Савкин, если честно, специально позвал Савицкого, чтоб показать, чего он добился. Потому что после школьных лет они виделись спасибо два раза, да и то – случайно. Однако вот разыскал и прислал приглашение. «С супругой».
– Пауль! – радостно вскричал Савицкий, войдя в зал ресторана и увидев знакомую стрижку на широкой русой голове.
– Павлуха! – Савкин бросился ему навстречу.
Обнялись.
– Мой друг сердечный Паша, он же Пауль! Кира Максимовна, – представил Савицкий Савкина своей жене и обратно.
– Счастлив-с! – Савкин склонился к ручке.
Потом искоса оглядел обоих.
Так и есть. Костюмчик приличный, но не более того. Платье милое, но позапрошлогоднее. Сумочка театральная, а не визитно-ресторанная. Эх! Но чего я хочу, собственно? Этого я и хотел. Воочию, так сказать, убедиться.
Гостей было немного, человек двадцать. Савицкий ничем не выказывал смущения, оказавшись в компании людей совсем иного, высшего круга. Там были два министра, три банкира, знаменитый профессор-медик с доходом как у банкира, главный редактор официоза и главный редактор литературного журнала – все с женами. Савицкий достойно, хотя сдержанно, беседовал со всеми.
Сначала подавали устрицы и шампанское, всем.
Потом – к каждому сзади и справа подходил официант с блокнотом, подавая карточку меню. Савкин заметил, что Савицкий заказывает что-то попроще. Хотя в карточке цены указаны не были, но ясно же, что судак дешевле осетрины, а венский шницель – оленины по-королевски. Он решил пошутить над Савицким и велел официанту принести ему не заказанное, а нечто особое, самое дорогое – стерлядь кольчиком, а жене его, милейшей Кире Максимовне (кстати, она и в самом деле была приятна лицом и изящна манерами), – мусс из рябчиков с земляникой.
Но Савицкий виду не подал.
Потом выпивали, потом даже расшумелись. Савкин, вытащив Савицкого из-за стола, закричал ему и всем: «Поем дуэтом! Нашу, школьную, особую, Савко-Савицкую!» – и начал:
В понедельник Савка мельник!А во вторник Савка шорник!Со среды до четвергаСавка в комнате слуга!
Савицкий, куда деваться, подхватил, и они пели уже вдвоем, приплясывая:
Савка в тот же четвертокДровосек и хлебопек,Чешет в пятницу собак,Свищет с голоду в кулак,В воскресенье Савка пан —Целый день как стелька пьян!
– Эх! Как стелька пьян! – Савкин притворно зашатался, схватил со стола бутылку, хлебнул из горлышка, протянул Савицкому. – Пьян!
Тот, куда деваться, сделал несколько глотков и тоже изобразил пьяного.
Все зааплодировали.
– Брат! – сказал Савкин, с размаху обняв Савицкого.
– Брат! – Савицкий поцеловал его в щеку.
После кофе Савицкий подошел к Савкину, поблагодарил и сказал, что они с Кирой Максимовной, пожалуй, пойдут.
– Да, и кстати… – он полез в боковой карман.
– Ни-ни-ни! Вы мои гости!
– Мы? – поднял брови Савицкий.
Савкин понял.
– Вы все! – он простер руки к столу и к диванам. – Вы все сегодня мои гости, ты понял, Павлуха?
– Понял, Пауль. До свидания.
– До свидания, милейшая Кира Максимовна! – Савкин снова склонился к ручке. – Не забывай, Павлуха! Пиши, звони по телефону, просто заходи, если что!
– И ты! Если что! – рассмеялся Савицкий.
Обнялись.
Через час с четвертью Савкин возвращался домой. Его лимузин остановился на перекрестке, там был какой-то не шибко дорогой ресторан с широкими окнами. От делать нечего Савкин всмотрелся в людей, сидевших у окна, и даже глаза потер, изумившись. Там за столом сидел Савицкий с женой. Перед ними стояли бутылки с пивом. Савкин два раза стукнул в стекло, отделявшее его от шофера. Это был приказ остановиться.
Он вышел наружу, подошел к окну. Да, это был Савицкий, и это была его жена.
– Тьфу! – громко сказал Савкин и вернулся в автомобиль.
Шофер ждал его у дверцы, на всякий случай. Подсадил под локоток.
– Домой! – скомандовал Савкин.
Но через два квартала передумал. Велел ехать обратно.
Вошел в этот ресторан.
Савицкий с женой уплетали толстенную кулебяку, запивая пивом.
– Вам не понравился мусс, любезная Кира Максимовна? – спросил он. – А тебе, Павлуха, стерлядка не по вкусу? Или мало? Не наелись – дозаказали бы. Вы ж мои гости!
– Неужто обиделся?
– Просто интересуюсь.
– Сейчас объясню, хотя довольно смешно и чуть стыдно! – сказал Савицкий. – Но мы же друзья детства. Савка! Тут вот что. У тебя всё вкусно, да. Хотя порции маленькие. И слегка чопорно. Но не в том дело… – и он замолчал.
– В чем же дело-то? – спросил Савкин.
– Возьми пирога кусок. Пива заказать?
– Пива давай. Пирога мне сам отрежь. Ну? Дело-то в чем?
– Мы с Кирой Максимовной подумали – а вдруг у тебя вечер на немецкий лад? Каждый сам за себя. Так же бывает, и очень часто. Мы ассигновали на это некоторую сумму из семейного бюджета. А потом оказалось, что мы эти деньги сэкономили. Вот и решили их потратить!
– Ой, врешь!
– Вру! – согласился Савицкий. – Решили посидеть свободно. Без министров, ты уж извини. Вон тебе пиво несут. Только не вздумай платить, ты мой гость.
– Спасибо. Я пойду.
– Пиво с собой возьми.
– Ты что, дурак?
– Не обижайся.
– И ты не обижайся. Обнимемся.
– Обнимемся. Прощай. Если что, я твой друг.
– Спасибо.
* * *
Савкин вспомнил эту последнюю фразу Савицкого через несколько лет и написал ему письмо, уже ни на что не надеясь. Письмо, однако, дошло до адресата, и Савицкий, немного рискуя, всё же заменил Савкину расстрел на бессрочную ссылку. Однако Савкин умер через четыре года от истощения, цинги и пеллагры. Что он вспоминал перед смертью? Наверное, ничего, потому что много месяцев был как безумный от голода. Самого Савицкого расстреляли двумя годами позже. Он, как ни странно, тоже ничего не вспоминал, потому что у него было воспаление легких, кашель, жар, бред, но вылечивать его не стали, разумеется.
Остается вопрос: когда это всё было?
Да какая разница? Этот милый вечер в ресторане был – то есть мог быть – в 1916 году, перед самой революцией. Или в 1925-м, при НЭПе. Ну или… Впрочем, ладно.
Клофелинщица и гад
первая самая сильная
Зашли в номер.
– Как тебя зовут хоть?
– Саша, – сказала она.
– Хо! Меня тоже, – ответил он. – Давай, располагайся, вешай плащ. Сумку давай. Ого! Тяжеленькая. Что у тебя там?
– Я вина взяла.
– Вина?
– Сухого бутылку.
– Я не заказывал. Ладно. Сразу – сколько за вино? В буфете брала?
– Нисколько. Входит в цену, Геннадий вам не сказал?
– «Ах, она щедра-щедра, надолго ли хватит…» – тихонько пропел он.
– А?
– Иди в ванную. Я за тобой.
Она ушла. Булькнул унитаз. Потом зашипел душ.
Он прошелся по номеру. Номер был хороший. Не люкс, но что называется «улучшенной категории». Эконом-комфорт-плюс, кажется. Метров двадцать пять комната, не считая прихожей и туалета. Здоровенная кровать. Еще диван и кресло, журнальный столик, а также столик письменный, на нем меню ресторана, всякие проспекты «куда пойти вечером», чайник электрический, две бутылки минералки, красивые стеклянные стаканы для воды. В открытой тумбе, рядом с холодильником, он же мини-бар, – чашки, тарелки и даже бокалы. Нормально. Он включал, выключал и снова включал торшер, долго поправлял его абажур. Подошел к окну, выглянул. Номер был на третьем этаже. Большое старое дерево росло вблизи, заслоняя обзор, ветки едва не касались стекла. «Вот ведь!» – он вздохнул и задернул шторы.
Щелкнула дверь ванной.
Она вышла – с мокрыми кончиками волос, но в той же одежде, что пришла: короткая юбка, чулки в сеточку, золотые туфли, узкая шелковая кофточка с вырезом. И бюстгальтер типа «пуш-ап» на месте. Он чуть пожал плечами, неслышно хмыкнул: он думал, что она выйдет завернувшись в махровое полотенце, или в крайнем случае в халате. Там в ванной висел халат. Ну, хорошо. Пусть так. Он сам взял этот халат, когда вымылся и вытерся.
Она сидела на диване. На журнальном столике стояла откупоренная бутылка, вино было налито в два бокала. Он подошел, остановился, будто бы выбирая, куда сесть – в кресло напротив нее или на диван рядом с нею. Сел на диван. Она пододвинула к нему бокал.
– Как много ты мне налила, – сказал он. – А себе что-то маловато.
– Ты же мужчина.
– Да я не пью, по сути. И вообще я не жрец Вакха, я жрец Венеры. Тем более имея в виду наши планы на сегодняшний вечер…
– А?
– Не люблю пить перед этим делом, – он улыбнулся и двинул свой бокал по столу, к ней.
– Не, не, я тоже столько не выпью.
– Как хочешь. Давай хоть поцелуемся для начала, – он встал, взял ее за руки, поднял с дивана, притянул к себе, слегка обнял, нежно прикоснулся губами к ее вискам, щекам, потом чуть отстранился, вгляделся в нее, вздохнул: – Господи, какое у тебя чудесное лицо… – отошел еще на полшага. – Какая ты вся чудесная. Вообще-то я не собирался сегодня ничего такого. Хотел просто переночевать и завтра раненько ту-ту, чух-чух, привет-пока. Это самое правильное, конечно. Но в холле около бара я увидел тебя. Не мог пройти мимо. Я никогда не видел таких красивых.
Он и сам говорил красиво.
– Спасибо! – сказала она.
– Тебе спасибо, что пошла со мной, – проговорил он с неуместной романтикой в голосе.
Еще бы она не пошла; да и вообще он не с ней договаривался, а с сутенером, и деньги давал ему.
– Ну что ты… – она как будто даже смутилась. Покраснела чуточку.
Он снова обнял ее. Сжал в объятиях. Шепнул:
– Раздевайся и ложись.
Подошел к торшеру, снял с абажура какую-то крохотную штучку. Полез в карман халата, достал айфон. Потюкал пальцем по экрану.
Легонько вздохнул и повернул к ней экран:
– Смотри! Смотри, смотри. Ну что ты за тварь!
На экране видно было, как она открывает бутылку – там была винтовая пробка, – наливает в один бокал чуть-чуть, в другой почти до краев, быстро достает из сумки пузырек, опрокидывает его в полный бокал, размешивает пальцем, палец потом вытирает о диванную обивку.
– Ну что ты за тварюга, а? – повторил он.
Она дернулась к двери.
Он загородил ей дорогу, толкнул к кровати. Чуть распахнул халат, чтобы она увидела его сухие жесткие мускулы.
– Рыпнешься – руки-ноги переломаю! – негромко сказал он. – Сидеть! Ясно?
Она села на кровать. Поджала ноги. Положила руки на колени. Опустила голову. Вдруг превратилась в робкую девочку.
– Вот так! – он подошел к ней поближе. – Теперь давай разговаривать.
– Извини! – она сделала вид, что сейчас заплачет. – Извини меня, пожалуйста!
Посмотрела на него снизу вверх. Хлюпнула носом.
– Хорош! – цыкнул он. – Не разводи нюни. Хотела меня заклофелинить, так? Углядела, что у меня много налика в бумажнике? Или на всякий случай? – она молчала. – Часики там забрать, пару рыженьких из кармана, туда-сюда… Не отвечай. Теперь без разницы. Мотив преступления не отменяет самого преступления.
– Что? – спросила она.
– Давай думать, что делать будем.
– Что?
– Три опции. Сдать ментам? Это не по-нашему. Просто отмудохать? Глупо и жестоко. Сказать этому вашему Геннадию? Хотя, конечно, это он тебя научил. Да? Да, я тебя спрашиваю? Молчишь? Можешь не отвечать, я сам знаю… – И вдруг засмеялся: – Не за то отец сына бил, что воровал, а за то, что попадался. Так что рожу он тебе разукрасит на отличненько. Но это тоже глупо и совсем жестоко, а я умный и добрый. А самое главное, – он подошел к ней и то ли погладил ее по голове, то ли слегка потрепал и опять вздохнул, – а самое главное, это не утишит боль моей души, не успокоит мое израненное сердце. Ты ведь мне так понравилась! Можно сказать, влюбился, как увидел. Такие глаза. Такое лицо. Такие руки… И такая тварь. Что ж теперь делать-то?
– Что? – снова повторила она.
– Дай сообразить.
– Я всё сделаю, – сказала она. – Только без ментов. И без Генки. Пожалуйста!
– Хорошо. Всё сделаешь? Ну смотри, ты сама сказала. Давай, раздевайся. Давай-давай-давай. Вот так. Теперь ложись. Под одеяло. Нет, не так. Повыше ляг, а лучше вот как бы сядь. Подушку под спину подсунь, видишь, тут подушек до фига. Давай помогу. Да не бойся ты! Не жмурься! Вот так.
Она уселась в кровати, закрыв одеялом грудь.
Он подтащил поближе кресло от журнального столика.
– Поехали. Рассказывай.
– Что?
– О твоей первой любви.
– В смысле? – она даже помотала головой.
– О! Важное уточнение! – засмеялся он. – Конечно, не в смысле Мишка Картошкин из четвертого «Б». И не Джастин Бибер. Натуральное что-то. Настоящее. И с чувством. Когда ты первый раз трахнулась, в общем. Но при этом по страстной любви. Отдалась, стоная от восторга… – чуть не пропел он. – Поняла?
– А зачем тебе?
– Ты, главное, не вопросы задавай, а рассказывай. Ну, я слушаю.
Она замолчала.
– Ну?
– Вы хотите меня наказать? Для этого унизить?
– Во-первых, давай на ты. Во-вторых, при чем тут унизить? Рассказ о первой любви, что тут такого? Хочешь, я расскажу, как первый раз, после выпускного, с девочкой, которую обожал с восьмого класса, она к нам перевелась, у нее папа военный был… Школа была в саду. То есть у школы был сад. Школьный сад, понимаешь? Яблони. Лучше нету того цвета. Уже отцвели, но всё равно. Яблони, значит. И мы. Около старого дерева. Шершавая кора. Сырая холодная земля. У нас обоих это был первый раз. Мы ничего не умели. Ничего не знали. Только очень хотели. Было больно, смешно и ласково… Потом еще несколько раз, вроде ловчее, но уже не так желанно, не так страстно и сладостно. Потом она поступила в институт, а я срезался. Пошел в армию. Потом вернулся и все-таки поступил, туда же, где она. А она уже была замужем. В буфете меня увидела, не сразу узнала, испугалась – я после армии совсем другой стал. Рукой от меня заслонилась, живот свой пятимесячный прикрыла, а на пальце кольцо светится. Вот такой, понимаешь ты, символ. Ты понимаешь? А?
Она молча кивнула.
Он перевел дух и говорил дальше:
– Да, вот так, значит. Хотя она, конечно, не обещала меня ждать. Всей этой пошлятины не было, слава богу. Но я на что-то надеялся, наверное. А тут – рука с кольцом на беременном пузике. Обидно. Но я все равно при всех – прямо в буфете – стал перед ней на одной колено, поцеловал ей руку и сказал: «Спасибо, любимая». Был скандал с ее мужем. Он хотел меня побить. Но меня хрен побьешь, я крепкий был. Отслужил в спецназе. Я мог его вообще покалечить. Но не стал. Просто перевелся в другой институт. Потому что я добрый. К сожалению… – Он громко вздохнул, хлопнул себя по коленям и закончил: – Вот! Где тут унижение? Всё искренне и откровенно. Давай. Твоя очередь.
Поднял на нее глаза и увидел, что она плачет.
– Ты чего? Эй, ты чего?
– Отстань! – тихо закричала она. – Опять унижаешь? Хочешь, на колени стану? Ноги тебе вымою и воду выпью? На пол лягу и ползать буду? – она вся затряслась.
– Не истери, – сказал он. – Говори словами, в чем дело. Ну? – он сел с ней рядом и, немного поколебавшись, погладил ее по голове. – Сашенька! Миленькая! Девочка моя хорошая! Расскажи…
– Не могу.
– Нет, не то! Хорошо, не рассказывай, что там было. Расскажи, почему не можешь рассказать.
– Потому что это было ужасно.
– Изнасиловали?
– Нет. Еще хуже.
– Чего ж хуже? Разве что убили бы. Но ты ведь живая вроде, а?
– Ужасно… – повторила она. – Ладно. Раз уж подписалась. Я в десятый перешла. Поехала, то есть родители отправили, в летний спортивный лагерь. «Салют», «Сатурн», забыла. И там был один инструктор. Вроде молодой, но мне казался старый. В смысле совсем уже взрослый. Девки говорили, что он на меня сразу запал. Купаемся – там речка была, – а девки говорят: «Ух ты как он на тебя глядит!» А почему на меня? Мало ли на кого? А они всё равно. То есть они как будто меня к нему толкали, и мне тоже приятно стало, такой уже взрослый мужчина, красивый, кстати, и на меня западает. Хотя я была так себе, честно.
– Да прямо уж так себе! – он улыбнулся и снова погладил ее по голове. – Ты очень красивая, я правду говорю.
– Спасибо. Но это я потом покрасивела, наверное. А тогда – ничего особенного. Вот. Я тоже стала около него отираться. И он мне всё сильнее нравился. А еще через неделю я прямо с ума сходила. Особенно от запаха.
– Ой! – засмеялся он.
– Представьте себе.
– На ты, я же сказал!
– Простите. В смысле прости. Да, представь себе. Это я сейчас такая нежная, в метро прямо блевануть могу от немытого запаха. А тогда… Он в такой пропотевшей футболке, неделю не стирал, наверное, а у меня в глазах темно и сердце бьется.
– Красиво излагаешь! – засмеялся он. Сунул палец себе под мышку, вытащил, понюхал, покачал головой: – Эх, не то… Сплошные «Живанши».
– Вот. Один раз он какой-то стенд готовил, типа фотки приделать к доскам… И мне говорит: «Столетова! Придешь ко мне после ужина, помогать». Он в отдельной комнате жил, мы все по двое или даже по четверо, а он один. Инструктор ведь. Прихожу. Время полдесятого уже. Он: «Ты где была? Чего валандалась? Сказано после ужина! Давай, помогай». Там было много фоток, разные виды спорта, надо было выбрать, и он мне: «Как думаешь? Эту? Или ту?» А у меня голова кружится, потому что он совсем рядом, мы прямо плечами и руками прикасались. И запах. Потом надо было реечки держать, пока он на них фотки набивает. А я всё думаю: почему он именно меня позвал помогать? Почему не парня какого-нибудь? Я ему зачем? Я на него смотрю, он на меня. У меня ноги реально дрожат. Потом он говорит: «Хорошо, Столетова, спасибо. Молодец. Иди. Дай пять!» – и руку мне протягивает. Я взяла его за руку и отпустить не могу. Сжимаю и не отпускаю. И он, чувствую, тоже мою руку сжал и держит… Ну, думаю, всё. Левую руку кладу ему на плечо, глаза закрываю, обнимаю за шею, и вдруг в дверь стучат…
– Ой! – сказал он. – На самом интересном месте!
– И голосок такой тоненький, гадский: «Это я!» Он меня без звука толкает в простенок между окном и шкафом, прикрывает занавеской, гасит свет и открывает дверь. Входит баба, не помню кто, из начальства. Типа замдиректора, не знаю. Лет тридцать. Он ее обнимает, «Светочка, Светочка», целует, раздевает и начинает. Луна в окно. Как специально, чтоб я всё видела! Во всех подробностях! – она снова заплакала мелкими частыми слезами. – Меня как будто с говном смешали. Он специально меня унижал!
– А потом что?
– Неважно! Потом мне всё уже неважно было.
– Почему специально? – возразил он. – Так вышло. Случайно. Может, он с тобой совсем не собирался. Да и вообще, с малолеткой связываться. Тебе сколько было? Пятнадцать? Себе дороже.
– Испугался? – странным голосом спросила она, как будто сквозь сжатые зубы. – Чего же ты испугался?
– Я?
– Ты! – закричала, чуть ли не завизжала она. – Это был ты, ты, ты!!!
– Сумасшедшая… – он ладонью закрыл ее рот. – Не ори! Тут гостиница! Ночь, половина второго!
– Ничего! – она оттолкнула его руку. – Подумают, что это секс такой. Нормально. Это был ты. Я тебя узнала.
– Сразу в холле или сейчас?
– Сейчас. Потому что ты нарочно завел этот разговор. Нарочно, чтоб я тебя вспомнила. Если бы в холле, я бы не стала тебя клофелинить. Я бы тебе сразу на шею бросилась. А ты меня узнал? Скажи, узнал?
– Узнал, – на всякий случай кивнул он.
– Только сейчас или прямо в холле?
– Прямо в холле. Поэтому я так расстроился и огорчился.
– Прости меня! – она откинула одеяло. – Я тебя люблю. Иди сюда…
– Минуту.
Он встал, взял оба бокала, пошел в ванную. Слышно было – вылил вино в раковину, открыл кран, потом закрыл.
Вернулся.
– Ты хороший, – шептала она через четверть часа, пристроившись у него на плече. – Какой ты хороший… Почему ты тогда забоялся? Совсем другая жизнь была бы.
– Послушай, – сказал он, глядя в потолок. – А ты уверена, что это был я?
– Спрашиваешь! Я-то была я, ты же меня узнал. Значит, ты – это ты. Жалко, что всё вот так…
– Нет, не жалко. Я не хороший. Я настоящий гад.
– Ага. Подлец, вор и убийца? – засмеялась она.
– Бинго! – он засмеялся в ответ. – Мешки денег. Три трупа. Или пять, это смотря как считать. Плюс измена родине в форме шпионажа.
– Ну и глупо! – сказала она.
– Очень глупо, – согласился он.
– Вот и не надо глупостей. Я же знаю, что ты на самом деле не Саша. Ты специально сказал так вначале. «Как тебя зовут – Саша – меня тоже». Чтоб я не знала. А я знаю. Ты Славик. Или Ростик. Ростислав Медников. Я всё про тебя узнала тогда, в спортивном лагере. Я после этого случая вообще близко к тебе не подходила. Но всё про тебя узнала. Адрес узнала. Маму твою видела, Татьяну Павловну. Сестренку старшую, Наталью Сергеевну, у нее двое детей. Я с ней даже познакомилась. Как бы случайно. В магазине. Разговорились…
– Зачем, господи? – с тоской сказал он. – Зачем?
– Потому что я тебя любила, хотя ты унизил меня по-страшному. И сейчас люблю, хотя понимаю, конечно, что ничего у нас не будет и быть не может теперь. Но хоть один разочек сбылось такое счастье… Ой! Ты вспотел! – она сунула нос ему под мышку. – А-а! Твой запах! Миленький… Еще хочу! – и набросилась на него.
Утром он резко сел в постели.
Взял с тумбочки айфон. Посмотрел, который час. Шепотом выругался.
– Быстренько! – он толкнул ее кулаком. – Привет, пока, беги бегом!
– Я всё решила, – свежим, совсем не сонным голосом ответила она. – Я уже давно проснулась, лежала и думала. Я останусь с тобой. Вот ты как хочешь, а я с тобой. Женат? Наплевать. Рядом комнату сниму.
– Беги! – шепотом взревел он, выдергивая ее из постели. – У тебя три минуты, ну!
Через приоткрытое окно слышно было, как подъехал автомобиль. Хлопнули дверцы, два раза. Он подошел сбоку, сквозь щель в портьере увидел полицейский микроавтобус и двух автоматчиков. Они кого-то ждали. Приехала вторая машина, кажется, большая «тойота». Оттуда стали вылезать майор и полковник.
– Нет у тебя трех минут, – сказал он.
По коридору кто-то прошел.
Последний шанс.
Он высунул голову и крикнул:
– Электрик? Вы электрик? У меня в ванной розетка искрит и дымится!
Всё остальное произошло меньше чем за сорок секунд.
Вошел электрик в синей куртке, с пластмассовым чемоданчиком.
Он бросился на него сзади, зажал ему рот и молниеносным движением свернул ему голову, сломал шею. Электрик мягко повалился на пол. Он снял его синюю куртку, надел на себя.
Она голая сидела на кровати и смотрела на него.
Он шагнул к ней, схватил за левую грудь, вздернул кверху и ударил ножом в это нежное место, в этот бледный рубчик, где грудь смыкается с туловищем.
– Зачем? – просипела она, валясь назад.
– Затем, что тебя допросят, и ты всё про меня расскажешь! – шепнул он ей в тускнеющие глаза, подхватил чемоданчик электрика, плотнее натянул форменную шапочку и вышел.
Успел пройти поворот коридора.
За поворотом навстречу ему шли автоматчики и майор.
Они быстрым шагом прошли, почти пробежали мимо него.
Справа была дверь с надписью «Служебный проход». Он вошел в эту дверь и стал спокойно, спокойно, спокойно спускаться по лестнице для персонала.
«Страшное дело, что только не приснится после ночи с полоумным клиентом…» – думала она, лежа навзничь на гостиничной постели и погружаясь в густеющий темно-оранжевый мрак.
Но его она любила всё равно, и ей казалось, что она теряет сознание от потного запаха его футболки.
Рондо о счастье
обманщики
– Папа! Я хочу учиться в Гарварде!
– Боже! Одри, милая, зачем?
– Я хочу изучать информационные технологии. Ну или, например, социальную антропологию. Это так перспективно!
– Но это ужасно дорого.
– Папа! Ты будешь гордиться мной!
– Доченька! Я не хочу тобой гордиться. Я хочу, чтобы ты была счастлива.
– Ну вот!
– Что «ну вот»? Подумай сама. В айти ты ни за что не обскачешь китайцев или индийцев. Они поумнее нас, давно прижились в Штатах, и у них уже сложилась своя компания. Чужих туда не берут. А твоя социальная антропология – это чистая политика, конъюнктура и леволиберальная повестка, фи! Но дело даже не в этом. Студенческая жизнь, о боже! Кампусы, которые дымятся от политики. Ты будешь подписывать петиции, митинговать, бороться с Израилем и колониализмом и, не ровен час, схлопочешь дубинкой по башке от копов. А потом окажется, что работы у тебя нет, заработка приличного нет, ты будешь жить с каким-нибудь шалопаем, платить поровну за комнату, ездить на подержанной тачке и ждать, когда подохнут папа с мамой, чтоб наконец дорваться до наследства… Какая тоска. И какая глупость. Где тут счастье, я тебя спрашиваю?
– А где же тогда счастье?
– На углу Куинси-стрит и 69-й трассы. Там есть бензоколонка с автосервисом, там работает чудесный парень, я уже три раза видел, как он глядит на тебя. Скажу по секрету, он уже подкатился ко мне. Вот, написал письмо. Как приличный человек, делает предложение через отца девушки. Как приятно, что в простом народе еще сохранилась благопристойность, сохранились остатки этикета! Пишет: «Ваша дочь, мистер Чикенботтом, будет счастлива со мною!» Ты знаешь, я ему верю. Из дочки миллионера, шалопайки, интеллектуалки и левачки, которая не знает, чем заняться, и ждет наследства, ты станешь уважаемым членом общества. Женой рабочего человека, матерью его детей, хозяйкой уютного дома.
– Я? Просто женой и матерью?
– Ты, ты! Чем ты хуже десятков миллионов жен и матерей?
– Ты хотел сказать «лучше»?
– Нет. Quod dixi, dixi.
– А?
– У вас же в школе была латынь! Эх ты. А еще в Гарвард собралась. Не дам тебе ни цента.
Одри прошлась по комнате.
Дошла до дверей, резко оглянулась.
Отец всё так же сидел в кресле, глядя то в окно, то на нее.
Она вздохнула и сказала:
– А может быть, папа, ты и прав. Я ничего не понимаю. Наверное, я запуталась в жизни. Наверное, надо проще. Ближе к нормальным честным людям… Вот как этот, – она улыбнулась, – мой внезапный жених с бензоколонки. Как его зовут, кстати? Может быть, мне с ним как-то познакомиться?
– Джим, разумеется, его зовут! Неужели ты его не запомнила? Вроде вы с ним так переглядывались! Что ж. Я рад, что ты просто на глазах возвращаешься на стезю здравого смысла!
«Старый идиот! – весело подумала Одри. – Как он легко купился на Джима, простого парня с бензоколонки. И не догадался, что этот Джим – мой давний дружок, философ из Кембриджа, ученик Хомского и личный друг Жижека! Ура! Кажется, дело идет на лад!»
«Какая дурочка! – подумал ее отец, миллионер Оуэн-Освальд-Говард Чикенботтом. – Пусть, пусть только скажет “да” и согласится на помолвку. Я этого вонючего Джима расколол в три минуты. Слесарь, ты ж понимаешь! Я его тут же заменю на точно такого же Джима, но – настоящего слесаря! А этому дам полсотни тысяч и отправлю к черту на куличики. И мы с мамой поглядим, как наша Одри будет швырять кольцо и убегать из-под венца. Обхохотаться!»
Думая это, он молчал, глядя в окно.
Но Одри, наверное, что-то почувствовала.
– Папа! – сказала она. – Миллионы родителей, из семей нашего круга, отправляют своих дочерей учиться. А ты почему-то хочешь меня поскорее выпихнуть замуж, причем непременно за «простого человека». Выкинуть из дому. С глаз долой. Чтоб у меня был тупой муж и много детишек. Отчего? Нет, ты скажи, отчего?
– Так, – сказал он. – Для порядка.
– Наверное, ты давно знаешь то, что я узнала полгода назад…
– Не надо говорить загадками. Либо говори прямо, либо…
– Либо что?
– Либо помалкивай.
– Папа! – сказала Одри. – Ты знаешь, что я не твоя дочь?
По лицу мистера Чикенботтома пробежало сначала британское спокойствие, потом ковбойское возмущение, но в итоге он изобразил сериальный смех за кадром.
– Мексиканская мыльная опера! – захохотал он.
– У меня есть факты. Во-первых, мама сама сказала. Во-вторых, анализы ДНК.
– И что поэтому? – неопределенно сказал он.
– Вот поэтому ты хочешь от меня избавиться! – торопливо говорила Одри. – Ты давно это знаешь и давно на меня посматриваешь… Не как отец на дочь! Тем более что мама уже давно болеет. Она мне сама сказала. Именно поэтому! Она мне так и сказала: «Одри, я скоро умру, а ты должна знать правду…»
– Боже. В моем доме это мексиканское мыло! Да она еще сто лет проживет! – возмутился он. – А если она и в самом деле вдруг умрет, ибо никто, кроме Бога, и всё такое… То не вздумай ни на что надеяться!
– На что, папочка?
– Папочка-лапочка-хренапочка. Не вздумай надеяться, что мама умрет, а ты залезешь ко мне в постель, потом уговоришь жениться официально, ведь мы же не родственники, так? Нам ведь можно, так? А потом будешь дожидаться, когда я сдохну, а ты наконец получишь наследство и сольешься в экстазе с этим твоим левожопым философом. Блин, личный друг Жижека, с бензоколонки на углу Куинси и 69-й. Фигушки вам!
– Откуда знаешь? – тихо спросила Одри.
– Он сам всё рассказал. Всего за десять тысяч долларов.
Одри прошлась по комнате.
Села в кресло напротив.
– Папа! – сказала она. – Я хочу учиться в Гарварде.
Развилка и риск
доклад на семинаре
Известный – даже, можно сказать, знаменитый – художник Лопатин выступал на маленькой закрытой встрече одного очень престижного клуба бизнесменов и топ-менеджеров. Делал доклад как раз на эту тему – «Риски и развилки на пути к успеху». Его пригласил старый, еще студенческих времен товарищ, ныне президент этого клуба.
Почему его? Не просто по дружбе. Жизнь художника Лопатина вся состояла из неожиданных и рискованных развилок. Сначала журналист, корреспондент в городской газете – чистый «новостник» и заодно немного фотограф. Потом внезапно – актер и режиссер: несколько заметных ролей в кино и две театральные постановки. Потом – ну, это уже чуточку понятнее: театральный критик и социолог искусства, даже диссертацию защитил. Потом вязкая пауза, безвестность, безденежье, и вдруг – выставка авангардных «мобайл-инсталляций» со статуями-актерами, разноцветными ведрами, льющейся водой и снятием штанов с зазевавшихся зрителей – скандал, шум, успех! А потом – уже сильно за сорок – опять всё с головы на ноги. Два года прилежного ученичества, почти затворничества в школе на острове Црес у хорватки Милы Ягич – и выход в ледяной неоакадемизм: стальные пейзажи и беспощадные портреты, и снова успех, выставки и заказы. Обо всём этом он сто раз говорил в своих интервью.
Теперь предстояло всё это еще разок повторить и объяснить – ради старинной дружбы с президентом клуба, и еще, если правду сказать, – ради трех дней комфортабельного отдыха.
Встреча была в маленьком горном отеле на Северном Кавказе.
Приехали днем, размещались, обедали, отдыхали. Ближе к вечеру собрались на первое заседание.
Народу было человек тридцать – как раз, чтобы заполнить небольшой зал на втором этаже. В широкие окна были видны снежные вершины, лиловые и розовые от закатного солнца.
Ему уважительно похлопали, когда он вышел, раскланялся и взял микрофон. Подул в него, потом отложил и сказал, что всё будет и так слышно. Однако ведущий попросил все-таки микрофон не бросать, потому что ведется запись. Но велел парню за звуковым пультом сделать не так громко и гулко.
Лопатин подробно и занимательно рассказывал, как и почему он совершал все эти повороты. Как он однажды брал интервью у одного очень культового кинорежиссера, прямо на съемочной площадке. Разговорились, и тот – как будто смеха ради – предложил ему сыграть этюд, а потом позвал гримера и оператора, а после этого эпизода были три главные роли. Одна из них была ролью театрального режиссера, и он чудесно сыграл, как ставит «Чайку», и что-то придумывал по ходу съемок, так что продюсер сериала – опять же как будто смеха ради – предложил ему перенести этот спектакль на реальную сцену. Рассказал, как горячо и страстно он возненавидел своих новых коллег, которые не принимали его всерьез: у него же не было ни школы, ни опыта – только случайное везенье и благосклонность старого мэтра. И, чтоб эта ненависть его не сожгла дотла, он бросил актерство и режиссуру и стал злобным – оттого и популярным – театральным критиком, и те же самые люди, что посмеивались над ним, теперь стали искать его дружбы. Рассказал и о живописи. О том, как он сначала принял рисковое решение заняться совсем отвязным театрализованным авангардом, а потом вдруг перешел в лагерь фигуративного искусства.
– Конечно, главный вопрос: как я выбирал новую дорогу и принимал решение по ней двигаться? – говорил Лопатин. – Отвечу искренне и откровенно: не знаю…
Он простодушно развел руками. Все засмеялись.
– Но я знаю другое! – продолжал Лопатин. – Гораздо более важное. Наверное, самое главное. Я всегда был очень строг в выборе партнеров. И деловых, и просто людей, которые были рядом. Они создавали ту волну, то течение, которое толкало меня в нужном направлении, давало мне энергию развития. Я всегда смотрел вперед, я всегда хотел понять, что дадут мне эти отношения. Ну и разумеется, – тут же уточнил он, – что я могу дать взамен. Взаимность! Вот главный принцип. Далее – не унижать и не унижаться. Я начинал как репортер в городской газете, но точно знал, что не пойду подрабатывать в заводскую многотиражку и не стану обивать пороги в центральной прессе или в крутом глянце. Мой принцип – не распускать павлиний хвост среди мелкоты и не лебезить перед грандами и боссами. Нужно выбирать примерно равного партнера. Но именно примерно! Секрет в разнице. Партнер должен быть сильнее – но настолько, чтоб ты реально мог за ним тянуться. Или, когда ты сам станешь сильным, – пусть он будет слабее, но опять же ненамного. Чтоб ты мог стать лидером, а не источником халявы… Как в известной песне: «Но паразиты – никогда!» Не паразитничать самому, но и не допускать, чтоб на тебе паразитировали. Но всё это, друзья мои, в первую очередь касается не режиссеров, не главредов, не галеристов и кураторов, то есть не деловых партнеров, а – не удивляйтесь! – самых близких тебе людей! Тех, кого ты выбираешь в близкие люди.
– Друзей? – спросили из зала.