен, против него выступят мои легионы и верные долгу федераты Одоакра, а, кроме того, против визиготов поднимется вся Галлия. Земля будет гореть у них под ногами. И все же, наш враг не народ визиготов, а лишь узурпатор Эврих. Когда он будет повержен, Рим готов возобновить федератный договор. Визиготам будет нужен новый король, друг Рима, как и Теодорих.
Вилимер хотел что-то сказать, но Красс поднял руку, показывая, что еще не закончил.
— Я привык говорить прямо. Ты ушел из Паннонии, которой по праву владеют остроготы, друзья и союзники Восточной империи. Ты ушел оттуда и увел своих людей потому, что потерял надежду стать королем остроготов. Что скажешь ты, если я предложу тебе стать королем визиготов после нашей победы? Рим готов подтвердить дарование им земель в Аквитании и возобновить федератный договор. После смерти Эвриха, разумеется. Как видишь, я честен с тобой. Рим не видит в готах врагов и не собирается вести войны на уничтожение. Мы хотим лишь восстановить справедливость, покарав узурпатора и утвердив на троне Толосы дружественного Риму короля.
Вилимер явно не ожидал такого предложения. Он был ошеломлен и не знал, что сказать. На это Красс и рассчитывал. Не зря он потратил много часов, подробно выспрашивая Венанция о королевстве готов и размышляя над тем, как привязать к себе Вилимера, сделав его надежным союзником. Слабым местом вождя готов было непомерное честолюбие, на этом в итоге Красс и решил сыграть. И он не ошибся. Всегдашнее чутье и деловая хватка не подвели проконсула.
— Я из рода Амалов, — сказал Вилимер. — И по крови имею право быть королем визиготов. Но у Эвриха есть сын, и он законный наследник.
Красс про себя усмехнулся. Вилимер, несомненно, уже примерял на себя корону.
— Эврих и сам незаконно сидит на троне. Может ли быть законным его сын?
Они говорили еще долго, обсуждая детали сделки, но главным было одно — Красс сумел договориться с Вилимером, а что будет дальше — покажет время и первые столкновения с армией Эвриха.
Легионы прокричали славу императорам и разошлись. В честь одержанной ими победы солдаты получили два дня отдыха, возможность погулять на свадебных торжествах, покутить в тавернах, насладиться любимым зрелищем в Амфитеатре — неутомимый Вер организовывал новые игры. Красс не сомневался, что дело бывшего рудиария, вспомнившего свое ремесло, быстро пойдет в гору, благо конкурентов у него пока не предвиделось, а жадный до необычных зрелищ народ валом валил на представления.
Самому же Крассу отдыхать не приходилось. Наутро был созван большой военный совет, где присутствовали все командиры легионов, Одоакр, Вилимер и Вибий Цестий, префект императорской гвардии. Но еще до того Крассу пришлось выдержать настоящий бой с Антемием, который, как и предупреждал Кассий, собирался оставить готов при себе.
— Они ненадежны, — говорил император, идя рядом с Крассом по дорожке дворцового сада. — Готы предадут тебя, едва встретятся со своими сородичами.
— Не предадут. Я обещал Вилимеру…
— Знаю, что ты ему обещал. Корону Эвриха. Но Вилимер не один, его солдаты не станут биться со своими «братьями». Беря их с собой, ты сильно рискуешь. Рискуешь получить удар в спину.
— Что за война без риска? Но мне нужна его кавалерия. Шесть тысяч бойцов! Говорят, Эврих силен, а мне дороги мои легионеры. Пусть готы сражаются с готами, это сбережет жизни римских солдат.
— А ты упрям, Марк Красс!
Они стояли друг против друга, и ни один не отводил взгляда. Издалека доносились крики бурно празднующей толпы. Красс раздражался все больше, но старался сдерживать себя.
— Война в Галлии — моя забота. И мне решать, какие войска мне нужны, а какие нет. Не вижу необходимости объяснять свои действия, однако из уважения к тебе скажу так. Готам нечего делать в Италии. Здесь и так полно всяких варваров. Поэтому они пойдут со мной. Рим остается под надежной защитой. Я оставлю здесь Пятый легион и всадников Мегабакха. Кроме того, при тебе останется половина твоих букеллариев.
— Что?!
— Тысячу твоих всадников я возьму с собой. Мне нужна опытная тяжелая кавалерия, и одних готов недостаточно. Ты прав — полностью полагаться на них нельзя.
Губы Антемия сжались в тонкую линию, глаза неприятно прищурились, но голос остался спокойным.
— Ты распоряжаешься моими людьми? Я тебя правильно понимаю?
Красс кивнул.
— Правильно. Ты сам назначил меня военным магистром. Я намерен вести эту войну и выиграть ее. Не того же ли хочешь и ты? Но ты не веришь в мою победу. Так?
Антемий слегка склонил голову набок, потом медленно развернулся и продолжил неспешное путешествие по дорожке. Красс присоединился к нему.
— Почему ты так решил?
— Будем честны друг с другом. Ты отправил своих людей в Константинополь, а вчера, как я слышал, твой человек направился в Далмацию к наместнику Непоту. Но мне ты говорить об этом не стал.
— Что из того? Это обычное посольство. Я должен сообщить Льву, что тут у нас происходит.
— Вот как? Обычное посольство? И Непоту ты тоже решил просто сообщить об этом? А я слышал, ты хочешь заключить с ним некий договор и получить от него корабли. Флот Непота и солдаты Вилимера…. Но куда этот флот направиться? Ты, помниться, отговаривал меня от нападения на Сицилию, а ведь вернуть ее Риму было бы достойным императора делом. Граждане славили бы удачливого императора и полководца! Граждане Константинополя, хочу я сказать.
— Ты решил, что я хочу напасть на Сицилию, пока ты воюешь в Галлии?
— Возможно и нет. Я просто говорю то, что думаю. Но что же тогда получается? Если не на Сицилию, то куда? Неужто сразу в Константинополь? Нет! Сперва тебе следует заручиться поддержкой патрициев и плебеев.
Антемий вновь остановился и глядел на Красса с высоты своего роста. Однако тучный проконсул ничуть не смутился.
— Мне донесли, что вчера ночью ты виделся с Никомахом, — сказал император. — Я еще думал, зачем бы? Теперь понимаю. Но как Никомах узнал…
— У всех есть свои люди. Прознатчики, соглядатаи… Рим не изменился за эти пять сотен лет. Но не беспокойся. Никомах истинный патриот Рима. Так же как я, как ты. Будет, однако, лучше, если мы станем действовать сообща, и не будем впредь скрывать свои замыслы друг от друга. Я не враг тебе. Кроме того, тебя я знаю, а этого Льва нет. Все же, что я о нем слышал, убеждает меня в одном — ты был бы лучшим правителем восточных провинций. На благо Рима.
— Что ты хочешь сказать?
— Я поддержу твои претензии на трон Константинополя. Тем более с этого дня мы родственники, наши роды связаны узами брака. Но ты не должен видеть во мне и моих легионах лишь средство отсрочить окончательную гибель Рима и дать тебе время утвердиться на Востоке. Вы здесь забыли, что такое величие Рима. Забыли, как могут бить варваров римские легионы. Неужто мои победы не убедили тебя? Ты все еще считаешь, что Рим обречен? Отбрось эти мысли! В Галлии я одержу победу. Власть Рима на Западе будет восстановлена. А вот тогда мы вместе займемся Востоком. Но до того не нужно распылять силы и строить планы за моей спиной. Что скажешь, император?
Антемий долго молчал, на его лице не отражалось никаких чувств.
— Скажу, что я недооценивал тебя. Не думал, что ты так быстро освоишься в нашем мире… Забавно! Когда я читал о твоем времени, мне казалось, что вы были не просто людьми, но кем-то сродни титанам. Теперь я вижу, что так оно и есть.
Красс усмехнулся.
— Так каково твое решение?
— Что ж, пусть наша судьба решится в Галлии! Если мы вправду сокрушим Эвриха — никто уже нас не остановит. Я помогу тебе всем, что в моих силах. Вверяю судьбу империи в твои руки…
После разговора с Антемием, трудностей на совете не возникло. Было решено, не теряя времени, выступит в Галлию, двинув против Эвриха почти все силы, которыми располагал Красс. В поход уходили шесть легионов и вспомогательные войска, состоявшие из трех тысяч готов Вилимера и четырех тысяч федератов Одоакра. Кроме того, по словам Одоакра, к ним должны были присоединиться около двух тысяч бывших солдат Рицимера, еще остававшихся на севере Италии. Таким образом, под началом Красса оказывалось почти сорок тысяч пехоты. Пехоту должны были поддержать три тысячи всадников-готов и тысяча букеллариев Антемия, которых вел Вибий Цестий. Вместе с двумя тысячами римской вспомогательной конницы общая численность кавалерии доходила до шести тысяч. С этой армией в сорок шесть тысяч солдат Красс надеялся разгромить визиготов и утвердить власть Рима над Галлией.
Не зная точно какими силами располагает Эврих, пренебрегать любой возможной помощью было бы глупо. Антемий подробно рассказал Крассу и его легатам о положении в Галлии, снабдив их самыми точными картами, какие только нашлись. Также он обещал немедля отправить надежных людей к наместнику северной Галлии Сиагрию и королю бургундов Гундиоху.
— Никто не знает, как поведет себя Гундиох, — говорил он, задумчиво склонившись над картой. — Раньше он всегда обещал нам помощь бургундов, а в прошлом году его люди прогнали визиготов за Родан. Собственно после этого Гундобад и стал военным магистром Галлии. Но помощь эта меня не радовала. Бургунды хозяйничали в Галлии как хотели, старый лис Гундиох ни за что не признается, но я не сомневаюсь — он спит и видит, как расширить свои владения до Родана. И только поэтому он выступил тогда против Эвриха, а вовсе не из любви к Риму. Я мог бы отдать ему приказ поддержать нашу армию, но что из этого выйдет — ведает один Бог. Гундиох давно не подчиняется Риму, хотя бургунды по-прежнему считаются федератами. Полагаю, лучшее, на что можно рассчитывать — что бургунды не станут вмешиваться в войну.
Что до Сиагрия, вестей от него давно не было. Не знаю даже, какими силами он располагает теперь, но если союзные ему франки все так же верны договору, он мог бы, перейдя Лигер, ударить по визиготам с севера. Я отправляю к нему людей, постараюсь уговорить его действовать вместе с нами, но это будет не просто. Слишком свежа еще память о нашем недавнем поражении. Скорее всего, Сиагрий будет ждать исхода первых сражений.
Император устало распрямил плечи и оглядел всех собравшихся в зале.
— Я чувствую, как там, за Роданом, собираются тучи. Гроза вот-вот разразится. Вам надо спешить. Мы медлили слишком долго, и если Эврих вторгнется в Галлию до того, как придете вы, остановить его будет некому. А если падет Галлия…
Он не договорил, но всем и так было ясно — лучше бить врага на его территории, чем допустить, чтобы цветущие галльские провинции стали ареной жестокой войны. Торопиться надо было еще и потому, что снабжать почти пятьдесят тысяч солдат и тысячи лошадей было не так-то просто. Красс надеялся найти за Альпами, в дружественных провинциях, большие запасы провизии для своей армии, и было бы совсем ни к чему, чтобы эти запасы достались готам.
Вот почему медлить с выступлением не стали и, едва окончились праздничные торжества, легионы снялись с лагеря. Было это в пятый день до июньских Ид.
Узнав, что войска уходят в Галлию, провожать их вышло едва ли не все население Рима. Люди стояли у Фламиниевых ворот, глядя на проходившие легионы. Многие махали руками, некоторые плакали не скрываясь, кто-то кричал приветствия, но большинство стояли молча. Праздничное настроение сменилось тревогой. Армия шла на войну, бросая вызов могуществу готов, и народ Рима, едва свыкшийся с мыслью, что теперь у них есть надежная защита и жизнь, наконец, начинает налаживаться, вдруг осознал — все это может рухнуть в одночасье. Чем кончится битва за Галлию? Никто не взялся бы предсказать. Вместе с легионами из Рима уходила надежда.
Легионеры, напротив, шли весело, будто не думая о предстоящих сражениях. В карманах у них звенело золото, щедро отсыпанное Крассом и Антемием. За время празднеств они славно погуляли, многие обзавелись в Риме подружками, а всеобщее преклонение перед ними — солдатами Великого Рима — окрыляло бойцов. Кассий подумал, что боевой дух войска необычайно высок. Нельзя и сравнить, с тем, как они шли на Парфию. Оно и понятно. Тогда они шли покорять далеких восточных варваров, теперь же каждый легионер знал — они идут сражаться за Отечество, а за спиной остается Рим, пусть не тот, который они знали с детства, но все же это был Рим.
— Да, мы были правы, — задумчиво сказал Никомах. — Теперь благословение римских богов будет с вами. И, одержав победу, вы вернетесь домой.
Сенатор стоял рядом и улыбался проходившим мимо когортам. Кассий знал, Никомах всей душой желал бы отправиться с ними, но, по словам самого сенатора, не мог оставить Рим в момент неожиданного подъема старой веры, когда вновь открывались храмы, и люди, кто с опаской, а кто с искренним восторгом, начали вновь обращаться к родным богам. Впрочем, большинство простых римлян с одинаковым усердием шло сначала в церковь, а потом в храм, не видя ничего странного в этом двоеверии.
— Мы были правы, — повторил Никомах, и Кассий рассеянно кивнул. Мысли его то и дело возвращались к насыщенным событиями двум последним дням.
Свадьбу справляли в спешке, — Красс хотел во что бы то ни стало решить это дело до своего отбытия в Галлию, — поэтому о соблюдении всех традиций не могло быть и речи. Однако по мере возможностей следовали римскому обычаю. Красс был щепетилен в этом вопросе, в свое время его семейный очаг являл собой пример всему Риму, хотя некоторые и называли Красса старомодным из-за того, что он ни разу не разводился, всю жизнь сохраняя верность своей супруге Тертуллии.
Вероятно, Публий последовал бы его примеру, если бы воля богов не разлучила его с Корнелией навсегда. Теперь, беря замуж Алипию, он покорялся воле отца, но радости не испытывал. Умом Кассий понимал чувства друга, знал, как нежно любил Публий свою молодую супругу, но чем мог он помочь? Разве что выслушать. Сам он не был женат, и до сей поры ни одной девушке не удавалось разжечь в нем пламя страсти. В глубине души он полагал себя неспособным на любовные порывы и не видел в том ничего плохого. Склоняясь к философии Эпикура, Кассий считал неразумным привязываться к одной женщине, когда вокруг столько прекрасных дев, готовых дарить любовь. Однако, считая себя обязанным поддержать друга, покорно выслушивал душевные излияния Публия.
Глубокой ночью они выбрались подышать свежим воздухом на балкон. Антемий подарил будущему зятю целый, даже не дом, а дворец. Назывался он Domus Augustiana и, по словам императора, был построен по приказу Октавиана Августа, после чего долгое время служил домом для императоров Рима. Дворец этот был построен несколько десятилетий спустя после исчезновения армии Красса, и Кассий думал, как это странно, что босоногий мальчишка, племянник Цезаря, которого он видел всего один раз, да и то мельком, стал в конце концов властелином Рима и построил этот роскошный дворец.