— Боже милостивый, я не знаю! Это было несколько недель назад! Я не помню, когда видел его, но точно не в день, когда он был убит. Я помню это наверняка!

Питт слегка приподнял брови и спросил:

— Вы полагаете, что он был убит в тот день, когда исчез?

Халлам пристально посмотрел на него. Краска залила его лицо, затем полностью исчезла. Над верхней губой выступили капли пота.

— А разве не так?

— Я полагаю, что так, — устало сказал Питт. — Сейчас невозможно сказать наверняка. Тело могло находиться в дымоходе довольно долго, пока никто не пользовался этой комнатой. Запах, конечно, был бы гораздо хуже… Вы давали распоряжение служанкам убраться здесь?

— Ради всех святых! Я не веду домашнее хозяйство. Они убираются, когда хотят. Вот для чего у меня слуги — я не должен думать о домашних делах.

Его ни к чему было спрашивать, имел ли кто-либо из прислуги более неофициальное или даже близкое знакомство с Фулбертом. Все это уже спрашивалось — и, как и следовало ожидать, отрицалось.

Форбс обнаружил новый факт, заслуживающий внимания, — вернее, новое показание. Теперь дворецкий признался, что он открывал дверь Фулберту после обеда в день его исчезновения. Халлама в доме не было. Фулберт пошел наверх, сказав, что хотел бы поговорить с камердинером. Дворецкий полагает, что он ушел незамеченным; теперь стало очевидным, что это не так. Слуга извинился за ложь, которую произнес, когда его допрашивали в первый раз, объяснив, что не считал это важным и не желал усложнять жизнь хозяину такими случайными совпадениями. Естественно, он также боялся быть уволенным.

Расспросы остальных слуг завели в безнадежный тупик. Камердинер отрицал, что он видел Фулберта, и ничего нельзя было доказать. Форбс утверждал, что между камердинером и дворецким царили постоянное соперничество и давняя вражда, и невозможно было определить, кому верить. Из предыдущих показаний слуг, даже если кто-то из них лгал, можно было вполне сделать вывод, что любой из мужской прислуги мог убить Фанни, но ни один из них не мог напасть на Селену.

В конце концов, Питт пошел в полицейский участок, предварительно приказав констеблю постоянно следить за тем, чтобы ни один из челяди не покидал Парагон-уок. Все эти события словно оставили неприятный привкус во рту. Томас уже задал все возможные вопросы, которые могли бы что-нибудь прояснить.

Фулберт был похоронен сразу же. Церемония вышла скромной и мрачной, как если бы ужасно изуродованное тело было у всех на виду, хотя на самом деле его хоронили в закрытом гробу.

Питт тоже посетил похороны — на этот раз не из жалости к усопшему, а потому что хотел присмотреться к присутствующим. Шарлотта не пришла, Эмили тоже. Обе еще страдали от пережитого ужаса. Кроме того, Шарлотта почти не знала покойного, и ее присутствие рассматривалось бы не столько как уважение к Фулберту, а скорее как любопытство. Беременность Эмили давала ей удобную отговорку, чтобы остаться дома. Джордж, мрачный, с бледным лицом, весь какой-то съежившийся, был единственным представителем семьи Эшвордов на похоронах.

Питт занял у кого-то черное пальто, чтобы прикрыть свою разноцветную одежду, и осмотрительно стоял сзади, под тисами, надеясь, что никто не обратит на него внимания; а если и бросят случайный взгляд в его сторону, то сочтут его служащим из похоронного бюро.

Томас ждал прибытия похоронного кортежа. Черный креп развевался на ветру. Никто не произнес ни звука, кроме священника, чей мелодичный голос летел над комьями засохшей глины и над усыхающей травой между могилами.

Здесь не было женщин, за исключением родственниц Фулберта — Фебы и Джессамин Нэш. Первая выглядела ужасно. Ее руки и лицо были пепельного цвета, под глазами залегли темные круги. Она стояла сгорбившись, и со стороны ее можно было принять за старуху. Питт видел раньше детей, привыкших к жестокому обращению, — с таким же потухшим взглядом, напуганных и ожидающих очередного удара.

Джессамин выглядела совершенно по-иному: спина прямая, как у солдата, подбородок высоко поднят; даже колышущаяся черная вуаль не могла скрыть белизны ее кожи и яркости глаз, устремленных на ветви тиса в дальней стороне кладбища, где Парагон-уок упирался в покойницкую. Единственное, что выдавало ее эмоции, были судорожно стиснутые в кулаки пальцы — настолько крепко сжатые, что если бы не перчатки, то наверняка ногти пронзили бы кожу.

Все мужчины квартала были в наличии. Питт изучал их одного за другим. Память представляла его внутреннему взору все, что он знал о каждом. Томас искал мотивы, неясности и несостыковки — все, что могло бы натолкнуть его на ответ.

Фулберт был убит потому, что знал, кто изнасиловал Фанни, а затем Селену (если это был один и тот же человек). Наверняка никакой другой причины не могло быть. На Парагон-уок не существовало никакого другого секрета, за который стоило убивать.

Мог ли это быть Алджернон Бернон? Требовались большая сила и точность, чтобы нанести единственный удар ножом. Теперь он с мрачным лицом стоял на краю раскрытой могилы. Маловероятно, что он думал о Фулберте; скорее, о Фанни. Любил ли он ее? Какое бы горе ни переживал сейчас Алджернон, оно было спрятано под маской хорошего воспитания, создаваемой многими поколениями. Джентльмены не должны показывать свои чувства. Это считалось неприличным, женственным. Даже умирать джентльмен должен с достоинством.

Кто соглашается на столь долгую помолвку? Если бы Алджернон так сильно пылал страстью к Фанни, мог бы он настоять, чтобы свадьба состоялась поскорее? Много женщин выходят замуж в возрасте Фанни или даже еще раньше. В этом не было бы ничего поспешного или непристойного. Глядя теперь на угрюмое лицо Алджернона, Питт с трудом представлял, что в нем заключена неуправляемая страсть.

Рядом с ним стоял Диггори Нэш, близко к Джессамин, но не касаясь ее. Конечно, она не выглядит как женщина, которая нуждается в поддерживающей руке; это истолковывалось бы почти как дерзость, как вторжение в личные пределы, если бы такая поддержка была ей предложена. Джессамин стояла отдельно от всех, и какие чувства ее обуревали, не мог предположить никто, даже муж.

Знала ли она что-то о Диггори, чего не ведал никто другой? Питт рассматривал его из своего укрытия под тисом. У среднего Нэша было не такое пропорциональное лицо, как у Афтона, но гораздо теплее. Сейчас он не смеялся, но его лицо, казалось, до сих пор хранило складки от смеха. И эти мягкие линии рта… Может быть, у него не было энергии Афтона? Могли ли слабость к женщинам и годы легкого удовлетворения желаний привести его к роковой ошибке в темноте — изнасилованию сестры и убийству, чтобы это скрыть?

Но, судя по его характеру, он бы наверняка давно выдал себя. Чувство вины и ужас содеянного разбили бы его, он не смог бы от них укрыться; эти муки не позволяли бы ему уснуть, и все закончилось бы трагически. Все расспросы Форбса не обнаружили ни единой жалобы служанок на поведение Диггори.

Нет, Питт не мог поверить, что Диггори был не таким, каким казался.

А Джордж? Томас знал теперь, почему лорд Эшворд давал такие уклончивые ответы в начале следствия. Он просто был сильно пьян и не мог вспомнить, где был… и слишком обескуражен, чтобы в этом признаться. Возможно, испуг пошел ему на пользу — во всяком случае, ради Эмили.

Фредди Дилбридж. Он сейчас стоял спиной к Питту, но Томас наблюдал за ним, когда тот шел по тропинке за гробом. Выражение его лица было озабоченным, скорее растерянным, чем горестным. Если в нем и был страх, то скорее от неизвестности или невысказанности; во всяком случае, не страх человека, которому точно известно, что случилось, кто в этом виноват и какое наказание за это последует.

И еще было что-то во Фредди, что тревожило Питта, — вот только непонятно, что именно. Его распутные вечеринки?.. Их посещали люди, которым все время было скучно, которым не нужно было зарабатывать себе на хлеб или даже управлять своей собственностью, у которых не имелось никаких амбиций. Их главным развлечением было удовлетворение желаний — своих или, что более экстравагантно, чужих. Болезненное любопытство к делам окружающих, вплоть до подсматривания и подслушивания — только ради того, чтобы потом шантажировать их, или просто потешить чувство собственного превосходства — не было чем-то новым в этих кругах.

Впрочем, образ, обрисовавшийся таким образом в мозгу Томаса, скорее подходил Афтону Нэшу. В нем чувствовалась жестокость и нетерпимость к слабостям других, особенно сексуальным. Это был человек, который мог успешно сталкивать людей друг с другом, отбирая их по качествам, которые он сам презирал, для того чтобы насладиться властью над окружающими.

Питт не мог припомнить, к кому еще он питал такую антипатию. Заложника своей собственной вины, неважно насколько большой, он мог бы и пожалеть. Но находить радость в охоте за слабостями ближних было выше понимания Томаса, и в нем не было никакого сочувствия к таким хищникам.

Афтон стоял у могилы, в изголовье гроба. Его взгляд, устремленный на священника, был мрачным и жестким. За одно короткое лето он схоронил сестру и брата… Были ли все эти преступления на его совести? Тогда он — монстр, изнасиловавший и убивший свою собственную сестру, а затем заколовший ножом брата, чтобы скрыть свой ужасный секрет. Может быть, именно поэтому Феба, не в силах пережить ужас происходящего на ее глазах, постепенно переходит от обычной странности к сумасшествию? Боже милостивый, если все было так, как думал Питт, то он обязан схватить Афтона, доказать его вину и убрать негодяя отсюда как можно скорее. Томаса никогда не привлекали сцены казни через повешение. Да, это обычное дело, часть механизма, с помощью которого общество очищалось от болезней, и тем не менее Питт находил это зрелище отталкивающим. Он слишком много знал об убийствах, о страхе или сумасшествии, которые становились их причиной. Он хорошо помнил тошнотворный запах всеуничтожающей нищеты, запах смерти от болезней и голода в нищенских притонах, — те же убийства, но «чистыми руками», которые общество и бизнес просто не замечали. Смерть от голода зачастую случалась всего лишь в ста ярдах от смерти от переедания.

И еще Питт чувствовал: если бы Афтон оказался виновен, Томас мог бы послать его на виселицу без сожаления.

Был на кладбище и француз, Поль Аларик… если, конечно, он был французом. Может быть, он прибыл сюда из одной из африканских колоний? Аларик вел себя слишком спокойно, слишком противоречиво и в то же время утонченно, чтобы жить в заснеженных и суровых канадских провинциях. В нем было что-то невероятно старомодное. Питт не мог представить его принадлежащим к Новому Свету. Все в Аларике говорило о минувших веках цивилизации, о глубоких культурных корнях, о богатстве прошедшей истории.

Сейчас он стоял с опущенной черноволосой головой, стройный и красивый даже в этом месте скорби. Его лицо выражало уважение к умершему вежливое почитание традиций. Только ли для этого он появился здесь? Питт знал, что ни в каких особенных отношениях с Фулбертом он не состоял — так, просто соседи.

А если Аларик великолепный актер? Могло ли скрываться в нем такое мощное буйство плоти, которое заставило бы его, несмотря на интеллигентность, напасть сначала на Фанни, а затем на так сильно желающую его Селену? Или Селена перестала желать его, когда дело подошло к кульминации? Питт не должен забывать и об этом. Его работа подразумевала рассмотрение всех вариантов и версий, какими бы маловероятными они ни были. Но еще Томас не мог поверить, что Аларик был таким разным при каждом своем появлении в обществе. За годы изучения людей инспектор научился искусно оценивать их и знал, что большинство из них не могут скрыть свою натуру от умелого наблюдателя, который прислушивается к каждой фразе, присматривается к еле заметным движениям глаз и рук, замечает мельчайшие проявления хитрости, тщеславия, жадности, амбициозности, эгоизма… Возможно, что Аларик — соблазнитель, но в то, что он насильник, Питт поверить не мог.

Оставался только Халлам Кэйли. Он стоял у могилы, напротив Джессамин, и, не отрываясь, смотрел на нее. Затем оба они одновременно начали бросать землю в могилу. Тяжелые глиняные комья стучали по крышке гроба, издавая глухой звук, как будто бы внутри его было пусто.

Официальный ритуал похорон закончился, и все по очереди, друг за другом, начали медленно отходить в сторону. Дальнейшее было делом могильщиков — заполнить могилу доверху землей и утрамбовать ее. В воздухе повисла завеса мелкого моросящего дождя, от которого дорожки стали скользкими.

Халлам шел позади Фредди Дилбриджа. Питт вышел из своего тисового убежища, стараясь держаться рядом с обитателями Парагон-уок, и увидел лицо Халлама. Тот выглядел как человек из кошмарного сна: оспины на коже, казалось, стали глубже, лицо было мертвенно-бледным и покрыто каплями пота. Веки распухли, и даже с такого неблизкого расстояния Питт заметил нервное подергивание его верхней губы. Что мучило Кэйли? Неумеренные возлияния? Если так, то какие душевные муки заставляют его пить? Наверняка потеря жены не могла разрушить его до такой степени. Из того, что узнали Питт и Форбс, опрашивая соседей и слуг, их брак был не более чем обычной заботой друг о друге, но уж никак не безрассудной страстью, настолько сильной, чтобы разрушить человека.

Чем больше Питт думал об этом, тем менее вероятным ему казалось, что эти убийства совершил Халлам. Он лишь пил больше других, начиная с прошлого года — и, конечно, не с того времени, когда умерла его жена. Что же случилось год назад? Пока Питт не узнал этого.

Теперь Томас шел совсем рядом с процессией. Внезапно Халлам повернулся и увидел инспектора. Его лицо исказилось от страха, как будто камень на могиле, мимо которой он сейчас шел, был его собственным, и он прочел на нем свое имя. Кэйли немного помялся на месте, глядя на Питта, пока с ним не поравнялась Джессамин; ее бесстрастное лицо ничего не выражало.

— Пойдемте, Халлам, — тихо сказала она. — Не обращайте на него внимания. Он здесь по долгу службы, это ничего не значит. — Ее голос был тихим, ровным. Она вся собралась, контролируя свои эмоции до такой степени, что ее лицо выражало только то, что она желала. Она не дотрагивалась до Кэйли, держась от него по крайней мере в ярде. — Пойдемте, — сказала она снова. — Не стойте здесь. Вы задерживаете всех.

Халлам двинулся вперед, но очень неуверенно, словно не очень хотел повиноваться, но не мог найти причины, чтобы не делать этого.

Питт остался на месте, наблюдая их черные спины. Вскоре они миновали покойницкую по сырой скользкой дорожке и вышли с кладбища на улицу.

Мог ли Халлам Кэйли изнасиловать Фанни? Это было возможно. Эмили говорила, что Фанни была скучной особой, совсем не той женщиной, которая могла кого-то взволновать. Но Питт вспоминал ее изящное белое тело, лежащее на столе морга. Это было очень хрупкое, невинное, почти детское тело — кости мелкие, кожа чистая… И эта самая невинность вполне могла быть привлекательной в чьих-то глазах. Фанни ничего не требовала бы, ее собственные желания еще не проснулись, не надо было удовлетворять ее ожидания, выдерживать сравнение с другими любовниками…

Джессамин говорила, что Фанни была слишком простодушной, чтобы кого-то заинтересовать, и слишком юной, чтобы быть женщиной. Но, возможно, девушка устала быть ребенком и уже почувствовала себя женщиной, все еще сохраняя образ, к которому все вокруг так привыкли? Возможно, она сделала для себя идеалом блеск Джессамин, решив подражать ей? Не хотела ли она попрактиковаться на Халламе Кэйли, воображая его вполне безопасным для этого? А в один темный вечер поняла, что это не так и что она зашла слишком далеко…

В это можно было поверить. Скорее, чем в то, что Фанни пыталась соблазнить слугу.

Был возможен и другой вариант: ее приняли за кого-то еще — за горничную, например. На кухне работали несколько похожих на нее девушек. Хотя их одежда была абсолютно иной… Почувствовали бы пальцы насильника в темноте разницу между шелковыми одеждами Фанни и застиранной хлопчатобумажной тканью служанки?.. Питт этого не знал.

Но тело Фулберта было найдено в доме Кэйли. Слуги впустили его, никто не отрицает — но зачем он пришел туда, если не для встречи с Халламом? Может быть, Фулберт действительно ждал, пока Халлам вернется домой, как тот и заявил Дворецкому, а затем был убит за то, что знал, кто преступник? Или, может быть, дворецкий или камердинер сначала убили Фанни, а потом и Фулберта, поскольку он знал, кто убийца… Можно было допустить обе возможности.

Питт не забывал, что в дом мог зайти кто-то еще. Кто-то проник внутрь, минуя слуг, — потому что если бы слуги сами впустили посетителя, они были бы только рады рассказать об этом полиции, отводя от себя подозрение. Но стены сада невысоки, и любой более или менее ловкий мужчина мог без проблем преодолеть их. На его одежде остались бы пятна от пыли и мха. От одежды, конечно, избавились, но Питт все равно должен опросить камердинеров. Надо послать Форбса проверить…

Конечно, были еще и ворота, но Томас уже убедился в том, что у Халлама они всегда заперты.

Питт вышел из ворот кладбища одним из последних и повернул по улице в сторону полицейского участка. Он допускал, что убийца — Халлам. Это было вполне возможно. И на лице Кэйли явно отражался ужас происшедшего. Но у Питта не было достаточно доказательств. Если Халлам будет просто все отрицать и говорить, что кто-то последовал за Фулбертом в его дом, убил несчастного и оставил тело в дымоходе, у Томаса не будет ничего, чтобы опровергнуть эту ложь. Он не сможет арестовать человека с социальным положением Халлама Кэйли без веских доказательств.

Если Питт не сможет доказать вину Халлама, то самое лучшее, что ему остается, — это доказать невиновность других. Работа тонкая и неблагодарная.

В полицейском участке нашелся ответ на один небольшой вопрос — почему Алджернон Бернон не хотел называть имя человека, в компании с которым, как говорил он сам, провел тот вечер, когда была убита Фанни. Форбс наконец-то обнаружил ее — красивую приветливую девушку, которая в высшем обществе называлась бы куртизанкой, но клиенты называли ее проституткой. Неудивительно, что Алджернон скорее предпочел быть под подозрением, чем открыть правду о том, что он платил за свои порочные развлечения, в то время как его невеста боролась за жизнь.

На следующий день Питт и Форбс снова появились на Парагон-уок; они заходили в дома через черный вход и опрашивали камердинеров. Ни один из предметов господского туалета не носил пятен от сырости или мха, также не было и кирпичной крошки — одна лишь сухая пыль жаркого лета. В одном или двух местах одежда была немного порвана, но ничего такого, что нельзя было бы объяснить. Например, порвал при входе или выходе из кареты, или в саду, зацепившись за розовый куст, или наклонившись, чтобы поднять монету.

Питт даже пошел в сад Халлама Кэйли и попросил разрешения взглянуть на стены с обеих сторон. Сильно обеспокоенный слуга сопровождал каждый его шаг и наблюдал со все возрастающим напряжением за тем, как Питт пытается обнаружить хоть какие-то следы вторжения. Если кто-то и перелезал раньше через стену, он пользовался лестницей, которую тщательно устанавливал — так, чтобы не содрать мох и не поцарапать кирпичи, — а затем заравнивал следы от ножек лестницы, оставленные на земле. Такая тщательность казалась невозможной. Как можно было перетащить лестницу назад, не оставив следов во мху наверху стены? И как тогда вернуться и убрать следы на земле по ту сторону стены? Лето было жарким, но почва в саду была еще достаточно рыхлой. Томас проверил это, сделав несколько шагов и оставив отчетливые отпечатки своих подошв на земле.

В дальнем конце стены находилась дверь, выходящая на осиновую алею, но она была заперта, а у помощника садовника был ключ, и он сказал, что никогда с ним не расстается.

Халлама дома не было. Завтра Питт зайдет и спросит его о ключах, был ли у него другой, и давал ли или одалживал он его кому-нибудь. Но и это было пустой формальностью. Томас не верил ни на минуту, что кто-то еще проходил по этой тропинке в конце сада и входил без разрешения в дом, чтобы встретиться с Фулбертом. И еще меньше он верил в то, что это была случайная встреча.

Наконец Питт пошел домой, решив ничего не рассказывать Шарлотте о том, как прошел этот день. Ему хотелось забыть обо всем этом деле и предаться тихим семейным радостям. Хотя Джемайма уснула, Томас попросил Шарлотту разбудить ее, затем сел в общей комнате с дочкой на руках, в то время как она хлопала сонными глазками, не понимая, зачем ее разбудили. Питт говорил с ней, рассказывая о своем детстве в большом поместье в деревне; рассказывал он очень серьезно, как будто бы она понимала его. Шарлотта сидела напротив и улыбалась. Она шила что-то белое, похожее на мужскую рубашку. Томас не знал, понимает ли Шарлотта, что он поступает подобным образом, чтобы забыть о Парагон-уок и о предстоящих делах. А если и знала, то с ее стороны было мудро не показывать этого.



В полицейском участке ничего не изменилось. Питт попросил своих начальников собраться на совещание и рассказал им, что он намерен делать. Если в деле не появится других обстоятельств, не найдется других ключей к садовой калитке или же не объявится иной подозреваемый, он будет вынужден принять версию, что преступником является кто-то из дома Кэйли, и начать их тщательную проверку. Причем проверять не только слугу и камердинера, но и самого Халлама Кэйли.

Начальству его идея не понравилась, особенно с обвинением Халлама Кэйли, но Томасу удалось убедить их в том, что это неизбежно и что виновен кто-то из домочадцев — наиболее вероятно, слуга или камердинер.

Пил не перечислил всех причин своей убежденности в том, что убийца — Халлам. В конце концов, это были только его личные умозаключения на основании увиденного — страданий на лице Халлама, ужаса внутри его… Но начальство могло возразить, что таково типичное поведение человека, который слишком много пьет и не может остановиться.

Прибыв на Парагон-уок поздно утром, Питт направился прямо к дому Кэйли, позвонил в переднюю дверь и стал ждать. Странно, но никто ему не открывал. Он звонил снова и снова, но безуспешно. С чего бы это, интересно, слуга пренебрег своими обязанностями?

Питт решил подойти к кухонной двери. Там наверняка должен быть кто-то. На кухне всегда, в любое время дня, крутятся служанки.

Не дойдя нескольких ярдов до двери, Томас увидел посудомойку. Она подняла голову, взвизгнула и, схватившись за край фартука, уставилась на него.

— Доброе утро, — сказал Питт, заставляя себя улыбнуться.

Женщина безмолвно стояла, словно примерзнув к месту.

— Доброе утро, — повторил он. — Никто не слышит моего звонка у главного входа. Могу я пройти в дом через кухню?

— Слуги сёдни выходные, — сказала посудомойка, задыхаясь. — В доме тока я и кухарка, и Полли. И мистер Кэйли ишшо не подымался.

Питт выругался про себя. Этот дурак констебль позволил всем им исчезнуть с Парагон-уок — включая и убийцу?

— Куда они ушли? — потребовал он.

— Э… Хоскинс — это кемердинер, он пошел в ихнюю комнату, мне кажецца. Я не видела их сёдни, но Полли несла им поднос с тостом и чайник с чаем. А Альберт — эт слуга; так мне кажецца, что он пошел к лорду Дилбриджу, потому ж у его есть фантазии к их служанке. Что нить не так, сэр?

Питт почувствовал волну облегчения. На этот раз улыбка была настоящей.

— Нет. Я думаю, все правильно. Но в любом случае, мне бы хотелось войти в дом. Кто-нибудь мог бы разбудить мистера Кэйли для меня? Мне нужно видеть его, чтобы задать ему пару вопросов.

— О, я не могу, сэр. Мистер Кэйли, ну, он не любит вот так… он так себе по утрам. — Она выглядела озабоченно, словно боялась, что ее обвинят в том, что она впустила Питта.

— Я не смею возражать, — согласился Томас. — Но это дело полиции, и оно не может ждать. Просто позвольте мне войти, и я разбужу его сам, если для вас так будет лучше.

Посудомойку терзали сомнения, но она понимала, что такое власть, и когда услышала, что мистер — полицейский, то послушно повела его через кухню и остановилась около обитой зеленым сукном двери, через которую можно было пройти в дом. Питт понял.

— Очень хорошо, — сказал он тихо. — Я скажу, что таково было мое требование.

Питт толкнул дверь и вошел в холл. Как только он подошел к лестнице, его взгляд уловил еле заметное движение на дюйм или два выше, как будто что-то качалось среди череды деревянных стоек лестницы.

Питт посмотрел вверх.

Это был Халлам Кэйли. Его тело медленно покачивалось на поясе от домашнего халата, привязанном к декоративной решетке в потолке.

Только на одну секунду Томас был шокирован, затем в полной мере осознал трагическую реальность происходящего.

Питт медленно начал подниматься по лестнице. Достигнув верхней площадки, он убедился, что Халлам мертв. Его лицо было испещрено оспинами, но цвет их был не синюшным, какой бывает у задохнувшихся. Должно быть, он сломал себе шею в тот момент, когда прыгнул вниз. Ему повезло. Мужчина его веса мог легко разорвать поясок, пролететь два пролета, сломать позвоночник, но остаться в живых.

Питт не мог поднять тело один. Он вынужден был послать одного из слуг за Форбсом и полицейским сержантом. Затем повернулся и стал медленно спускаться. Какой грустный и предсказуемый конец ужасной истории… Томас не чувствовал никакого удовлетворения от такой развязки. Он прошел на кухню, сообщил кухарке и посудомойке, что мистер Кэйли мертв, потом попросил их выйти через другую дверь и послать одного из слуг за полицией, за сержантом и за покойницким экипажем.

Истерики было гораздо меньше, чем он ожидал. Возможно, что после обнаружения тела Фулберта слуги уже мало чему удивлялись. Видимо, у них уже попросту не осталось эмоций.

Затем Томас поднялся наверх снова посмотреть на Халлама и проверить, не оставил ли тот какой-либо записки, объяснения или признания. Поиск не занял много времени. Письмо лежало в спальне на маленьком столике, рядом с пером и чернилами, открытое и никому не адресованное.


Я изнасиловал Фанни. Я ушел с вечеринки у Фредди и пошел в сад, затем на улицу. Там стояла Фанни, совершенно случайно.
Все началось как обычный флирт, за несколько недель до того. Фанни сама этого хотела. Теперь я знаю, что она не понимала, что делает, но в то время я не думал об этом.
Но я клянусь, что не убивал ее.
По крайней мере, наутро я мог бы поклясться в этом. Тогда я был ошеломлен, как и все.
Я также не дотрагивался до Селены Монтегю. Я могу поклясться и в этом. Я даже не помню, что делал в ту ночь. Я пил. Меня никогда не интересовала Селена, и, даже пьяный, я не мог бы заставить себя заинтересоваться ею.
Я думал об этом все время, пока мои мысли не стали бесконечно кружиться в мозгу. Я просыпался ночью в холодном поту от кошмаров. Неужели я схожу с ума? Я заколол Фанни, даже не зная, что я сотворил?
Я не видел Фулберта живым в день, когда он был убит. Меня не было дома, когда он приходил, и когда я вернулся, мой слуга сказал мне, что проводил его наверх. Я нашел его в зеленой спальне, но он был уже мертв — лежал лицом вниз с раной в спине. Но, помоги мне боже, я не помню, чтобы это сделал я.
Я спрятал его. Я был напуган. Я не убивал его, но знал, что будут обвинять меня. Я затолкал тело в дымоход. Он был удивительно легким, когда я поднял его, даже несмотря на то, что это был мертвый вес. Было очень неудобно заталкивать его в эту дыру, но там есть специальные ниши, сделанные для трубочистов, и мне удалось воспользоваться ими. Я закрепил тело в нише. Думал, что оно останется там навсегда, если я запру комнату на замок. Я совсем не думал о весенней чистке труб и не подумал также, что у миссис Хит есть ключ от всех комнат.
Может быть, я сошел с ума. Может быть, я убил их обоих, но мой мозг так затуманен и так болен, что я не ведаю об этом. Я раздвоен, я — два человека. Один измучен, одинок, полон сожалений, не знает другую половину, преследуем ужасами; другой… Бог или дьявол знает что. Дикарь, безумец, убивающий снова и снова…
Смерть — лучший выход для меня. Жизнь — не что иное, как забытье между опьянениями и убийствами, совершенными другим «я».
Я сожалею о Фанни, мне беспредельно тяжело думать, как я с ней поступил. Это все, что я знаю о том, что совершил.
Но если я убил ее или Фулберта, то это была моя другая половина, существо, которое я не знаю. Впрочем, по крайней мере, оно умрет со мной.


Питт отложил записку. Он уже привык к своему извечному чувству жалости к людям, щемящей тоске внутри, боли, от которой не существует лекарств.

Томас вышел из комнаты на лестничную площадку. Через парадную дверь входили и выходили полицейские. Им предстояла долгая процедура медицинского обследования, осмотра одежды, записи свидетельских показаний. Питту все это было неинтересно.



Вечером он рассказал обо всем Шарлотте, когда, в конце концов, попал домой. Не потому, что ему надо было выговориться, а потому, что это имело отношение к Эмили.

В течение нескольких минут Шарлотта молчала, затем медленно опустилась на стул и тихо выдохнула:

— Бедное создание. Бедная измученная душа.

Томас сел напротив нее, глядя ей в лицо, пытаясь забыть Халлама и все, что связано с Парагон-уок, стараясь вычеркнуть эту историю из головы. Они долго молчали, и наконец Томасу стало немного легче. Он начал думать, что им нужно сделать, когда все закончится и у него образуется какое-то свободное время. Джемайма уже подросла, и можно не волноваться, что она легко заболеет. Если погода позволит, они могут прогуляться по реке на одной из экскурсионных лодок, даже устроить пикник на берегу. Шарлотте это очень понравилось бы. Томас ясно представил себе, как ее цветастая юбка расправлена вокруг нее на зеленой траве, а волосы цвета отполированного каштана блестят на солнце…

Может быть, в будущем году, если тщательно экономить, они смогут даже поехать в деревню на несколько дней. Джемайма уже будет ходить. Она откроет для себя столько чудесных новых вещей — лужицы воды на камнях, цветы вдоль изгороди, птичьи гнезда… все, чему радовался он сам, будучи ребенком.

— Ты думаешь, что его сумасшествие было вызвано потерей жены? — Голос Шарлотты развеял его мечтания и грубо вернул к настоящему.

— Что?

— Смерть его жены, — повторила она. — Ты думаешь, что горе и одиночество иссушили его мозг до такой степени, что он начал пить, что, в конце концов, довело его до безумства?

— Я не знаю, — Томас не хотел думать об этом. — Может быть. Среди его бумаг мы нашли несколько старых любовных писем. Они выглядят так, будто их перечитывали много раз — все сгибы в разрывах… Письма очень личные.

— Интересно, какой была его жена? Она ведь умерла до того, как Эмили появилась в квартале, так что сестра не знала ее… Как ее звали?

— Понятия не имею. Письма не подписаны. Полагаю, она просто раскидывала их по дому для него.

Шарлотта улыбнулась — небольшое, с грустинкой, едва заметное движение губ.

— Как это ужасно — так страстно любить кого-то, а потом умереть… Вся его жизнь, кажется, разлетелась на мелкие осколки. Я надеюсь, что если умру, ты всегда будешь помнить меня, но не так…

С этой страшной мыслью в комнату словно вошла темнота ночи, пустая и огромная, бесконечно холодная, как пространство между звездами. Жалость к Халламу переполняла Питта. Это чувство нельзя было выразить словами. Просто боль.

Шарлотта подвинулась ближе, встала перед мужем на колени и нежно взяла его руки в свои. Выражение ее лица было мягким; Томас чувствовал, как она буквально излучает тепло. Шарлотта не пыталась сказать что-либо, найти правильные слова, чтобы успокоить его, но он чувствовал в ее молчании больше, чем понимание.



Прошло несколько дней, прежде чем снова появилась Эмили. Она вся светилась, когда вошла в дом Питтов; на ней было муслиновое платье в яркий горошек. Шарлотта никогда раньше не видела сестру такой красивой. Она сильно прибавила в весе, но ее кожа была безупречно гладкой, а в глазах появилось какое-то неземное сияние.

— Ты выглядишь превосходно, — воскликнула Шарлотта. — Беременность тебе очень идет. Ты должна рожать постоянно.

Эмили состроила шутливую гримасу, села на стул в кухне и попросила чашку чая.

— Все закончилось, — сказала она твердо. — По крайней мере, эта часть трагедии.

Шарлотта медленно поворачивалась от раковины к столу, ее мысли обретали форму.

— Ты имеешь в виду, что недовольна результатом? — осторожно спросила она.

— Довольна? — Лицо Эмили вытянулось. — Как я могу быть довольна, Шарлотта? Ты веришь, что это был Халлам? — Ее голос дрогнул, глаза широко раскрылись.

— Я полагаю, что это все-таки он, — медленно сказала Шарлотта, наливая воду в чайник. Она не заметила, что вода перелилась через край и продолжала литься в раковину. — Он признался, что изнасиловал Фанни, а другой причины для убийства Фулберта нет.

— Но?.. — вызывающе спросила Эмили.

— Я не знаю. — Шарлотта сняла крышку с чайника и вылила лишнюю воду. — Я не знаю, кто еще мог.

Эмили подалась вперед.

— Я скажу тебе! Мы так и не выяснили, что же видела мисс Люсинда, и не узнали, что происходит на Парагон-уок… а там что-то происходит! И не пытайся уговорить меня, что оно как-то связано с Халламом, потому что это не так. Феба до сих пор напугана. Даже еще больше, чем раньше, — как если бы смерть Халлама стала еще одним штрихом в страшной картине, которую она видит. Вчера она говорила мне странные вещи, из-за которых я и пришла сегодня к тебе.

— Что? — Шарлотта заморгала. Все это казалось совершенно нереальным, но тем не менее достоверным. Все ее смутные подозрения потихоньку становились явными. — Что она тебе говорила?

— Что все произошедшее на Парагон-уок — проделки злого духа, дьявола, и у нас нет способа изгнать его. Феба с трудом может вообразить, какой еще кошмар ожидает всех нас.

— Ты думаешь, возможно, она тоже сошла с ума?

— Нет, я так не думаю, — твердо ответила Эмили. — По крайней мере, не в том смысле, как ты это понимаешь. Она глупа, конечно, но знает, о чем говорит, даже если не говорит ничего.

— Ну и как мы собираемся узнать это? — поинтересовалась Шарлотта. Ей даже в голову не пришло, что не стоит пытаться.

Эмили тоже не думала отступать.

— Исходя из того, о чем все говорят, я выработала план. — Она сразу же перешла к решению, которое созрело у нее в голове. — Я почти уверена, что со всем этим связаны Дилбриджи — по крайней мере, Фредди. Я не знаю, кто вовлечен в эти события, а кто нет, но Феба точно знает, и это пугает ее. Через десять дней Дилбриджи устраивают званый обед в саду. Джордж не одобряет эту затею, но я собираюсь пойти туда, и ты тоже пойдешь. Мы незаметно от всех отлучимся и исследуем дом. Если действовать достаточно умно и осторожно, то можно обнаружить что-нибудь важное. Если там замышляется какое-то злодеяние, то мы найдем его следы. А может быть, обнаружим что-то из того, что видела мисс Люсинда… Оно должно быть там.

В голове Шарлотты промелькнули воспоминания о закопченном теле Фулберта, скользящем вниз по дымоходу. Это зрелище надолго отбило у нее желание рыться в чужих домах в поисках разгадки. Но с другой стороны, она не могла останавливаться, пока существовала эта загадка.

— Хорошо, — ответила она уверенно. — Что я надену?

Глава 10

Шарлотта чувствовала себя великолепно, когда пришла на званый обед в саду Дилбриджей. Эмили, также пребывая в превосходном настроении, дала ей новое платье из белого муслина с кружевами и маленькими кнопочками вдоль кокетки. Шарлотте казалось, что она выглядит как ромашка под ветром на летней лужайке или как белая пена в горном потоке, невыразимо свежая и чистая.

На обед собрались все обитатели квартала — даже сестры Хорбери, — словно всем хотелось в этот жаркий полдень навсегда оставить в прошлом, забыть, выбросить из головы все мрачное и трагическое.

Эмили порхала в чем-то весенне-зеленом — ее любимый цвет, — и была по-настоящему радостной.

— Наша задача — узнать, что происходит на Парагон-уок, — тихо напомнила она, взяв Шарлотту под руку и направляясь по газону в сторону хозяйки дома. — Я еще не решила, знает ли Грейс что-нибудь или нет. Последние несколько дней я тщательно прислушивалась ко всем и каждому и думаю, что Грейс не желает ничего знать, даже случайно, и делает все возможное, чтобы оставаться в неведении.

Шарлотта вспомнила, что тетушка Веспасия говорила о Грейс; о том, как та любит представляться несчастной. Может быть, если бы она узнала секрет кошмара на Парагон-уок, то пришла бы в ужас и перестала развлекаться таким образом. В конце концов, если твой муж иногда грешит — так, слегка, не более чем остальные, — то к этому можно привыкнуть, и в обществе тебе даже посочувствуют. Твоя социальная позиция не пострадает. Но если грех будет необычным, совершенно неприемлемым, тогда нужно принимать какие-то действия, вплоть до того, чтобы оставить мужа, уйти от него. Но в этом случае все будет иначе. Женщина, которая оставляет мужа, неважно по какой причине, теряет не только в финансах, но и в общественном мнении. Приглашения просто прекращаются.

Они подошли к Грейс Дилбридж. Она была одета в сиреневое — цвет, который ей абсолютно не шел. Кроме того, он был слишком ярким для столь жаркого дня. В воздухе крутилась мелкая мошкара, и было трудно, сохраняя манеры, постоянно отгонять этих назойливых насекомых, в то время как они кусали за не защищенные одеждой участки кожи и залезали в волосы.

— Как восхитительно видеть вас, миссис Питт, — произнесла Грейс автоматически. — Я так рада, что вы нашли время, чтобы посетить нас. Вы превосходно выглядите, Эмили, дорогая моя.

— Благодарю вас, — ответили сестры одновременно. Затем Эмили продолжила: — Я не знала, что у вас такой большой сад. Как это замечательно! Он продолжается и за этим забором тоже?

— О, да, там есть тропинка и еще один небольшой сад, засаженный розовыми кустами, — Грейс махнула рукой. — Я иногда подумываю, не развести ли нам персики у южной стены, но Фредди не хочет даже слышать об этом.

Эмили ткнула локтем Шарлотту, и та поняла, что сестра подумала о беседке в саду. Она должна быть позади той изгороди.

— Конечно, — сказала Эмили с вежливым интересом. — Я люблю персики. Я настояла бы на этом плане, если бы у меня в саду было столько места. Нет ничего лучше, чем свежий персик летом.

— О, я не могу. — Грейс явно испытывала неудобство. — Фредди был бы очень недоволен. Он делает для меня так много… Я не хочу показаться неблагодарной, если буду настаивать на таких мелочах.

На этот раз Шарлотта незаметно толкнула Эмили ногой, замаскировав движение складками юбки. Она не хотела, чтобы Эмили продолжала этот разговор, выказывая их очевидный интерес. Они уже достаточно узнали. Беседка была позади той изгороди, и Фредди не хотел, чтобы рядом с ней были персики.

Они еще раз заверили хозяйку, что совершенно счастливы быть здесь, извинились и отошли.

— Беседка! — воскликнула Эмили, как только они оказались вне зоны слышимости. — Фредди не хочет, чтобы она собирала там персики в неудобное для него время. Он проводит там личные встречи. Могу держать пари с кем угодно на любые деньги.

Шарлотта не стала спорить.

— Но личные встречи — это не так уж и серьезно, — медленно проговорила она, — если только там не происходит что-то ужасное. Мы должны узнать, кто туда приходит. Как ты думаешь, мисс Люсинда сможет ясно вспомнить, что она видела? Или действительность будет так разукрашена ее воображением, что бесполезно даже спрашивать старушку? Она, должно быть, уже рассказывала об этом бесчисленное количество раз.

Эмили в раздражении закусила губу.

— На самом деле я говорила с ней немного, сразу после того, как это произошло, но я была так раздражена — и в то же время так обрадована, что кто-то сильно напутал мисс Люсинду, — что потом намеренно ее избегала. Я не хотела потворствовать ее тщеславию. Она восседала на шезлонге, ты можешь себе представить, с нюхательной солью, откинувшись на расшитую подушку с китайским драконом — так мне рассказывала тетушка Веспасия; рядом стоял кувшин с лимонадом, и она принимала посетителей, даже таких, как графини и баронессы, и каждому живописала всю историю с самого начала. Меня просто разрывало бы от смеха, будь я там. Теперь я думаю, что следовало бы сдерживать себя.

Шарлотте не хотелось критиковать сестру. Не отвечая, она осматривалась вокруг, стараясь найти мисс Люсинду. Та, как всегда, была вместе с мисс Летицией, и, как всегда, обе наряжены в одинаковые туалеты.

— Вон там! — Эмили тронула Шарлотту за руку.

Та повернулась. На этот раз достойные дамы носили цвет незабудки, слишком моложавый для них обеих. Вкрапления розового только ухудшали эффект.

— О, боже! — сказала Шарлотта, с трудом сдерживая смех.

— Мы должны подойти к ним, — серьезно ответила Эмили. — Давай.

Пытаясь выглядеть как можно более непосредственно, они двинулись по направлению к сестрам Хорбери, по пути останавливаясь, чтобы сделать комплимент Альбертине Дилбридж по поводу ее платья и обменяться приветствиями с Селеной.

— Как же она не распознала его? — спросила Шарлотта, как только они удалились от Селены.

— Не распознала кого? — Отвлекшись в этот момент на что-то, Эмили не расслышала вопрос.

— Халлама! — нетерпеливо воскликнула Шарлотта. — В конце концов, это же большое разочарование, не так ли? Я имею в виду, быть изнасилованной Полем Алариком в порыве ошеломительной страсти скорее романтично, хотя и не очень приглядно, но подвергнуться нападению Халлама Кэйли, когда тот сильно пьян и не осознает, что делает, а впоследствии даже не может вспомнить об этом, — верх унижения. — Она сделала паузу и закончила уже без сарказма: — И очень трагично.

— Да… — Было очевидно, что Эмили не думала об этом. — Я не знаю. — Затем мысль сестры дошла до нее, Шарлотта поняла это по выражению ее лица. — Но теперь, когда я думаю об этом, мне вспоминается, что она все время старается избегать меня. Пару раз мне казалось, что она собиралась заговорить со мной, но затем, в последний момент, она вдруг находила что-то более срочное.

— Ты полагаешь, она знала с самого начала, что это был Халлам? — спросила Шарлотта.

Эмили нахмурилась.

— Я стараюсь быть объективной. — Она, как могла, выразила это старание на своем лице, что ей вполне удалось. — Я не знаю, что думать. Мне кажется, что теперь это не имеет какого-либо значения.

Шарлотту такой ответ не устраивал. Оставались сомнения и неразрешенные вопросы, роившиеся в ее голове, но она решила отложить их на более удобное время. Они уже подходили к сестрам Хорбери, и нужно было собраться, чтобы встретить их серьезно и со всем возможным уважением. Шарлотта изобразила заинтересованную улыбку на лице и вступила в разговор первой, опередив Эмили.

— Как приятно видеть вас снова, мисс Хорбери, — она пристально вглядывалась в Люсинду, изображая благоговейный трепет. — Я очень высоко ценю вашу храбрость в свете такого ужасного события. Только теперь я начинаю полностью осознавать, через что вам пришлось пройти! Большинство из нас ведут очень замкнутую жизнь. Мы не можем даже вообразить себе, какие кошмарные вещи творятся буквально рядом с нами. Если бы мы только могли предположить… — Шарлотта мысленно упрекнула себя за лицемерие, но чем больше она входила в роль, тем больше получала от этого удовольствия.

Мисс Люсинда прямо-таки купалась в чувстве собственной значимости и не заметила метаморфозы, которая произошла с Шарлоттой. Сейчас она напоминала Шарлотте надувшегося голубя.

— Как правильно вы все понимаете, миссис Питт, — провозгласила мисс Люсинда. — Некоторые люди совершенно не сознают, что темные силы не дремлют, не чувствуют, как близки они от нас!

— Вы правы. — На какой-то момент Шарлотта чуть не вышла из роли и готова была расхохотаться. Тут она перехватила взгляд мисс Летиции и не поняла, то ли та смеется, то ли это просто игра яркого света в ее бледно-голубых глазах. Шарлотта глубоко вздохнула и продолжила: — Конечно, вы знаете это лучше, чем любой из нас. Мне повезло, я никогда не встречала настоящего дьявола лицом к лицу.

— Очень немногие видели его воочию, дорогая моя. — Мисс Люсинда очень тепло отнеслась к двум новым жертвам, выказавшим интерес к ее истории. — И я очень искренне желаю вам никогда не быть в их числе.

— О, я тоже не желаю. — Шарлотта вложила все свои чувства в это высказывание. Она нарочито нахмурила брови, чтобы выразить беспокойство. — Но тогда возникает аспект нашего долга, — сказала она медленно, задумчиво. — Дьявол не уйдет сам только потому, что мы этого хотим. — Она глубоко вздохнула и посмотрела в лицо мисс Люсинды суровым взглядом, заметив, как округлились ее глаза. — Вы даже не представляете, как сильно я уважаю вас за ваше стремление добраться до сути всех событий, какими бы те ни были.

Мисс Люсинда зарделась от удовлетворения.

— Как это любезно с вашей стороны… и как мудро! Немногие женщины так рассуждают, особенно молодежь.

— Конечно, — продолжила Шарлотта, игнорируя легкий толчок локтем от Эмили. — Я даже преклоняюсь перед вами за то, что вы нашли в себе силы прийти сюда сегодня. — Она заговорщически понизила голос. — Особенно в свете того, что мы знаем обо всех здешних сборищах…

Мисс Люсинда прямо вся расцвела, вспомнив свои собственные высказывания о Фредди Дилбридже и его распутных вечеринках. Сейчас она искала оправдание своему присутствию здесь, в этом гнезде растления и греха.

Все больше радуясь, Шарлотта помогала ей, как могла.

— Для этого, должно быть, потребовалось большое самопожертвование, — сказала она нарочито трагически. — Но я понимаю, что вы решили любой ценой для себя — ценой унижения и даже опасности — выяснить, что же кроется за этим ужасным наваждением, которое вы видели той ночью.

— Да, да, верно. — Мисс Люсинда с легкостью проглотила наживку. — Это мой долг, христианский долг.

— Видел ли его кто-то еще? — наконец-то удалось вклиниться в разговор Эмили.

— Если кто и видел, — с горечью заметила мисс Люсинда, — они молчат об этом.

— Может быть, они были слишком напуганы? — Шарлотта пыталась направить разговор ближе к цели. — Как выглядело это существо?

Мисс Люсинда замешкалась. Она забыла детали. Теперь пожилая леди пыталась обрисовать его снова.

— Дьявол, — начала она, сморщившись. — Похож на дьявола. Зеленое лицо, наполовину человек, наполовину зверь. И рога на голове.

— Как ужасно, — выдохнула Шарлотта. — Какой формы рога? Как у коровы, или козла, или…

— О, как у козла, — не задумываясь сказала мисс Люсинда. — Закрученные вверх.

— А какой формы тело? — продолжала Шарлотта. — Две ноги, как у человека, или четыре, как у зверя?

— Две, как у человека. Он убежал и перепрыгнул через изгородь.

— Перепрыгнул через изгородь? — Шарлотта пыталась не показать, что не верит ей.

— О, там совсем маленькая изгородь, просто декоративная. — Мисс Люсинда не была такой практичной, какой пыталась выглядеть. — Я и сама смогла бы перепрыгнуть… когда была девочкой. Конечно, я не перепрыгивала! — поспешно добавила она.

— Конечно нет, — согласилась Шарлотта, отчаянно стараясь сохранить серьезную мину. Картина, нарисованная мисс Люсиндой — летящий прыжок над изгородью, — была очень яркой. — В какую сторону удалилось существо?

Мисс Люсинда ответила сразу.

— В ту сторону, — ответила она твердо. — К тому концу Парагон-уок.

Эмили увидела лицо Шарлотты и бросилась спасать ее с возгласами сочувствия и ужаса.

Им потребовалось некоторое время, чтобы оторваться от Люсинды, при этом не оскорбив ее. Когда, наконец, они смогли уйти, воспользовавшись отговоркой, что должны поговорить с Селеной, Эмили потянула Шарлотту за рукав, чтобы поговорить с ней с глазу на глаз до того, как они присоединятся к Селене.

— Что это было? — зашипела Эмили. — Я сначала думала, что она все это придумывает, но сейчас я действительно верю, что она видела что-то. Она не врет, я могу поклясться в этом.

— Кто-то нарядился дьяволом, чтобы напугать ее, — ответила Шарлотта очень тихо, так чтобы никто не смог их случайно услышать. Феба находилась лишь в нескольких ярдах от них и, вежливо улыбаясь, внимала очередным жалобам Грейс.

— Зачем? Чтобы отвлечь от чего-то? — Эмили ослепительно улыбнулась Джессамин, которая величественно проплывала мимо. — От чего-то происходящего здесь?

— Именно это мы и должны узнать. — Шарлотта добавила приветственный кивок головы. — Интересно, знает ли об этом Селена?

— Мы сейчас узнаем.

Эмили плавно двинулась вперед, и Шарлотте ничего не оставалось, как последовать за ней. Ей все еще не нравилась Селена, несмотря на восхищение ее мужеством. Антипатия была во многом вызвана тем, что Селена указала на Поля Аларика как на ее насильника. Шарлотте очень не хотелось, чтобы это было правдой. К слову, Аларик тоже был здесь. Она с ним еще не говорила, но видела, где он стоит, а также то, что в данный момент в пене голубых кружев к нему направляется Джессамин.

— Как приятно видеть вас снова, миссис Питт, — приветствовала ее Селена. Если ей действительно было приятно, то это никак не отражалось в ее голосе, а ее взгляд был холоден, как северная река.

— И в более приятных обстоятельствах, — Шарлотта улыбнулась в ответ. Действительно, она становится лицемеркой! Что с ней происходит?

Лицо Селены стало еще более холодным.

— Я так рада, что все закончилось, — продолжала Шарлотта, подстрекаемая глубокой внутренней неприязнью. — Конечно, это была трагедия, но, по крайней мере, страх прошел, тайн больше нет. — Она добавила радостную нотку в свой голос, насколько того позволяли приличия. — Никто теперь не должен бояться. Все раскрыто и объяснено — такое облегчение!

— Я не думала, что вы боялись, миссис Питт. — Селена смотрела на нее с открытой враждебностью, подразумевая, что страх Шарлотты был абсолютно безоснователен, поскольку она-то была в полной безопасности.

Шарлотта воспользовалась случаем.

— Конечно, я боялась и за Эмили тоже. В конце концов, если женщина такого положения, как ваше, может быть изнасилована, кто же тогда вправе рассчитывать на безопасность?

Селена лихорадочно искала ответ, который бы не был вульгарно грубым, — и не могла найти.

— И такое облегчение для джентльменов, — безжалостно продолжала Шарлотта. — Каждый из них теперь вне подозрений. Мы знаем, что все они невиновны. Как это должно быть грустно и неприятно — подозревать своих друзей…

Эмили ногтями впилась в руку Шарлотты и сильно трясла ее, в то же время сдерживая душащий ее смех, притворяясь, что чихает.

— Жара, — сказала Шарлотта сочувственно. — Она действительно угнетает; не удивлюсь, если начнется гроза. Мне нравятся грозы, а вам?

— Нет, — четко отрезала Селена. — Мне они кажутся вульгарными. Слишком вульгарными.

Эмили снова громко чихнула, и Селена отошла. Мимо с шербетом в руке проходил Алджернон Бернон, и она воспользовалась случаем ускользнуть.

Эмили убрала носовой платок.

— Ты просто ужасна, — сказала она радостно. — Я никогда не видела ее такой растерянной.

Шарлотта поняла, наконец, что беспокоило ее в Селене.

— Ты была первой, кто увидел ее после нападения? — хмуро спросила она.

— Да. Почему ты спрашиваешь?

— Что случилось? Опиши подробно.

Эмили слегка удивилась.

— Я услышала, как она закричала. Выбежала через парадный вход и увидела ее. Естественно, я взяла ее в дом. Что ты имеешь в виду? В чем дело, Шарлотта?

— Как она выглядела?

— Как выглядела? Как женщина, на которую напали, конечно! Платье было порвано, волосы растрепаны…

— Как было порвано ее платье? — настаивала Шарлотта.

Эмили попыталась показать это на себе. Ее рука пошла вверх на левую сторону ее платья и сделала движение, будто рвет его.

— Вот так? — быстро спросила Шарлотта. — Платье было в грязи?

— Нет, грязи не было. Возможно, пыль… Но я не заметила. Было уже темно.

— Но, по твоим словам, она сказала тебе, что все это случилось на траве, возле клумбы с розами.

— Сейчас жаркое сухое лето! — Эмили замахала руками. — Что все это означает?

— Но эти цветочные клумбы поливают. — Шарлотта была настойчивой. — Я видела, как садовники делают это. Если она была брошена на землю…

— Ну, может, это было не здесь… Может быть, на тропинке… Что ты пытаешься сказать? — Эмили начала понимать.

— Эмили, если я разорву свое платье и растреплю волосы, а затем пойду с криком по дороге, чем я буду отличаться от Селены в ту ночь?

Глаза Эмили были ясными и голубыми.

— Ничем, — сказала она.

— Я думаю, что никто не нападал на Селену, — Шарлотта очень аккуратно выбирала слова. — Она устроила все это, чтобы привлечь к себе внимание и завоевать такое же внимание общества, какое обычно уделяется Джессамин. Та-то догадалась, что было на самом деле. Вот почему она притворялась, что так сочувствует Селене, вот почему ее это совсем не волновало. Она знала, что Поль Аларик не трогал Селену.

— И Халлам тоже? — Эмили сама ответила на собственный вопрос.

— Бедняга. — Трагедия снова превращалась в фарс, но Шарлотта чувствовала холодок реального ужаса и реальной смерти. — Неудивительно. Он был испуган. Он клялся, что не нападал на Селену, и это была правда.

Гнев нарастал внутри ее из-за вреда, причиненного Селеной, пусть и не нарочно. Тем не менее ее поступок был эгоистичным и бессердечным. Она слишком избалована. Шарлотта отчасти хотела наказать ее — по крайней мере, дать ей понять, что кто-то еще знает, что произошло в действительности — или, вернее, не произошло.

Эмили поняла сестру без слов. Они лишь обменялись взглядами, объясняться было не нужно. Со временем Эмили заставит Селену почувствовать ее гнев и ее презрение.

— Нам все еще нужно понять, что же здесь происходит, — продолжила Эмили после небольшой паузы. — Решена только одна загадка. Мы еще не знаем, что же на самом деле видела мисс Люсинда.

— Мы должны поговорить с Фебой, — ответила Шарлотта.

— Ты думаешь, я с ней не говорила? — Эмили начала сердиться. — Если бы это было так легко, я бы знала ответ несколько недель назад!

— Я знаю, что она сама нам ничего не расскажет. Но она может оговориться, может, что-то соскользнет у нее с языка, — не унывала Шарлотта.

Послушно, но без особой надежды, Эмили повела Шарлотту к тому месту, где Феба попивала маленькими глотками лимонад и разговаривала с какой-то незнакомой дамой. Через десять минут вежливой беседы Феба осталась наедине с ними.

— Дорогая моя, — вздохнула Эмили. — Что за скучное создание. Если бы я услышала еще одно слово о ее здоровье, я бы начала грубить.

Шарлотта не упустила выигрышный момент, чтобы вступить в разговор.

— Моя сестра не понимает, как ей повезло, — сказала она, глядя на Фебу. — Если бы она должна была вынести такое напряжение, которое вы выносите постоянно, она бы не упоминала о нескольких бессонных ночах… — Шарлотта заколебалась, не будучи уверена, как сформулировать следующий вопрос. — Когда вы узнали, что здесь случилось нечто ужасное и подозрения пали на вашу семью, для вас это, наверное, было совершенно невыносимо?

На какой-то момент лицо Фебы выразило неподдельное непонимание.

— Нет, я ничуть не беспокоилась. Диггори никогда не сделает ничего жестокого. Он очень добр. И я точно знаю, что это не мог быть Афтон.

Шарлотта была ошеломлена. Если среди них и был жестокий от природы человек, то это Афтон Нэш. Она все время подозревала его в способности совершить преступления, а из всех преступлений изнасилование больше всего соответствовало его характеру.

— Откуда вы знаете? — спросила она, не подумав. — Он был один в тот вечер.

— Я… — К удивлению Шарлотты, Феба покраснела до кончиков волос. — Я… — Она заморгала — глаза наполнились слезами — и отвернулась. — Я верю, что это был не он… Что… Это все, что я могу сказать.

— Но вы знаете, что на Парагон-уок творятся какие-то темные дела! — Эмили воспользовалась тем, что Шарлотта неожиданно замолчала.

Феба пристально смотрела на нее, глаза широко открыты, на лице немой вопрос.

— Вы знаете, что именно? — выдохнула она.

Эмили колебалась, не зная, что лучше — солгать или признаться в незнании. Наконец она пошла на компромисс.

— Я кое-что знаю — и собираюсь бороться с этим. Вы должны нам помочь.

Отлично сказано. Шарлотта смотрела на сестру с одобрением.

Феба взяла ее за руку и сжала с такой силой, что Эмили вздрогнула.

— Не делайте этого, Эмили! Вы не понимаете, куда это может вас завести! Опасность не миновала. Будет еще хуже! Поверьте мне!

— Тогда мы все должны бороться с этим злом.

— Мы не можем! Оно слишком большое и ужасное. Просто носите крест, молитесь каждый вечер и утро и не покидайте дом по вечерам. Даже не смотрите в окна. Просто оставайтесь в доме и не вмешивайтесь ни во что. Делайте, как я говорю, Эмили, и, может быть, оно не придет за вами.

Шарлотта хотела что-то еще сказать, но внутри ее вдруг проснулся страх. Она схватилась за Эмили и произнесла, подавив свои чувства:

— Может быть, это хороший совет. Пожалуйста, извините нас, мы должны поговорить с леди Тамворт. Мы еще даже не представились ей.

— Конечно, — промурлыкала Феба. — Но будьте осторожны, Эмили! Помните мои слова.

Эмили слабо улыбнулась ей и неохотно пошла по направлению к леди Тамворт.

Прошло еще полчаса, прежде чем у сестер появилась возможность скрыться за розовой клумбой и затем уйти незамеченными в отдаленную часть сада. Там пролегала довольно заросшая тропинка, а за ней возвышалось высокое ограждение, совершенно непреодолимое.

— Куда теперь? — спросила Шарлотта.