В прошлые века католики по всему миру, возможно, нетвердо знали имя папы. Новости о его избрании, действиях, кончине шли месяцами. Но в последние десятилетия Нового времени фотографии, массовое производство и быстрое распространение дешевой полиграфической продукции делали персону папы хорошо знакомой и даже вездесущей [13]. В 1800-е годы папы стали иконами, к которым верующие могли привязать свои надежды, заботы и недовольство. Достаточно вспомнить шуточки Пасквино, чтобы убедиться, что римляне давно относились к своим правителям-папам как к живым людям. Но даже на престоле Петра первые папы Нового времени выглядели возвышенно. На переломе веков такие папы, как Пий VI, сумели привлечь к себе восторженное внимание, платя высокую личную цену за свое решительное противостояние революционным волнам. К 1846 году, когда папский трон занял Пий IX, шторм перемен приобрел неодолимую силу. Для многих римлян все их будущее зависело теперь от характера и намерений папы. К концу века все взоры оказались прикованы к базилике Святого Петра и к ее ближайшим окрестностям. Для папы это было все, что у него оставалось. Заперев все двери, Пий вошел в роль символа старого мира, отказываясь признать, что на римскую землю уже ступила юная итальянская нация.

* * *

Без малого 100 лет назад, летом 1799 года, у Пия VI было мало причин чувствовать себя иконой. На рассвете 29 августа ему казалось, что все уже потеряно. 82-летний старец лежал на койке в Валансе, на юго-востоке Франции, ему с трудом давался каждый вдох. В 1 час 30 минут ночи понтифик скончался в 900 километрах от Рима, так и оставшись пленником. После его похищения в прошлом году апостольские дворцы были захвачены французами, но префект этих дворцов, Джузеппе Мариа Спина, остался на стороне папы [14]. Теперь, следуя римской церемонии sede vacante, Спина торжественно снял с пальца умершего Пия кольцо рыбака. При бальзамировании тела Пия оставалось совсем мало свидетельств его сана. Неброскую одежду папы скоро объявят собственностью французского государства, в свинцовую трубку запаяют надпись, прославляющую стойкость и силу папы, выполненную святым отцом Джозефом Маротти, секретарем, которого Пий взял к себе на работу всего за несколько часов до того, как его увезли в Рим [15].

Полгода Пий лежал непогребенный в Валансе, пока Спина и его окружение умоляли французские революционные власти позволить им вывезти тело. С точки зрения властей, гражданину Браски, как они называли скончавшегося папу, можно было устроить гражданские похороны во Франции [16]. Его гроб сопровождала бы простая эпитафия: «Тело Пия VI, римского папы. Молитесь за него». Возвращать его в Рим французы категорически отказывались. Для врагов мертвого папы он оставался могущественным символом. Захватив в феврале 1798 года город, французы не жалели усилий, чтобы превратить Рим в современную секулярную республику. Больше никаких пап в этом городе – ни мертвых, ни живых!

Вывести ситуацию из тупика мог только политический переворот в Париже. Так и произошло в начале ноября, когда братья Наполеон и Люсьен Бонапарты ввели правившую во Франции Директорию в заблуждение и запугиванием прекратили ее существование. К тому времени Наполеон снискал народное обожание и политическую влиятельность чередой военных успехов на континенте. Менее самонадеянного человека неудачная Египетская кампания в 1798 году заставила бы поверить, что его звезда закатилась. Но Наполеон с присущим ему самомнением во всем видел новые возможности. Устремив взор на запад, на Францию, раздираемую политическими распрями и управляемую слабыми политиками, он бросил свои войска в Египте и поспешил в Париж – захватывать власть [17]. К декабрю Наполеон и его союзники ввели новую конституцию, которая была затем переписана уже одним Наполеоном. Став первым консулом, он перестроил управление страной, возглавив ее как фактический диктатор.

Все это изменило дальнейшую судьбу мертвого тела папы. Теперь оно находилось в распоряжении правителя, собиравшегося не раздавить папскую власть, а воспользоваться ею как политическим инструментом. Перед наступлением нового, 1799 года Наполеон постановил, что Пий VI будет «похоронен с почестями, положенными персоне его ранга», «в соответствии с достоинством французской нации» [18]. Для Наполеона почести папе были равносильны почестям собственному режиму. Пия предадут земле по католическому обряду на освященном кладбище в Валансе. Но пролежит он там недолго: в 1801 году Наполеон решит эксгумировать тело и похоронить его в Риме. И снова это делалось не для папы, а в целях самого Наполеона: он готовил сделку с новым папой Пием VII, которого собирался возвести на престол святого Петра.

3 июля 1800 года Пий VII прибыл в Рим и направился прямо в базилику Святого Петра, где в мягком свете золотого и мраморного убранства опустился на колени перед главным алтарем. Пока он совершал Святое причастие, хор исполнял мотет Tu es Petrus с обращенными к Петру словами Иисуса, что тот будет камнем, на котором Он построит свою Церковь [19]. После литургии в соборе настал черед простого люда; Пий сел в карету, запряженную восьмеркой лошадей. Приехав на Пьяцца ди Монте Кавалло на Квиринальском холме, папа простер бледную длань над морем склоненных для благословения голов.

Путь сюда был очень тяжел и для народа, и для папы. Для некоторых приход французов стал концом привычного для них мира. Из стоявшего недалеко от форума монастыря Санти-Доменико-э-Систо выгнали всех монахинь, молодых и старых [20]. Те, недоуменно собрав свои пожитки, искали убежища у сестер неподалеку. По всему городу раздавалось урчание животов: власти с трудом обеспечивали горожан едой. Описывая страдания римлян, молодой священник Джузеппе Сала жаловался в дневнике: «Особенно по пятницам и по субботам мы не знаем, что будем есть… яиц и молочного почти нет. Не найти ни вяленого мяса, ни рыбы, а чтобы купить хоть чуть-чуть, нужно иметь целое состояние» [21]. Еще труднее стало в ноябре 1798 года, когда Риму грозил вторжением непрошеный освободитель, неаполитанский король Фердинанд (1759–1806; 1815–1816 гг.), поклявшийся «оживить католическую веру, положить конец беззакониям, убийствам и грабежам» [22]. После 20 дней хаоса король и его армия покинули город на кораблях Горацио Нельсона, выбитые республиканскими войсками и из Рима, и из собственной столицы [23]. Как ни грустно все было, находились римляне, способные смеяться. При бегстве Фердинанда на статуе Пасквино появилась надпись «Veni, vidi, fugi» («Пришел, увидел, убежал») – горький контраст с триумфами Юлия Цезаря [24].

К весне 1800 года Фердинанд раздавил Неаполитанскую республику и вернулся на трон. Однако изгнание Пия VII из Рима продолжалось. Новый папа, выбранный конклавом в Венеции, был спокойным, умеренным монахом-бенедиктинцем, обладателем подходящего для понтифика темперамента, увенчанного тиарой из папье-маше, драгоценности на которой появились только стараниями дам-благотворительниц с берегов венецианской лагуны. Когда Пия VII выбирали папой в венецианском соборе Сан-Джорджо-Маджоре, Наполеон и его войска сжимали клещи на горле северной Италии. Учитывая судьбу предшественника, это не сулило Пию ничего хорошего. Однако когда первый консул взял в июне 1800 года Милан, он прошагал по широкому проходу собора и, обращаясь к духовенству, заявил о своем «твердом намерении, чтобы христианская, католическая, римская вера поддерживалась в своей полноте» [25]. В отличие от пылких революционеров-якобинцев Наполеон никогда не расписывался в атеизме, однако его заявление не являлось актом христианского благочестия. Наполеон знал, что римская религия может послужить полезным политическим инструментом: «Католичество – единственная вера, – гордо сообщил он внимавшему ему духовенству, – способная даровать истинное счастье хорошо организованному обществу и укрепить основу доброго правления» [26].

Уже на следующий день корабль с Пием VII на борту отплыл из туманной гавани Венеции в Папскую область. Перспективы нового папы стали отраднее, но судьба пока не исчерпала всех испытаний. Еще не выйдя в открытые воды, корабль стал тонуть, и неумелой команде потребовалось целых 11 дней, чтобы доставить папу в Пезаро, что немного южнее, – плавание, на которое должно было бы уйти не более суток [27]. Воцарившись наконец в Риме, Пий начал понимать, на что способен Наполеон. Всего через год они вдвоем договорились о восстановлении Церкви в революционной Франции. Пий направил обаятельного эрудита, кардинала Эрколе Консальви, в Париж, где переговоры со стороны Наполеона повел учтивый хитрец Талейран [28]. Переговоры происходили по ночам, в накаленной атмосфере. Тем временем любимым способом отмечать свои достижения стал для Наполеона благодарственный молебен. На самом деле религиозная церемония служила фиговым листком, скрывавшим истинный дух наполеоновского правления, при котором раздраженные генералы обращали мало внимания на клириков и на оскверненные барельефы святых, все еще окружавших ворота Нотр-Дам [29].

За два-три года фиговый листок отвалился, подлинные желания Наполеона стали очевидны. Церковь вернулась во Францию, но он разделил кардиналов на разные – красный и черный – цвета по признаку их преданности ему самому [30]. В Риме преданность Пия наполеоновскому режиму подвергалась непрерывным испытаниям. В 1807 году поток писем требовал, чтобы он выступил против врагов Наполеона. Пий отказался, хотя узнал цену своему корреспонденту задолго до этих приказов. В 1804 году, когда Наполеон короновался императором Франции, он требовал присутствия на этой церемонии папы. Тот ринулся во Францию с более чем сотней человек свиты, но ему была предназначена сугубо вспомогательная роль [31]. Пий прождал Наполеона в соборе Нотр-Дам больше часа, а потом его попросили всего лишь миропомазать корону, которую Наполеон сам водрузил себе на голову [32]. Новый император объявил себя наследником древних цезарей, ломбардских королей и императора Священной Римской империи Карла Великого. Когда папа вернулся в Рим, Наполеон потребовал даже большего, чем осмеливались требовать все перечисленные. Отказываясь от вековой традиции взаимной выгоды, французский император теперь настаивал, чтобы Пий одобрял все подряд его действия. Тем временем он не защищал наследие Петра, позволив своим войскам вторгнуться в Папскую область. Когда Пий продолжил отвергать требования Наполеона, взбешенный император прибег к угрозам. В феврале 1808 года французские войска снова вступили в город [33]. В это время Пий сидел за своим рабочим столом в Квиринальском дворце, подписывая документы об учреждении епископатов в Бостоне, Филадельфии и Нью-Йорке.

К лету 1809 года Наполеон окончательно потерял терпение. Раз Пий отказывается с ним сотрудничать, он попросту захватит город. 10 июня французский уполномоченный сменил папский штандарт на флагштоке замка Святого Ангела на красно-бело-синий флаг [34]. Рим был объявлен «свободным городом Империи» после «столетий забвения» при папском правлении [35]. Ответным ударом папы стала смелая булла, текст которой вскоре появился на широких деревянных дверях крупных базилик города. «Время милосердия миновало», – говорилось в булле, проклинавшей всех, кто сотрудничал с новыми властями Рима [36]. Начинался список отлученных с самого Наполеона. Подтвердив тем самым свою власть, Пий вернулся к работе в Квиринальском дворце. Папа был полон решимости, но ему стало не по себе, он твердил про себя слова висящего на кресте Христа: «Consummatum est!» [37]. В ночь на 5 июля на крыше дворца послышались шаги. Внизу начался адский шум, во дворец ворвались четыре отряда французских солдат, они подняли Пия с постели, запихнули в карету и повезли на север, в наполеоновский город Савону. Вскоре кардиналов, глав религиозных организаций и тысячи ящиков с произведениями искусства отправят сначала по морю, а дальше по суше в Париж.

В день наступления нового, 1810 года Наполеон попробовал возобновить императорское вето, провозглашая, что «папы приносят клятву верности мне, как клялись Карлу Великому и его предшественникам. Объявление папой возможно только по моему согласию, как было при императорах Константинополя» [38]. Наполеон всегда ценил значение пап как блюстителей законности. Однако его дерзость выдавала полное непонимание их побуждений и стереотипа действий. Папы облекали Пепина и Карла Великого законностью, когда те защищали и расширяли наследие Петра. У Константинополя была собственная табель о рангах, но даже его императоры теряли патриаршее благословение, когда отказывали патриархам в защите их мирской власти. Что до Наполеона, то он полностью нарушил власть престола святого Петра. Хуже того, при этом предпринял наглую попытку обрести легитимность, на которую не имел права. Поступая так, он исчерпал добрую волю папы, ту самую, что могла бы предоставить ему законную власть. Без Пия Наполеон даже не мог назначать законных епископов французской церкви. Поняв, что не может принудить Пия применять папскую власть для его выгоды, Наполеон сделал вид, что ничего такого и не хотел: «Я ничего не требую от нынешнего папы, не прошу у него ни клятвы, ни даже признания аннексии Рима Францией; у меня нет в этом необходимости» [39].

* * *

Власть Наполеона в Риме не имела народной поддержки. Народ заупрямился, когда в 1811 году он назначил своего новорожденного сына номинальным главой города и провозгласил королем Римским. О настроениях, как всегда, свидетельствовал Пасквино: «Коронован маленький бастард» [40]. В более чинной атмосфере базилики Святого Петра прием тоже был ледяным: маэстро Никколо Антонио Цингарелли отказался от исполнения молебна в честь нового короля. В назначенный час собрались вельможи, зажглись свечи, но хоры собора остались пусты [41]. Гостей императора ждало неожиданное развлечение: у них на глазах полиция силой заставила Цингарелли и хористов занять места. Несмотря на ропот внизу, певцы упорно молчали. Смелых борцов римского сопротивления препроводили в замок Святого Ангела и заперли в камерах [42]. На Капитолийском холме скрыть нарастание недовольства было не так просто. Среди всех знатных дам города нашлось всего несколько, кто явился на праздничный бал при всем параде [43]. По другим случаям не появлялась на положенных местах почетная гвардия. В чиновных кабинетах звучали смехотворные отговорки: у чиновников не оказывалось полных мундиров, а без них нельзя было появляться на людях; один и вовсе сказал, что слишком занят у себя на ферме [44].

Наполеон обещал вернуть народу Рима величие его древних предков. Но и здесь он просчитался. Все началось хорошо. На роль префекта Рима он выбрал Камилла де Турнона, исполненного сочувствия и внимательности администратора 30 с небольшим лет. Однако в Риме молодой француз пал жертвой меланхолического идеализма гран-туристов. На следующий день после своего приезда он написал матери письмо, где утверждал, что намерен «засеять семенами процветания эту столь поэтичную, но столь бесплодную землю» [45]. Восхваляя античное прошлое Рима, французский режим был полон презрения к современному городу, считая его «помпезным разложившимся продуктом католической церкви» [46]. Подобно таким памятникам, как арка Тита, народ подлежал очищению от недостойных наслоений постклассических веков. Новые власти запретили римским мужчинам купаться голышом в Тибре, женщинам они и вовсе запретили там купаться [47]. Были упразднены монашеские ордена, был введен призыв в армию. Все эти меры преследовали цель покончить с леностью, которая, по мнению французов, царствовала при папах. Возможно, Турнон не мог без восторга смотреть на Римский форум, но в жителях Рима он не видел энтузиазма, отмечая, что для римлян древнее величие города – это «идея, занимающая воображение, но не касающаяся души» [48].

Строя большие планы по улучшению жизни в городе, как и по раскопкам его славного прошлого, французский режим мало чего достиг, не считая кое-какой реставрации на форуме и разбивки и обустройства садов над Пьяцца дель Пополо, на холме Пинчо [49]. Этого было мало, чтобы добиться симпатии местных жителей. Французские оккупанты изначально корили римлян за их «моральную инерцию», начав проводить ежедневные собрания с молодыми римскими проститутками [50]. Вскоре император утратит военное и политическое влияние, отличавшее его режим. В 1810 году русский царь Александр откажется, по примеру Пия VII, выполнять требования Наполеона. Он выйдет из «континентальной системы» императора и ослабит торговые ограничения, открыв русский рынок врагам Франции [51]. Скоро британцы примутся способствовать выступлениям против угнетения французами народа, священников и монашеских орденов в Португалии и Испании. В 1812 году Наполеон лишится тысяч солдат в суровую русскую зиму, когда предпримет тщетную попытку наказать непокорного царя. Спустя два года зять Наполеона объединится с его врагами в попытке стать королем Италии [52].

К лету 1815 года державы Европы сокрушили наконец Наполеона. Пия VII снова вернули в Рим. В этот раз при переезде обошлось без перегруженного корабля и неумелой команды. Он въехал в Рим в карете, которую тащили 64 местные девушки в черном [53]. Столь необычный вид транспорта символизировал народное повиновение и поклонение вернувшемуся папе. Излишний жест, потому что рядом с каретой бежали мужчины, женщины и дети, умолявшие Пия о благословении. Теперь он был не просто папа, а великий человек Европы: остался верен своим принципам, с достоинством пережил изгнание (и даже сам чинил свою сутану). После возвращения в Рим Пия VII причисляли к святым-победителям, ходившим по улицам города: он был живым мучеником, «главой Церкви и величайшим человеком столетия» [54].

Далеко не в одном Риме печатали портреты Пия и сочиняли в его честь стихи, он превращался в первого папу-икону современности. В Риме и в католических странах, например во Франции, в ход пошла идеология: мыслители развернули дебаты о том, доказывают ли недавние войны в Европе необходимость суверенитета папы. Для таких, как Жозеф де Местр, безумное, агрессивное честолюбие Наполеона было, без всякого сомнения, плодом «галликанской» идеи о том, что секулярный вождь нации должен быть и ее окончательным религиозным авторитетом. Для де Местра безопасность в мире обеспечило бы «ультрамонтанистическое» положение, при котором люди взирают на мир и на папу-пастыря, обладающего подлинным всесветным суверенитетом [55]. Другой французский теоретик, Фелисите де Ламенне, выразит это же положение формулой, почти годящейся в поговорку: «Без папы нет Церкви; без Церкви нет христианства; без христианства нет ни религии, ни общества; а значит, европейская национальная жизнь имеет единственным источником папскую власть» [56].

* * *

21 ноября 1825 года по Виа дель Корсо и окрестным улицам разнеслась весть: «Мастро Титта пересекает мост!» Эти слова свидетельствовали о том, что папская власть в Риме живет и процветает. Мастро Титта вырос в Сенигаллии, на востоке Папской области, однако в столице пап все знали, что означают его перемещения по городу. Он покинул свой дом на узкой улице напротив базилики Святого Петра, где жил с женой. Они вели тихую жизнь рядом с церковью Санта-Мария-ин-Траспонтина, где их часто видели на мессе [57]. Когда Мастро Титта шел по мосту, известному как мост Святого Ангела, ему приходилось остерегаться оскорбительных жестов и даже нападения. С рождения он носил имя Джованни Баттиста Бугатти, но римляне знали его только по прозвищу, означавшему на местном наречии «исполнитель правосудия». Если он переходит через мост, значит, жди казни; люди спешили поглазеть на казнь [58]. В тот ноябрьский день 1825 года лишить жизни предстояло Анджело Таргини и Леонидо Монтанари.

Приказ об их казни «был отдан папой без доказательств и без суда», как написано на памятнике им обоим на Пьяцца дель Пополо. Оба были молоды, всего лишь на третьем десятке, но Мастро Титта не ведал сочувствия. Свою первую казнь он наблюдал в молодости совершенно холодно, как отмечено в приписываемых ему воспоминаниях. Там рассказано о четвертовании и обезглавливании некоего Никола Джентилуччи, произведенных палачом «с прямотой и четкостью, которые проявил бы опытнейший мясник… Мне было 17 лет, и я совершенно ничего не почувствовал» [59]. Видимо, этот текст приписывается Мастро Титта ошибочно, но его тон подходит человеку, казнившему за 68 лет приблизительно 516 осужденных [60]. Толпа, собравшаяся на Пьяцца дель Пополо на казнь Таргини и Монтанари, тоже осталась равнодушной. Правда, если верить репортажам в парижских и американских газетах, римляне были разгневаны и даже напуганы хладнокровием приговоренных [61]. Подобно всем приговоренным к казни в Папской области, они получили возможность покаяться в грехах и умереть добрыми христианами. «Папа, еще очень слабый, провел часть ночи в благочестивой молитве во спасение их душ» [62]. Однако оба отказались каяться, проявив «неодолимое неверие, неслыханное в Святом городе» [63].

Эта сцена показывала возвращение папского правления во всей его полноте. К этому и должен был привести Венский конгресс, завершившийся в 1815 году. На нем главы ведущих европейских государств определили судьбу континента после более чем двух десятилетий войн, кончившихся падением Наполеона. Князь – сторонник империи, австрийский министр иностранных дел Клеменс фон Меттерних, прозванный «кучером Европы», стремился направить континент «по его прежним политическим путям» [64]. Под его руководством делегаты искали баланс сил и мира, отвергая либеральные идеи демократии и прав личности. Рим опять представлял многомудрый кардинал Консальви, вернувшийся из французского изгнания «черным кардиналом» и быстро отправленный обратно – готовить конгресс. Продолжая отстаивать позицию папы в Англии, Консальви хотел избежать антикатолического протеста и для этого избавился от своей черной сутаны. В конце концов толпы англичан приветствовали его, считая, как и папу, таким же, как они, противником Наполеона [65]. Консальви писал из Лондона Пию о поддержке со стороны принца-регента (будущего Георга IV), шутившего, что поддержка кардинала заставила его вообразить «Генриха VIII и его дочь Елизавету, преследующих его, подобно ангелам мести» [66].

Пий отклонил предложение о присоединении к «священному союзу» против демократии, секуляризма и революции, однако контрреволюция политических консерваторов пошла ему на пользу. Кроме Авиньона, Венессана и небольшой части Феррары, он вернул себе всю территорию, оторванную от «наследия Петра» в недавние годы. При этом во многих уголках Рима уцелел город более спокойных времен. Еще до завершения Венского конгресса знаменитый скульптор Антонио Канова заканчивал в своей мастерской на Виа Сан-Джакомо работу над строгим неоклассическим бюстом. Мраморная голова символизировала воцарившийся в Европе мир; на ней поверх уложенных кольцом локонов красовалась диадема. Когда бюст готовили к отправке в подарок давнему патрону и другу Кановы лорду Коудору, это воспринималось как спокойный, но многозначительный момент в восстановлении прежнего статус-кво. Миссия восстановления папского Рима во всей его полноте требовала широкого культурного обмена, в котором ключевую роль играл Канова, отправившийся в Париж после поражения Наполеона при Ватерлоо в июне 1815 года. Проследовав по следам Консальви, Канова поддержал нового короля Франции Людовика XVIII не ради территорий, а ради возвращения культурных ценностей – коллекций мраморных скульптур, картин и книг, похищенных Наполеоном из Рима. Римская партия могла рассчитывать, в частности, на помощь британцев: Георг IV помог с финансированием транспортировки, а герцог Веллингтон поддержал призыв взяться за оружие, если французы откажутся вернуть похищенное, столь дорогое сердцам иностранцев, бывавших в Риме [67].

Европейские союзники Пия VII проявят меньше энтузиазма в отношении прочих реставрационных работ в городе: пока Консальви отсутствовал, туда вернулась инквизиция, еврейское гетто и иезуиты [68]. Ко времени казни Таргини и Монтанари в Риме еще сильнее закрутили гайки. Выбранный папой после смерти Пия Лев XII (1823–1829 гг.) попытается ликвидировать в городе любые поползновения против его католического идеала. Укрепляя власть во всей Папской области, Лев убрал из управления мирян, приказал перевести все образование на латынь и принудил евреев к отказу от собственности и от прав на владение ею. В церкви Сан-Анджело-ин-Пескерия снова стали проводить еженедельную обязательную проповедь для евреев Рима [69]. На карнавале римлянам теперь запрещалось танцевать вальс [70]. Портных отлучали от церкви за шитье откровенной одежды; мужчинам запрещалось подходить слишком близко к женщинам со спины на улице [71].

Худой и бледный, Лев уже при избрании выглядел как на смертном одре. Но, к огорчению многих, умудрился провести на троне шесть долгих лет. Его более умеренному наследнику Пию VIII (1829–1830 гг.) повезло меньше. У него еще на конклаве был абсцесс на шее, и спустя полтора года он скончался [72]. Скорая кончина Пия VIII проложила путь реакционеру Григорию XVI (1831–1846 гг.), портреты которого маскировали его недуг – большую опухоль на лице, вызванную неумеренным пристрастием к нюхательному табаку. Но при всем том Григорий отличался крепким телосложением и собирался продолжить труды Льва XII. На следующий день после его избрания в феврале 1831 года римляне вроде бы показали, что всем довольны. Григорий разъезжал по городу в золоченой, обитой парчой карете и, глядя в окошко, видел море аплодирующих рук [73].

* * *

Спустя три недели похожая сцена наблюдалась в Монти, rione между холмами Квиринал и Эсквилин. Верующие бежали за папской каретой, приветствуя во весь голос Григория XVI, женщины и дети падали на колени, чтобы он их благословил, мужчины бросали в воздух шляпы. При всей отрадности происходившего снаружи Григорий, сидевший в карете, хмурился. На вторую неделю его понтификата разразилась революция в Болонье [74]. В этом главном городе северной части Папской области бунтовщики подняли трехцветный флаг и без обиняков объявили, что «светской власти папы над этой провинцией пришел конец фактически и навсегда по закону» [75]. Революционеры потребовали, чтобы папа довольствовался чисто духовной ролью, а другим итальянским государствам предложили объединиться с ними в одну нацию, освободившуюся наконец от чужеземного гнета. Жители Монти выступали за власть папы, один из них, некто Карло Руспи, даже отразил это в печатном виде. Сам папа собирался подавлять любые посягательства как на свою власть, так и на статус-кво в целом.

К печали Григория, случившееся в Болонье не являлось ни изолированным инцидентом, ни новым явлением. При Льве XII такие события, как казнь Таргини и Монтанари, вызывали серьезные всплески политического недовольства. Казалось бы, их обоих приговорили к смерти за убийство некоего Спонтини, получившего удар кинжалом в грудь через несколько минут после того, как он вошел в компании Таргини в темный переулок Сант-Андреа [76]. Рана Спонтини была серьезной, Таргини струсил и сбежал. Папские полицейские доставили раненого в аптеку Перетти [77]. Спонтини не повезло во второй раз: его врачом оказался Монтанари. К ужасу полицейских, он намеренно усугубил страдания Спонтини своими хирургическими инструментами [78]. Преступники совершили жестокое убийство и не раскаялись, ибо Спонтини был изменником дорогому их сердцу политическому делу. Под барабанный бой, возвещавший падение ножа гильотины на Пьяцца дель Пополо, оба, как утверждают, крикнули: «Я умираю верным carbonaro».

Карбонарии («угольщики») Таргини и Монтанари являлись сторонниками национальной свободы. Их судили за нападение на Спонтини, повлекшее смерть, но казнили за измену папскому государству. Быть карбонарием значило принадлежать к подпольной сети радикальных ячеек, множившихся по всей Папской области. Их склонность действовать тайно не позволяет точно определить их происхождение, как будто совпавшее с правлением Наполеона и как-то связанное с тайным обществом масонов, запрещенным в 1738 году Климентом XII (1730–1740 гг.). У карбонариев не было общего плана перемен: принадлежавшие к организации вельможи были склонны к крайнему радикализму, в отличие от землевладельцев, чиновников и военных, составлявших ее костяк [79]. Однако все они, подобно болонским революционерам, преследовали цель объединения Апеннинского полуострова в одно государство и избавления от угнетателей-иностранцев, австрийцев и французов. Все они дружно ненавидели «жирного волка» Наполеона [80]. Ирония в том, что именно привнесенные им идеи во многом разожгли их движение и питали его. Объединив под своей властью большие территории полуострова, Наполеон сначала придумал несколько республик, а уж потом провозгласил Итальянское королевство. Технически оно оставалось разделенным: на севере существовало само это королевство, на юге – департаменты Французской империи и Неаполитанское королевство; но это была уже почти объединенная Италия с одним, по сути, сувереном.

В районах Рима Колонна, Парионе, Пинья и на Марсовом поле появлялись подпольные кружки недовольных. В кафе Degli Milanesi, Nuovo и других римляне обсуждали пути достижения единства Италии, обменивались идеями и книгами с иностранными мыслителями, художниками и туристами, частыми гостями этих мест [81]. Патриоты встречались даже в цирюльне на Виа деи Греци, где святой отец Карло Билотти читал радикальные газеты в компании каретных дел мастера Саверио Педикони и бакалейщика Агостино Геринни [82]. В аптеке Spezieria della Regina на Пьяцца Полларола, к северу от Кампо-деи-Фиори, люди танцевали, спорили о реформах и жаловались на существующий режим [83]. Представления и планы были у всех самые разные, неоформленные, остро не хватало направляющей руки. В 1831 году генуэзский журналист и карбонарий Джузеппе Мадзини создаст в целях объединения своих единомышленников «Молодую Италию». Рано поумневший и решительный, Мадзини в 14 лет стал студентом университета. На середине третьего десятка он основал «Молодую Италию», мечтая о «независимой республиканской нации» [84]. Вскоре Мадзини стал представлять такую угрозу для властей, что сбежал в Марсель, затем в Швейцарию и в Лондон. Живя вдали от Апеннинского полуострова, он продолжал вдохновлять других изгнанников и координировать революционные выступления своими зажигательными письмами.

Папы давно пытались обуздать подобные движения, начавшие возникать еще на заре Просвещения. В XVIII веке Климент XII и Бенедикт XIV (1740–1758 гг.) запретили тайные общества. В 1820-х годах Пий VIII и Лев XII уже прокляли карбонариев. Многие примкнувшие к подпольным ячейкам в те годы утверждали, что прежние буллы на них не распространяются, желая перемен, но боясь нарушить закон. К 1821 году у них были все основания скрываться, так как папа Пий постановил, что общество карбонариев подлежит суровым карам «за ложное утверждение, что на них не распространяются буллы Климента XII и Бенедикта XIV» [85]. Пий разгневался, когда узнал, что их ритуалы подражают католической литургии [86]. Но главная цель запрета была политической: подавить недовольство в Папской области. Как во многих системах правосудия при «старом режиме», жесткость и здесь служила ветхим прикрытием слабости: большинство недовольных оставались неуловимыми [87]. Папа надеялся, что для остающихся на свободе отрубленные головы Таргини и Монтанари послужат грозным предостережением.

Но, взирая на Рим в 20–30-е годы XIX века, революционеры питали обоснованные надежды: восстания в таких странах, как Испания и Португалия, требовали либеральных реформ и ограничения монархической власти и добивались успеха. Летом 1830 года новая революция произошла во Франции: там отвергли наследственные династии в пользу популярной конституционной монархии. Это сильно встревожило пап. В том же году, когда Болонья восстала против Григория XIV, в находящейся неподалеку Модене тоже восстали. Под крики недовольных, требовавших свободы для Италии, монархи итальянских государств стали подстраховываться. О неустойчивости положения свидетельствовала судьба карбонария из Модены Чиро Менотти: герцог Модены Франческо IV обещал ему поддержку, но слово не сдержал, из-за чего Менотти отправился на эшафот [88]. Восстание в Модене подавили австрийцы. Они же приложили руку к неудаче реформ в Испании, Неаполитанском королевстве, в Сардинском королевстве. Король этого последнего королевства Карл Альберт поддерживал вмешательство австрийцев в дела Италии и высылал за границу таких революционеров, как Мадзини. Но к концу 1840-х годов даже он решил поддержать патриотов и откликнулся на их призыв изгнать австрийцев из Ломбардии, надеясь стать главой будущего Итальянского государства [89].

Григорий XVI был не так прозорлив – он призвал австрийцев в Папскую область для расправы с повстанцами. Этим он отвел от своей светской власти непосредственную опасность. Тем не менее в долговременной перспективе он только усугубил угрозу своему правлению. Папа не только сотрудничал с врагами патриотов, но и обнажил тот унизительный факт, что неспособен самостоятельно отстаивать свою светскую власть. Папа мог оставаться властелином в своем государстве, только пока его защищала иностранная армия.

* * *

В 1868 году для читателей миланской газеты Lo Spirito Folletto будущее Италии не вызывало сомнений: прогресс на пороге, его не остановить. На газетной карикатуре второй половины XIX века эту неодолимую силу прославляет флаг с надписями «Наука» и «Будущее» [90]. Флагом размахивает мужчина в шапке, стоящий на мчащемся поезде. Позади него изображена мощная женщина, олицетворяющая либеральные искусства. Мужчина кричит: «Уйдите, мне не остановить поезд!» Перед поездом на путях стоит папа, но он не преграда, он сам в опасности. Столкновение будет ужасным, но поезд не остановится. На голове у папы великолепная трехэтажная тиара, но под рясой видна солома. В столкновении пострадает не только он, но и ослик, тянущий повозку, и сгрудившаяся ниже верная паства.

Железная дорога появилась на карикатуре неслучайно. Григорий XVI назвал ее «дорогой в ад». Он и его советники даже отвергли сверкающую серебряную модель, присланную железнодорожной компанией, чтобы убедить его проложить рельсы. Григорий ужаснулся мысли о локомотивах, врывающихся в Папскую область с грузом буржуазных идей и недорогих товаров для его консервативных коммун и рынков [91]. Во времена Григория люди видели в поезде символ современности и прогресса. В 1868 году, когда появилась карикатура, Григорий уже давно был мертв, но папство по-прежнему противостояло современному миру. Преемник Григория, папа Пий IX, созвал в Ватиканский дворец кардиналов, епископов и глав монашеских орденов со всего мира, чтобы отразить множащиеся вызовы их века. Открывшийся в декабре 1869 года Первый Ватиканский собор станет первым вселенским католическим собором с XVI века, когда Тридентский собор обсуждал Реформацию. Вызов, перед которым стояла Церковь при Пие IX, был, возможно, даже серьезнее раскола христианства. Отцы Ватикана обращались не к реформаторским ответвлениям, а к миру, который захлестнули идеи, недружественные известной им христианской традиции и откровенно враждебные религиозному абсолютизму.

Ответом Церкви Пия IX был поток проклятий в адрес либерализма, секуляризма, натурализма, модернизма, материализма и пантеизма. Более того, к 1870 году святые отцы, собравшиеся на соборе, еще теснее сплотились вокруг папского правления. В силу «высшего апостольского авторитета», унаследованного папой у Петра, его официальные высказывания о нравственности и вере объявлялись непогрешимыми [92]. В ответ на предложение архиепископа Болоньи о том, что епископы тоже могли играть роль в определении церковной традиции, Пий кристально ясно начертал официальную позицию Церкви. «Мой престол представляет собой всю полноту первоапостольского авторитета, – провозгласил он. – Я и есть традиция» [93].

Даже до 1868 года многие римляне верили, что либеральные реформы так же неотвратимы, как мчащийся по рельсам поезд. Но то, что папа встанет на пути этих перемен, было далеко не ясно. После смерти Григория XVI в июне 1846 года многие ждали, что Пий IX возглавит перемены. Прямой и эмоциональный понтифик менее чем за месяц после избрания освободил из папских тюрем сотни политических узников. Римляне высыпали на Корсо под палящим солнцем, скандируя имя папы [94]. Кисти живописцев спешно запечатлевали этот великий разворот. Для них символом перемен был не поезд, а Пий; граверы водружали папу над людьми, чьи разбитые кандалы валялись на земле. Другие креативные умы придумывали широкие красочные плакаты с загадками: предлагалось, например, разобраться в хаосе лавровых венков, крылышек, пташек и алтарей, чтобы прочитать лозунг «Papa vero». В августе праздник продолжился в церкви Сан-Пьетро-ин-Винчоли. Там, рядом с цепями святого Петра, 51 освобожденный заключенный коленопреклоненно принимал от папы Святое причастие [95]. Стихи сочинялись сами собой, вскоре был написан целый юбилейный сонет [96].

В Рим пришла зима, но праздник не прекращался. Сотни мужчин и женщин заполнили театр Даламбера. В партере и на галерке театра около Испанской лестницы они толкались на праздничном обеде, сопровождаемом лекциями националистов; со сцены на них взирал портрет улыбающегося папы [97]. Четырьмя днями раньше Пий объявил о реформе гражданского и уголовного законодательства в Папской области – теперь поезда шли в нужную сторону. Через год после своего избрания он согласился на создание Гражданской гвардии – мера, к которой призывали либеральные националисты, отмечавшие теперь его день рождения гимном под названием «Римская Марсельеза» [98]. Когда их шумная процессия двигалась от папского дворца на Квиринале к древнему центру гражданской власти на Капитолийском холме, пропасть между папой и народом казалась полностью преодоленной.

К сентябрю 1847 года возбужденное настроение Рима достигло, казалось, угрюмых улиц Лондона, где изгнанник Мадзини сочинял в своей квартире в Блумсбери открытое письмо к папе. В пылкой и довольно высокопарной манере он просил Пия поддержать объединение Италии: «Призываю вас после стольких лет подозрений и разложения стать апостолом Вечной истины… Возненавидьте в себе царя, политика, государственного мужа… назовите Гуманизм священным плодом Всевышнего, скажите, что те, кто нарушает право народа на прогресс и на свободу ассоциаций, идут ошибочным путем… Объедините Италию, вашу страну. Мы поможем вам воздвигнуть Нацию на основании свободных народных чаяний, которые вы возглавите при жизни» [99].

Идея была не нова. В 1843 году философ и политик Винченцо Джоберти написал бестселлер об объединении Италии во главе с папой-королем [100]. Когда Пий даровал весной 1848 года конституцию и молил Бога о благословении Италии, многие итальянцы увидели в нем того либерального вождя, о котором мечтали [101].

Вопреки содержанию своего письма, Мадзини не был наивен. Через неделю после отправки своего призыва Пию он сказал другу: «Я послал папе бессмысленное письмо», от которого «у него просто разболится голова – если у него есть голова» [102]. Несмотря на все надежды народа, Мадзини знал: Пий никогда не примет роли либерально-национального короля. В самой первой энциклике папы резко осуждались поборники «нелепых заблуждений», либерализма и секуляризма. «Без сомнения, – писал Пий, – нет ничего безумнее подобного учения, ничего нечестивее или противнее разуму» [103]. В июне 1847 года римляне, заждавшиеся политических перемен, фокусировали свое раздражение на правительстве, а не на папе, крича: «Да здравствует папа, только папа Пий IX!» Но сам же Пий осудил их действия и призвал к немедленному прекращению протестов. К 1848 году книга Джоберти попала в список запрещенных [104].

В письме к эрудированному иезуиту Луиджи Тапарелли д’Адзельо Пий высказался вполне ясно: «Я не хочу делать то, чего желает Мадзини… Я не могу сделать то, чего хочет Джоберти» [105]. Пий пошел на либеральные уступки, чтобы избежать настоящей революции, целью его реформирования было только сохранение статус-кво.

Многим вокруг него казалось, что его руки принадлежат одному папе, а рот другому. 11 февраля 1849 года он ответит на призывы создать правительство без священников словами: «Не могу, не следует, не желаю их слышать» [106]. И уже на следующий день утвердит состав нового кабинета, где четверо из девяти будут мирянами. Некоторые так страшились, что он пойдет на уступки, что заранее покинули посты. Государственный секретарь Пия Томмазо Джицци подал в отставку в 1847 году, когда папа санкционировал создание Гражданской гвардии. Джицци счел безумием со стороны правителя вооружать народ, готовый к бунту. Давление нарастало со всех сторон, и понтифик уже обдумывал, не отречься ли ему, но потом решил, что единственный способ сохранить папский Рим – продолжить реформы. Он глядел на толпы под окнами Квиринальского дворца открытыми глазами, сердце его было полно решимости – и страха: «Мы знаем, куда нас хотят вести. Мы будем уступать столько, сколько позволяет наша совесть, и когда мы достигнем пределов, которые уже установили, то пусть нас режут на мелкие кусочки, мы с Божьей помощью не сделаем дальше ни одного шажка» [107].

Своих пределов Пий достиг уже весной 1848 года, когда народ требовал от него войны с Австрией. Когда в Ломбардии началась Первая война за объединение Италии, Пий объявил, что он, как папа, «никому не может объявлять войн» [108]. Его кабинет, вымаливая у него еще одну уступку, грозил коллективной отставкой. Министры забрали свои заявления об уходе, когда папа вроде бы сдал назад, пообещав «доставить им радость» [109]. Но уже на следующий день они были ошеломлены: папа отменил свое прежнее заявление, распространив по всему Риму соответствующее письмо. В новом своем письме папа опять уступит и потребует, чтобы император Австрии вывел войска. В качестве гаранта папской власти Австрия диктовала свои условия, она совершенно не была заинтересована в том, чтобы прекратить господство над Италией. Боясь долгого знойного лета в Риме с его беспорядками, Пий еще раз перетасовал правительство. К осени он назначил министром внутренних дел графа Пеллегрино Росси. Тот, холодный экономический либерал, сторонник ограниченного избирательного права, не пользовался доверием ни в массах, ни у последовательных националистов, считавших его лишенным истинного патриотизма [110]. Утром 15 ноября 1848 года газета Il Contemporaneo обвинила Росси в раздувании несуществующих проблем ради расширения своей политической поддержки [111]. В тот день его повалили ударом зонта на мраморный пол Палаты собраний во дворце Канчеллерия и прикончили, нанеся удар кинжалом в шею [112].

Назавтра в три часа дня делегация народа Рима прошла по залам Квиринальского дворца, где под угрозой пушек был осажден папа [113]. Гул толпы вокруг дворца вынудили Пия IX еще раз сформировать новый кабинет. Учрежденную им самим Гражданскую гвардию заменили швейцарские гвардейцы, и папа объявил себя пленником. Не прошло и десяти дней, как пленник бежал, переодевшись обыкновенным священником и надев большие темные очки [114]. Вечером в пятницу 24 ноября Пий покинул Рим через ворота Порта-Сан-Джованни и направился в Неаполитанское королевство, в Гаэту.

* * *

К весне 1849 года Caffè dei Crociferi было известно как «черное кафе»: его посещали священники и другие враги революции. Для тех, кто потягивал там аперитив или играл в шахматы, даже шум фонтана Треви не мог заглушить раздававшиеся снаружи крики: «Да здравствует Красная Республика! Смерть попам – оружие, деньги, война!» [115]. Однако вечером 1 апреля политические взгляды завсегдатаев кафе как будто изменились. Один из них, взобравшись на столик, за которым перед этим сидел с рюмкой, громко прославлял великую Римскую республику, провозглашенную 9 февраля 1849 года [116]. В тот февральский день генуэзский агитатор Мадзини получил римское гражданство. К тому моменту, когда священник слез со столика, этот гражданин уже заправлял в городе как член триумвирата.

У себя во Флоренции Мадзини получил потрясающую короткую телеграмму: «Рим республика. Приезжай» [117]. В марте республика начала войну с Австрией, Первую войну за объединение Италии. Мадзини с удовольствием предложил папе исполнять в Риме периферийную роль: управлять католической церковью как одним из религиозных учреждений. Тем временем толпа грозила поджечь штаб-квартиру инквизиторов в базилике Санта-Мария-сопра-Минерва [118]. Пасхальные праздники прошли без папы, на базилике Святого Петра засиял трехцветный крест [119]. Была провозглашена свобода вероисповедания и печати, образование секуляризировано, собственность Церкви передана крестьянам. Конная статуя Марка Аврелия на Капитолийском холме украсилась трехцветным флагом, на Пьяцца дель Пополо притащили ветки и соорудили из них огненное Дерево свободы.

Однако, вопреки видимости, от папы отвернулись не все. Священника в Caffè dei Crociferi принудили к проповеди в пользу республики, пригрозив избить. В конце апреля в Трастевере убили священнослужителя за осуждение нового режима [120]. Многие ждали возвращения папы, что не мешало им желать реформ. После бегства Пия в Гаэту зимой 1848 года остатки его правительства отправились на юг в тщетной попытке его вернуть. Однако на выборах 1849 года голосов многих сторонников папы не будет слышно, так как Пий из своего убежища назвал выборы незаконными и пригрозил отлучить всех, кто примет в них участие [121]. Теперь во дворце Канчеллерия заседало правительство, состоящее из врачей, профессоров, коммерсантов, юристов и писателей. Снаружи дворец защищали баррикады из разломанных карет римских кардиналов [122].

Для Мадзини это был новый Рим, народный город. Но значение папы для католиков всего мира никуда не делось. В испанских кортесах один политик предостерег, что устранение Пия приведет чуть ли не к «крушению европейской цивилизации», и сказал, что «необходимо, чтобы римский владыка вернулся в Рим, иначе не устоит ни один камень» [123]. 30 марта 1849 года в дело вступили представители Неаполя, Испании, Франции и Австрии, встретившиеся в Гаэте с беглой папской курией для обсуждения способов возвращения Пия в Рим. Французский посол следил, чтобы в комнате Пия в Квиринальском дворце не гас свет. Президент Второй республики Луи-Наполеон (1848–1870 гг.) согласился, чтобы папу вернули в Рим его подданные.

25 апреля десятитысячная французская армия высадилась в Чевитавеккье, чтобы сломить республику. У ее командиров не было сомнения, что они справятся с молодым римским государством. Но уже через два дня их перспективы выглядели далеко не так радужно: город затопили толпы, кричавшие: «Он пришел, он пришел!» [124]. В город въехал на белом коне недавно избранный главнокомандующим республики Джузеппе Гарибальди во главе «дикарского вида воинов в конических шляпах с черным оперением, с изможденными пыльными лицами, с клочковатыми бородами» [125]. К 29 апреля они подняли Рим в ружье. Святыня у всех была теперь одна – республика. Гарибальди выгнал монахинь из ренессансной обители в саду Вилла-Ланте на холме Яникул, построенной Джулио Романо, чтобы устроить там военную базу стратегического значения [126]. На куполе базилики Святого Петра появился наблюдательный пункт; в палаццо Корсини на берегу Тибра расположились войска [127]. Через день французы нанесли удар, столкнувшись у подножия холма с заслоном из жителей Трастевере. Разношерстным республиканским силам удалось оттеснить французов обратно к морю.

Зная, что римляне не смогут долго сражаться, Мадзини прибег к дипломатии. Риму нужно было позаботиться о раненых и вернуть невредимыми пленных. Когда власти отвергли его предложение, Мадзини попробовал соблазнить их 50 тысячами сигар, завернутых в купюры [128]. Французы все равно готовились к возобновлению боев. Республиканцы Рима проявили стойкость, женщины призывали матерей и жен по всей Италии вдохновлять мужчин на бой. Рядом с церквями собирались средства на войну [129]. Когда 1 июня 1849 года французы начали осаду, собранные средства были переданы княгине Тривульцио Бельджойозо, наследнице и стороннице Мадзини, вернувшейся из французской ссылки, чтобы возглавить римские госпитали [130]. Городские возчики доставляли туда раненых из окопов, вырытых под началом харизматичного карбонария-виноторговца Анджело Брунетти. Дородный Брунетти, любовно прозванный сiceruacchio («толстощекий» на римском диалекте), в свое время агитировал римлян за папу Пия. Теперь он призывал их защищать республику и снабжал бойцов выпивкой. Помощь оказывали и иностранцы, такие как американская журналистка Маргарет Фуллер [131], которая заведовала одним из госпиталей. Скульптор Уильям Уэтмор Стори периодически снабжал медиков мороженым [132].

Целый месяц солдаты Гарибальди держались на одной отваге, но даже их стойкость не могла соревноваться с пушечной пальбой. В первые дни июля они ушли из Рима в сторону безопасного Сан-Марино. Гарибальди провозгласил: «Где мы, там и будет Рим!» [133]. С республикой было временно покончено, но появился новый путь. В дни авиньонского папства папы говорили нечто похожее: «Ubi papa ibi Roma» («Рим создали понтифики»). Убедившись, что его положение и власть полностью восстановлены, Пий IX вернулся 12 апреля 1850 года в Рим. Совершенно седой понтифик завладел Римом под слабые аплодисменты, то было жалкое эхо той радости, с какой встречали в 1815 году Пия VII. Вернулся старый режим, но секуляризацию итальянского государства было уже не остановить. За неделю до возвращения папы папский нунций в Сардинском королевстве со скандалом покинул суд, так как правительство запретило церковные трибуналы [134]. В Риме австрийский дипломат граф Мориц Эстерхази испытывал сильную растерянность. Римляне – как сторонники, так и противники Пия – не верили, что его возвращение положит конец курсу перемен [135]. Сам папа сознавал, что гарантией его власти теперь служит только иностранная вооруженная сила, и в отчаянии спрашивал Эстерхази: «В чьих я сегодня руках?» И сам отвечал: «В руках французов» [136].

* * *

Пий IX стал последним папой, которому бросали с римских балконов цветы, ради которого толпы шли к Квиринальскому дворцу, криками призывая его появляться и говорить [137]. Больше, чем любой его предшественник, Пий превратился в икону. По мере роста поддержки свободолюбивого национального духа он становился тотемом перемен, хотя сам отчаянно старался ограничить их размах. Даже когда он прятался в Гаэте, некоторые его французские сторонники наивно верили, что он продолжит либерализацию Рима, и планировали перебросить его на нейтральную территорию, где папа был бы «полностью свободен от влияния кардиналов» [138]. Но Пий уже сознавал горькую реальность: частичной модернизации не бывает, абсолютная религиозная монархия не может сосуществовать с либеральным демократическим государством. Сведение роли католической иерархии к сугубо религиозной тоже было неприемлемо. Пий был «наследником Петра, римским понтификом, владыкой всего мира и истинным викарием Христа» [139]. В этом качестве он мог быть подданным только самого Бога.

К 1850 году Пий служил уже символом не реформ, а непримиримости. Кляня «судорогу революции» и «манию модернизации», он приказал своим сотрудникам перевезти все его имущество из Квиринальского дворца в Ватиканский [140]. Светские полномочия в значительной степени перешли к государственному секретарю кардиналу Джакомо Антонелли, вычистившему из правительства либералов, мирян и священников, принимавших модернизацию. Старый порядок обеспечивался присутствием французских войск. Летом 1854 года на площади Бокка делла Верита за убийство министра внутренних дел Пеллегрино Росси был обезглавлен 28-летний скульптор Санте Константини [141]. Вспоминая в связи с этим те дни, когда он активнее участвовал в политике, Пий не скрыл своих чувств: «Не будем говорить о временах, которым уже не вернуться!» [142].

Отвернувшись от мирских дел, Пий погрузился в духовный труд Церкви, заботясь о том, чтобы все новые епископы были ультрамонтанами, сторонниками власти папы [143]. Ни один понтифик до него не произвел столько новых святых. Утром 8 декабря 1854 года он провозгласил новую догму под артиллерийские залпы в замке Святого Ангела и под звон колоколов на всех колокольнях Рима [144]. В присутствии 50 кардиналов и 150 епископов Пий превратил традиционное верование о врожденной безгрешности Марии в официальное учение, обязательное для всех католиков. Простирая свою длань в дальние края, он перестроил церковную иерархию Ирландии и назначил епископов в новые епархии Америки, где благодаря иммиграции из Европы быстро росло католическое население. Количество священников в Северной Америке подскочило с 700 до 6000, поэтому Пий создал в Риме колледж для их подготовки. В 1859 году колледж находился на Виа дель Умилта, неподалеку от того кафе, где десятилетие назад священника заставили поносить папское правление [145]. По всему Риму Пий щедро финансировал реставрацию старейших христианских памятников города, чтобы подчеркнуть долговечность Римской церкви и сберечь то, что осталось с лучших, давно минувших времен [146].

К несчастью для Пия, отход от сугубо политических дел не отвлек от него пристальное внимание мира. В 1846 году сонет, прочитанный на причастии в Сан-Пьетро-ин-Винколи, был воспринят протестующими либералами как признак либерализма Пия. Спустя десять с небольшим лет судьба мальчика, жившего при этой церкви, послужит символом невыносимой жесткости папы. Семилетний Эдгардо Мортара жил при тамошнем колледже и учился в школе латеранских каноников-августинцев, старинного монашеского ордена. В белой рясе, капе и шапочке Мортара походил, должно быть, на миниатюрного папу, когда французский журналист Луи Вейо заметил его на экскурсии учащихся в базилике Святого Петра. В тот день 1859 года Мортара казался одним из мальчиков в одинаковой одежде, приведенных в собор наставниками. Но на самом деле он был не такой, как все. Указывая на него, французский епископ, спутник Вейо, воскликнул: «Вот он, знаменитость, так занимающая всю Европу!» [147]. Вскоре Мортара обретет бессмертие, запечатленный в печати и на полотнах. На картине Даниэля Морица Оппенгейма он изображен в совсем простой белой одежде, его уводят от падающей в обморок матери папская полиция, священник, монах и монахиня. На самом деле Мортара начинал свой путь в Рим без всякой свиты. Ее присутствие на картине Оппенгейма символизирует душный надзор со стороны католической церкви и в особенности самого Пия IX.

Папа, отсутствовавший в тот злосчастный день (на картине Оппенгейма его тоже нет), сыграл в судьбе мальчика роковую роль. История начиналась вдали от Рима, на улицах Болоньи, тихим июньским вечером 1858 года [148]. В квартире еврейской семьи Мортара было тихо, дети спали, когда 23-летняя служанка услышала стук во входную дверь и пошла открывать. Хозяина не было дома, и она выпроводила гостей. Но те вломились через черный ход, и тогда хозяйка Анны, Марианна Мортара, поняла, в чем дело. Когда полиция велела ей назвать имена всех ее детей, она затряслась от ужаса. Ее муж Момоло Мортара, вернувшись домой, ответил на все вопросы. Имя Эдгардо было подчеркнуто в списке, и его подняли с постели. Вытолкнув Анну и детей из комнаты, командир папских карабинеров нанес Момоло ужасный удар: «Ваш сын Эдгардо окрещен, у меня приказ его забрать» [149]. Христианка Анна окрестила Эдгардо, когда казалось, что мальчик при смерти. В Болонье, городе Папской области, закон запрещал евреям растить христианина. Ночью двое полицейских стерегли Эдгардо, когда он сидел, ложился, ходил по нужде. Семья Мортара, вся в слезах и мольбах, вроде бы придумала, как обойти закон. Следующим вечером глава семьи побывал у инквизитора Гаэтано Флетти, но тот спокойно объяснил ему, что все старания напрасны. Семью Мортара заверили, что ей не о чем беспокоиться, все законы соблюдены [150]. Более того, их сын отправится в Рим, где будет жить под опекой самого папы.

Когда известие о судьбе Эдгардо просочилось с Апеннинского полуострова, во многих уголках мира схватились за голову. В британской газете Spectator предположили, что закон истолкован неверно: «Прецедентам и примерам несть числа, так почему Пий не отпускает мальчика?» [151]. На Иберийском полуострове Diario Spagnol была не так уклончива, назвав случившееся «похищением и преступлением» [152]. В 1859 году британский посланник в Ватикане Одо Расселл потребовал, чтобы папа дал аудиенцию сэру Мозесу Монтефьоре, британскому лорду-еврею. Монтефьоре представил доклад с предположением, что Эдгардо был крещен с нарушением католического канонического права, а потому его крещение не имеет силы. Доклад был составлен в терминах церковного права, тем не менее Антонелли ответил, что дело не подлежит обсуждению [153]. В некоторых католических кругах поступок Пия объявят геройским, «величайшим зрелищем нравственности, когда-либо подаренным миру», хоть и «неожиданным подарком для врагов Церкви» [154]. В Италии это дело стало лакомым кусочком для поборников национальной независимости, продвигавших секуляризацию. В Сардинском королевстве премьер-министр Камилло Бенсо, граф де Кавур, пришел в ужас. Взоры всего мира были прикованы теперь к душераздирающему делу, символизировавшему наихудшие анахронизмы папской светской власти. Даже посол Франции, протектор Пия, заговорил о том, чтобы забрать мальчика и передать его Кавуру [155].

Сам Луи-Наполеон (уже ставший к тому времени Наполеоном III) рвал и метал. Но даже для него у Пия был один ответ: «Не могу».

«Все правительства Старого и Нового Света сговорились, чтобы отнять у меня, у Христа и у Его Церкви душу этого дитяти… Но я не сожалею о сделанном ради него, для спасения души, стоившей Крови Христовой. Напротив, я все решительно подтверждаю» [156].

Как всемирный пастырь Пий отказывался отворачиваться от души Эдгардо Мортаро, а как папа-властелин проводил в жизнь законы Папской области.

В какой-то момент казалось, что от судьбы маленького мальчика зависит судьба всей Италии. Дело национального объединения теперь возглавляло Сардинское королевство, как самое сильное государство полуострова. Король Виктор Эммануил II добивался кое-каких успехов при поддержке решительного националиста Кавура. Однако даже союзу итальянских государств не удавалось освободить полуостров от власти чужестранцев без помощи извне. К 1850 году Австрия оккупировала Тоскану и Апостольские делегации, а французы нависали над Римом. Но летом 1858 года баланс сил наконец изменился, так как французы согласились выступить вместе с Сардинским королевством против австрийцев. Виктор Эммануил видел в войне способ объединить Италию, а Франция надеялась таким способом потеснить свою соперницу Австрию и, как предполагал Наполеон III, сильно урезать Папскую область и способность папы чинить ему козни. Сардинское королевство забрало у Австрии Ломбардию, после чего французы ушли. Теперь знамя национального объединения подхватил Гарибальди, снова появившийся на сцене со своими «альпийскими охотниками». Они вытеснили австрийцев из Варезо и Комо. Далее силы националистов захватили Тоскану, Парму, Модену, Реджо и папские территории Болонью, Феррару, Умбрию, Марке, Беневенто и Понтекорво. К 1860 году Гарибальди захватил и южное Королевство обеих Сицилий. К 1861 году Италия уже была королевством, хотя папа еще владел Римом и его окрестностями. Виктор Эммануил, казалось, предоставил Пия IX его судьбе, когда, невзирая на него, объявил Рим своей столицей.

* * *

Обращаясь в 1868 году к кардиналу Антонелли, американский поэт Генри Уодсворт Лонгфелло был сентиментален. «В Риме, – сказал он, – как будто остановились часы». Антонелли с долей облегчения согласился: «Так и есть, и слава Богу» [157]. Может показаться, что папская власть была уверена в себе. Постановление 1870 года о папской непогрешимости было составлено именно в таком духе. Но даже несколькими годами раньше упадок папской власти становился все яснее. Когда Пий повторил в «Списке заблуждений» 1864 года прежние обвинения в адрес современных идей, правительство Франции попросту отказалось публиковать этот документ [158]. Вскоре гаранты светской власти папы отступили еще дальше. На следующий день после официального опубликования буллы Pastor aeternus о непогрешимости папы французы объявили войну германскому государству Пруссия. В первые недели августа 1870 года их войска ушли из Рима [159]. Осенью, когда итальянские силы приближались к Риму, город защищали одни зуавы – верующие католики из разных стран, съехавшиеся в Рим сражаться за идею полуторатысячелетней давности.

Загнанный в угол Пий все еще отказывался от компромисса. Когда итальянское правительство попыталось добиться мирного вступления в Рим в обмен на дипломатический иммунитет и государственную поддержку папства, Пий обозвал его «не ведающим веры клубком гадюк из засыпанных известкой могил» [160]. Виктору Эммануилу взбешенный папа заявил: «Вам никогда не вступить в Рим» [161]. В 5 часов 15 минут утра 20 сентября итальянские войска приступили к обстрелу стены Аврелиана. Пий IX начал свой день как обычно, во дворце рядом с базиликой Святого Петра. В 7 часов утра он молча прошел в капеллу Паолина для мессы [162]. Из-за пролетавших над собором снарядов почти не были слышны негромкие колокола капеллы. Затем, перейдя в свою библиотеку, папа произнес для дипломатов длинный задумчивый монолог о том, что, как всегда происходило в его понтификат, меняющийся мир ополчился на Пия IX. От примерно 40 попаданий в минуту быстро рухнули стены возле северных ворот Порта-Пиа. Донесение об этом принесли в библиотеку, и Пий удалился подписывать капитуляцию. Вопреки его пророчествам, наследие Петра не устояло.

Для националистов то был момент чистой радости, римляне заворачивали своих младенцев в трехцветный флаг. «Те, кто только что управлял Римом железной рукой, почти поголовно в плену, укрылись в замке Святого Ангела или ждут на площади Святого Петра» [163]. Войска единой Италии нанесли поражение папскому городу, символу всего, что они мечтали изменить. Объявив себя пленником итальянского государства, Пий сохранял в Ватикане свой тотемический статус. Он отказывался признать Рим столицей Италии и не покидал Ватикан. За Леонинской стеной, окружающей базилику Святого Петра и дворец, вокруг папы собрались его чиновники. Оттуда Пий продолжит свое правление как непреклонный символ традиции. По ту сторону стены торжествовали римляне, разоружавшие зуавов и распевавшие патриотические песни.

Когда шум утих, перед городом встали новые дилеммы. Риму предстояло переопределить себя уже без пап, которые более 1500 лет формировали его жизнь, самую его материю. Впереди был сложный, усеянный ловушками путь. Даже завладевая городом, итальянский режим тщательно отбирал символы своих праздников и атак. В то решающее утро стены проломили в полусотне метров от Порта-Пиа, чтобы не повредить ворота работы Микеланджело. Возвратившись назавтра, чтобы воспроизвести события для фотографов, итальянские военные поменяли мишень. Пока прославленный фотограф Фрателли д’Алессандри запечатлевал обочины, артиллеристы развернули свои орудия в сторону декораций, возведенных год назад для праздника светской власти Пия IX.

11

Повесть о двух городах: Рим и Ватикан

Когда летом 1943 года на город обрушились бомбы, люди не верили своим глазам. Мужчины спешно возводили кирпичные стены вокруг колонн Траяна и Марка Аврелия. С Капитолийского холма эвакуировали конную статую Марка Аврелия. Бушевала мировая война, не обошедшая стороной и Италию, но Рим до сих пор оставался цел. С 1870 года город был столицей итальянского государства. Его короли и премьер-министры потратили миллионы лир на создание новой национальной мифологии средствами его монументов и улиц. Но и по прошествии 70 с лишним лет многие римляне по-прежнему считали себя народом папского города. В 1943 году они верили, что присутствие в Риме папы защитит его от атак [1].

19 июля римлян жестоко отрезвили. Для союзников, американцев и англичан, их вождем являлся Бенито Муссолини (1922–1943 гг.), а не папа Пий XII (1939–1958 гг.). Муссолини был фашистским главарем, втянувшим Италию в войну, развязанную нацистской Германией. Союзники в любом случае не собирались относиться к Риму по-особенному из-за Святого престола. Даже когда Муссолини был арестован и король Виктор Эммануил III (1900–1946 гг.) перешел на сторону союзников, призывы уберечь Рим как место уникальной значимости воспринимались ими с настороженностью, особенно если исходили от папы. Пий XII, сам уроженец Рима, просил пощадить Рим, умоляя президента Рузвельта «спасти наш возлюбленный Рим от разрушения» [2]. Помощник президента Гарри Хопкинс, выходец из Айовы и откровенный человек, был настроен скептически, он опасался, как бы «не разверзся ад», если американцы узнают, что уступки были сделаны под давлением папы [3].

В конце концов в тот день на любимый папой Рим упало 9125 бомб. Союзники целились в металлургический завод, в сортировочную станцию и в аэродром, но их бомбы разили без разбора. Одна эта бомбардировка стоила жизни 1500 мирным жителям. Был разрушен рабочий район Сан-Лоренцо. По жестокой иронии судьбы рухнула и древняя базилика Сан-Лоренцо-фуори-ле-Мура на месте погребения дьякона, зажаренного живьем властями Римской империи за то, что он помогал бедным. Узнав о трагедии 19 июля, Пий XII покинул Ватикан, чтобы благословить выживших и погибших. Его белоснежная сутана обагрилась кровью, когда он пробирался «среди дымящихся развалин сгоревших домов, под которыми были погребены более 500 жертв» [4]. Стоя перед хмурой толпой, папа раскинул в благословении руки, и фигура его уподобилась белоснежному распятию.

Не прошло и недели после посещения Пием Сан-Лоренцо, как Муссолини заточили в тюрьму. Он был свергнут в результате голосования в собственном фашистском Большом совете и вскоре после этого арестован по приказу короля [5]. Гитлер был ошеломлен тем, что фашисты Рима «растаяли, как снег на солнце» [6]. Нацисты еще освободят Муссолини и поставят его главой марионеточного государства в Сало на озере Гарда, на севере Ломбардии. После этого они восстановят в Риме фашистскую власть. Итальянский генерал Пьетро Бадольо попытался, подобно Пию, защитить столицу, в августе 1943 года объявив Рим демилитаризованным, «открытым» городом. Но его усилия не увенчались успехом. Нацисты ринулись на юг, осуществляя операцию «Аларих», названную по имени короля готов, захватившего Рим в 410 году. 9 сентября Бадольо бросил город на произвол судьбы, промчавшись по Виа Тибуртина следом за королем, ехавшим в зеленом «фиате» [7]. Битва за Рим началась на следующий день у Порта-Сан-Пауло, откуда уходил из города навстречу смерти святой Павел. Младшие офицеры и штатские противостояли нацистской артиллерии в героическом, но безуспешном бою. «У нас кончились боеприпасы. Делайте сами что сможете, парни», – якобы сказал один офицер [8]. Впервые двери базилики Святого Петра остались закрытыми при свете дня. Как записала в своем дневнике монахиня-американка, мать Мария, «на улицах лилась кровь» [9].

Выше, на Виа Венето, нацистский генерал Курт Мельцер проводил время в роскошных покоях Hotel Excelsior с выпивкой, едой и женщинами. Опьяненный властью, он девять месяцев пробудет «абсолютным хозяином» полутора миллионов горожан Рима [10]. Мужчин и женщин хватали на улицах, нацисты врывались в квартиры. День и ночь шли аресты и конфискации. В грязных камерах тюрьмы Regina Coeli арестованные ждали депортации, многие – смерти. Угодивший туда журналист Паоло Монелли писал о терроре, устроенном Мельцером: «Он командовал, запрещал, подавлял» [11].

Летом 1943 года папа Пий XII вышел к народу. В ноябре, когда четыре бомбы упали на Ватикан, народ хлынул к папе. В куполе базилики Святого Петра разлетелись стекла, была разбомблена радиостанция Ватикана. Нацистская пропаганда поспешила ткнуть пальцем в «англо-американских варваров». Но народ Рима знал, что к чему. Он собрался на площади перед собором, где Пий появился в окне своей библиотеки, чтобы слушать голос народа. Следующей весной, когда немцы еще оставались в городе, Пий вышел на балкон и предстал перед толпой из нескольких десятков тысяч человек. Разъяренный бомбежками, голодом и нацистскими облавами, народ требовал аудиенции у папы. По словам одной женщины, папа был единственной святыней и утешением для людей, толпившихся под крышей изогнутой колоннады Бернини. «Немецкие солдаты патрулировали границу, словно показывая, как близко мы подошли к черте, где кончается мир и начинается притесняемый город» [12].

Неизменное значение папы для римлян могло в то время показаться странным для чужаков. Как и король, Пий XII и его предшественник Пий XI (1922–1939 гг.) тесно сотрудничали с Муссолини. В 1933 году, когда Пий XII был еще государственным секретарем Ватикана, эти двое сговорились с Гитлером о заключении конкордата. Но еще до бегства короля Виктора Эммануила III немецкий дипломат Эрнст фон Вайцзеккер заявлял, что «в данный момент папа – нравственный король Рима» [13]. В то время было бы легко «создать папское государство под его властью» [14]. Но удержать папу у власти было бы трудно, так как, несмотря на признание папы святым отцом, ожидания, приоритеты и принципы мира, в котором он жил, находились в процессе коренного изменения. С концом Второй мировой войны умерла и рожденная при Рисорджименто монархия: 2 июня 1946 года Италия большинством в 54 % проголосовала за превращение в республику. Для таких людей, как политик-социалист Пьетро Ненни, это был протест против всего «старого режима». Он говорил, что отдал голос «не только против Квиринала, но и против Ватикана» [15].

Нравилось это Ненни или нет, папство выжило. Его существование зависело от принципов, имевших отношение не к народовластию, а к вечному и божественному. При стремительных переменах в обществе папы по-прежнему пользовались уважением и любовью людей как вселенские пастыри. В 1870 году итальянский король лишил Пия IX (1846–1878 гг.) его традиционной политической власти. Но к 1945 году папа остался в Риме единственным монархом [16].

* * *

Даже в 1870 году присутствие папы сильно давило на город, особенно с точки зрения короля Виктора Эммануила II (1861–1878 гг.). Символическое значение города как престола империи и центра христианства послужило причиной сделать его итальянской столицей. Размышляя об этом выборе, величавый премьер-министр короля Кавур называл Рим «единственным городом Италии, не имеющим сугубо городской памяти; вся история Рима со времен цезарей по сей день – это история города, значение которого простирается далеко за его пределы» [17]. Через свои маленькие овальные очки Кавур издали взирал на Рим, «судьба которого – быть столицей великого государства» [18]. До своей смерти в 1861 году Кавур так и не побывает в Риме. Когда туда пожаловал Виктор Эммануил II, реальность Рима не соответствовала представлению короля о нем. Занимая свою столицу на Новый год в 1870 году, король якобы произнес: «И это все?» [19]. Он планировал церемонию пышного въезда, но Тибр как раз вышел из берегов, и улицы Рима залило зловонной водой.

Как ни разочаровал Рим Виктора Эммануила, вскоре покажется, что Рим способен затмить самого короля. Воинственный министр Франческо Криспи, будущий премьер, жаловался, что «король Сардинии для Рима слишком мелок». Мечтая о лидере, чья весомость будет соответствовать городу, Криспи заявлял: «Рим, столица мира, достойна быть престолом великой монархии или папства». Героическая борьба за объединение Италии завершилась, и теперь Виктору Эммануилу нелегко было утвердиться в городе, до такой степени перегруженном символикой. К тому же в Риме все еще были привязаны к папе, по-прежнему называвшему себя пленником своего дворца при базилике Святого Петра. Ситуация была настолько щекотливой, что король даже отказывался поселиться в Квиринальском дворце. Как главная резиденция папы-монарха то было очевидное жилище короля, вот только папа отказывался отдавать ключи от него. По закону о гарантиях от 1871 года ему были предложены Латеранский и Ватиканский дворцы, а также почести и свобода действий в его церковной ипостаси [20]. Пий категорически отверг это предложение, делавшее его подданным итальянского государства с его законами; его действия в качестве главы христианской церкви не могли зависеть от прихотей сомнительного светского правителя. Взбешенный требованием отдать Квиринальский дворец, папа напоминал, что даже похитители, присланные Наполеоном Бонапартом, не дерзнули попросить, чтобы их впустили через парадный вход [21]. Король, в свою очередь, отказывался вселяться в Квиринал как завоеватель. По словам его премьер-министра Джованни Ланца, Виктор Эммануил находил саму «мысль о жизни во дворце, оспариваемом папой, отталкивающей… и предпочел бы поселиться в своем охотничьем шатре» [22].

Националисты рисуют Рим 20 сентября 1870 года как город, полный ликующих толп и трехцветных флагов, однако итальянский король хорошо понимал, что взятие Рима произошло не по требованию народа. Даже в более широком итальянском контексте по вопросу о захвате папской столицы существовали разногласия. В доме Витторио Шалоя, будущего профессора и сенатора, а тогда еще подростка, бурно радовались. А вот вся семья писателя, журналиста и политика Филиппо Крисполти лила слезы [23]. Британский посланник Х. Кларк-Джервуаз писал, что «наблюдал много примеров, когда праздновали от страха, когда толпа силой принуждала жителей устраивать иллюминацию и вывешивать итальянские флаги» [24]. Некоторые знатоки предполагают, что в Риме вряд ли набиралось так уж много пламенных националистов, прятавших у себя запрещенный трехцветный флаг. Папский зуав Патрик О’Клери явно пристрастен, но все же он утверждал, что в Рим свезли для ликования «чернь из других городов Италии» [25].

Но даже если это и было преувеличением, в некоторых кварталах материализовались худшие страхи Виктора Эммануила: нашлись римляне, посчитавшие его действия постыдным переворотом. Вечером 20 сентября римский князь Витторио Эммануэле Массимо вывел в дневнике полные презрения строки: «Четверг, 20-е. День, который навсегда запомнится Риму и останется унижением для итальянской армии короля Виктора Эммануила, который из желания отобрать его у папы под смехотворным предлогом превращения в столицу Италии устроил для всего мира спектакль осмотра города – столицы не только Италии, но и всего мира, который шесть часов обстреливали войска католического короля, а тот, пойдя войной на веру, силой отнял Рим у его суверена, с которым даже не находился в состоянии войны» [26].

Не имея возможности претендовать на династическую, а тем более на абсолютную, богоданную власть, правительство Виктора Эммануила пыталось получить народный мандат на захват Рима [27]. Встревоженный безразличием жителей города, премьер-министр Ланца предложил бесплатно привезти в Рим избирателей со всей Италии [28]. В конце концов итальянское правительство одержало громкую победу, получив примерно 80 % голосов избирателей [29].

Борьба за единство нации наконец завершилась, и правительство занялось еще более крупным проектом. При провозглашении Итальянского королевства в 1861 году популярнейший политик Массимо д’Адзельо смело заявил: «Мы создали Италию, теперь мы должны создать итальянцев» [30]. Задача была не из легких. В разных областях полуострова говорили на настолько разных диалектах, что некоторые из них звучали как разные языки. Хлынувшие в Рим строители говорили на трех языках: лингва франка применялся на работе, родной итальянский – в быту, какая-никакая латынь – в воскресенье в церкви [31]. При этом римляне знали, в чем заключаются их разногласия с новой властью: о пьемонтцах говорили, что они расхаживают по городу с «видом конквистадоров» [32]. Напряжение усилилось, когда за один год население города увеличилось с 226 022 до 244 484 человек. Раздражение усиливалось из-за необузданной спекуляции недвижимостью. Поэт Габриэле Д’Аннунцио назвал быстрое хаотичное строительство в Риме «битвой за прибыль», оружием в которой были «кирка, мастерок и вероломство» [33]. Правительственные учреждения и чиновники занимали дворцы, а семьям римлян приходилось ютиться на заброшенных сеновалах [34].

Бедные римляне и раньше жили в тени пышных резиденций, но новые хозяева зданий не могли оправдать свое господство родством со старинными римскими династиями или с христианскими мучениками. Новому режиму требовались для замазывания трещин собственные жития святых. В сентябре 1870 года был учрежден специальный комитет по «расширению и украшению столицы»; в феврале следующего года министров правительства стали переводить из их временных кабинетов во Флоренции в Рим [35]. Прежде чем у Рима появится новая история, власти должны были покончить с символами папского правления. Не желая напрямую тягаться с викарием Христа, правительство Виктора Эммануила и его сына Умберто I сосредоточилось на признаках светской власти Святого престола. Начался снос папских фортификаций, вроде крепостной башни Павла III на Капитолийском холме [36]. Новые правительственные учреждения вселялись в кабинеты папского государства по процедуре формальной конфискации. В июне 1633 года инквизиторы папы Урбана VIII судили Галилея в Санта-Мария-сопра-Минерва. Теперь там на весь срок секулярного режима расположилось министерство финансов [37]. Появлялись и новые административные кварталы: министр финансов Квинтино Селла заложил целый новый район Città Alta на достойном удалении от старого города, на Квиринальском холме. Гораздо ближе к Ватикану, в тени замка Святого Ангела, выросло новое здание Верховного суда из белоснежного травертина. Великолепные карнизы, балюстрады и скульптуры Дворца юстиции были выполнены в ренессансном стиле, обожаемом папами, только теперь этот стиль провозглашал новую светскую власть.

На площади за судом стоял теперь святой Рисорджименто – упитанная фигура Кавура, запечатленного в бессмертной бронзе. За рекой, на холме Яникул, воздвигли конную статую Гарибальди. Взор этого искателя приключений был обращен в сторону базилики Святого Петра, как будто он продолжал дело Рисорджименто. Даже на мосту Кавура, связавшем окрестности собора с остальным Римом, аллегории победы показывали городу лавровые венки, а на Ватиканский холм направляли пушки. На соседних улицах из могил выкуривали призраки бывших противников пап: когда к северо-востоку от Борго закладывали новый жилой район Прати, на уличных указателях появились имена Арнольда Брешианского и Кола ди Риенцо. Совсем как в папском Риме, жители столицы становились куда большими героями уже после смерти. Хотя при жизни Криспи считал короля Виктора Эммануила «слишком мелким» для Рима, после смерти в 1878 году монарх превратился в весьма значимую фигуру. Некоторые из главных памятников Рима были обращены на службу этой новой важной идее. Короля похоронили в Пантеоне, некогда бывшем храмом всех богов, а при поздней Античности превращенном в церковь. Снаружи под треугольным постаментом выгравировали: «ВИКТОР ЭММАНУИЛ II ОТЕЦ НАЦИИ». Так историю первого короля современной Италии соединили с великим прошлым Римской империи и папства, сделав Виктора Эммануила апофеозом пышной легенды.

Сын и наследник Виктора Эммануила, Умберто I, придумал еще более сильный ход: предложил похоронить отца под самым куполом Пантеона, по примеру расположения могилы святого Петра в его базилике [38]. Спор по этому вопросу выиграет преемник Пия IX, Лев XIII. Но не прошло и двух лет, как не менее смелое заявление о величии покойного короля получило материальное воплощение на южном склоне Капитолийского холма. Оттуда вывезли груды земли вместе с обломками средневековых и ренессансных построек, чтобы расчистить место для дерзкого памятника Виктору Эммануилу. Врезавшийся в древний холм позади церкви Ара Коэли, Витториано представляет собой огромный замысловатый храм из белого мрамора. Под комплексом из лестниц и колесниц, которыми правят крылатые виктории, громоздится конная статуя короля, кажущаяся непомерно большой даже в сравнении со всем остальным. Писатель Примо Леви выражал надежду, что Витториано станет воплощением итальянской нации в ее столице, «алтарем новой религии», у подножия которого «Рим ощутит себя итальянским, а Италия – римской… Это будет храм Юпитера, храм святого Петра» [39].

Предсказанию Леви при всей его поэтичности не суждено было сбыться. Ныне мало кто отдает Витториано пальму первенства перед базиликой Святого Петра. Даже пока он строился, некоторые наблюдатели высказывали неуверенность. Приглашенный на стройку ученый Эдоардо Содерини был куда больше пленен открывавшимися оттуда видами. «Взгляните на святого Петра!» – вскричал он [40]. Это сооружение стало «вечным критерием для сравнений» и показало, что «политический идеал никогда не достигнет того, чего достиг и продолжает достигать идеал религиозный» [41]. Для Королевства Италия борьба за идею Рима была проиграна, едва начавшись, даже несмотря на крушение символов старого режима. Папа Пий IX умрет, так и не перестав считать себя пленником, менее чем через три недели после смерти Виктора Эммануила. Но толпа в базилике Святого Петра, скорбевшая по папе, втрое превышала численностью группу, собравшуюся в Пантеоне хоронить короля [42].

* * *

«Папизм – монстр с руками сатанинской власти и с силой, дотягивающейся до дальних краев земли» [43]. Это подпись к иллюстрации, на которой осьминог в папской тиаре протягивает щупальца с надписями «невежество», «суеверие», «тирания», «диверсия», чтобы душить «общественные деньги», «государственное образование», «законность» и американский флаг. Так была проиллюстрирована книга Иеремии Краули с не менее изобличительным названием «Папа. Глава белых рабовладельцев. Верховный жрец интриг». Послание было понятным: католики США подчинены вредоносной общемировой власти [44]. В конце XIX века в Америке разгорелась отраженная в этой карикатуре бурная полемика: там боялись, что иммигранты-католики – участники папского заговора по покорению США [45]. Положение папы, безусловно, волновало католическое население Америки. Во время папского бегства в Гаэту в 1850 году американская католическая пресса изображала папу подобием Христа и утверждала, что «осанны ныне уступают место крикам сбитых с толку толп „Распни его, распни его!“» [46]. Диаспора выросла до нескольких миллионов за счет итальянцев, ринувшихся в Северную и Южную Америку между 1870 и 1910 годами. В свою очередь, американские либералы радовались тому, что Рим возрождается как сердце свободолюбивой нации [47]. На их взгляд, к католикам США следовало относиться с некоторым подозрением как к подданным папы, утверждающего, что он наделен светской властью свыше. Эта позиция не ограничивалась Америкой. Молодой Вудро Вильсон восхищенно смотрел на Германию, где канцлер Отто фон Бисмарк вел суровую борьбу с папским влиянием [48]. В Мексике либералы запретили «иезуитов, рожденных за границей», а из Швейцарии выгнали верного папе епископа-ультрамонтана [49].

Страхи таких людей, как Краули, вызывают удивление, если знать об истинном положении папы – лишенного светской власти и запершегося в своем дворце в Ватикане. Когда Италия захватила Рим, громко запротестовал Эквадор. Зоркий взор его президента Габриэля Гарсия Морено пронзал современные идеи насквозь, он относился к ним с таким же презрением, как Пий IX. Морено сочинял письма в поддержку папы и подписывал законы, учитывавшие папское учение. Но это были редкие дружеские акции маленькой далекой страны [50]. Даже в самом Риме присутствие папы ощущалось все меньше. Когда наследник Пия Лев XIII объявил 1900 год Святым годом, большую литургию служили за закрытыми дверями. Вокруг Церкви выросли метафорические стены, возведенные Пием и его наследниками, чтобы отразить волны перемен, захлестывавшие современный мир. Когда некоторые американские католики стали либерально трактовать доктрину Церкви в надежде привлекать и обращать протестантов, Лев отправил кардиналу Балтимора Джеймсу Гиббонсу недвусмысленное порицание [51]. Его наследник Пий X (1903–1914 гг.) предпримет более решительные меры для борьбы с модернизацией Церкви. Выходец из австрийского в то время Венето, из крестьянской семьи, он называл себя «непреклонным до мозга костей» [52]. В миссии обуздания перемен его поддерживал государственный секретарь Рафаэль Мерри дель Валь, глубоко набожный и представительный с виду кардинал испано-ирландского происхождения. При помощи «шпионов» его заместителя монсеньора Умберто Бениньи они вынюхивали и вычищали людей с современными взглядами в Ватикане, университетах, семинариях, на церковных кафедрах.

К 1913 году, когда вышла книга Краули, папы занимали в современном мире оборонительные позиции, говорить об их влиянии уже не приходилось. Однако консерватизм пап не означал, что они отказались от своей всемирной миссии. Многие страны Европы отказывались от вмешательства в религиозные дела во имя секуляризации, благодаря чему папы могли усилить контроль за жизнью Церкви [53]. В 1875 году Пий IX отказался отмечать Святой год в Риме из-за «нечестивости, распространения скандалов… падения нравов и опрокидывания божеских и человеческих прав» по вине итальянских властей [54]. Он призывал ни больше ни меньше к отказу от независимого государства и к возрождению «социального царства Христа» [55]. Католикам всего мира приказывалось прибегать в этой борьбе к духовному оружию: к вере в Непорочное зачатие и в главу и покровителя Святого семейства Иосифа Обручника. По случаю объявленного преемником Пия IX, Львом XIII, Святого года в 1900 году в Рим съехались 350 тысяч паломников, чтобы поддержать 90-летнего понтифика в «сложное и тревожное время» [56]. Лев повторит призывы предшественника к духовной войне, множа энциклики, которые будут публиковать по всему миру. Вспомнив сражение при Лепанто в 1571 году, он призвал верующих повторить победу католического флота, для чего читать молитву по четкам… Позднее Пий X продолжит настаивать на роли пап как вселенских Святых Отцов, утверждая, что только у христианства есть «все, что помогает прогрессу истинной цивилизации» [57].

Духовное оружие не слишком устрашило мировые державы. Однако вера простых людей оставалась огромной сферой, пригодной для влияния [58]. В 1910 году в мире насчитывался приблизительно 291 миллион католиков, 65 % из которых проживало в Европе [59]. Папа оставался верховным авторитетом в области веры, в согласии с которой строила свою каждодневную жизнь огромная часть населения планеты. Он мог снискать любовь верующих, разрешив близкие народу виды поклонения. Когда одна парижская монахиня призналась, что Богородица велела ей делать «чудодейственные пряжки», только папа мог санкционировать их изготовление и продажу миллионам верующих [60]. Некоторые официально насаждаемые виды благочестия имели отчетливое политическое звучание, как, например, явления Девы Марии трем крестьянским детям в португальской Фатиме. Когда папа Пий XI признал в 1930 году эти явления, он узаконил историю – в нее верили миллионы паломников – с проклятиями в адрес коммунистической революции в России из уст самого Господа [61].

Более того, оставаясь «пленниками Ватикана», папы по-прежнему вмешивались в общественную жизнь. В конце XIX века последствия промышленной революции принудили Льва XIII к яркому выступлению. В 1891 году он выпустил энциклику Rerum Novarum об условиях жизни и труда рабочего класса. К тому времени механизация промышленного производства распространилась из Британии на европейский континент, много ирландских и итальянских католиков работало на заводах Британии и Америки. В Италии развитие индустрии еще только начиналось, но в 90-х годах XIX века ремесленное производство во многих северных городах уже переросло в фабричное [62]. В Риме ход перемен был медленнее, но это не значило, что рабочие жили в довольстве. На археологических раскопках на Палатинском холме и на форуме землекопы бросали заступы, как только возникала угроза снижения их зарплаты [63]. За Тибром, на государственной табачной фабрике на Пьяцца Мастаи, только 50 рабочих из тысячи доживали до преклонных лет [64]. В разгар борьбы за объединение страны женщины с этой фабрики устроили марш на Капитолийский холм и захватили ее директора, внедрявшего технологию, которая угрожала сокращением рабочих мест [65]. Гонка за наживой и урбанизация ухудшали жизнь беднейших слоев, поэтому папа выступил как против эксплуатации, так и против радикальных новых идеологий, таких как марксизм, предрекавший войну классов, заявляя, что его «принуждает возвысить голос первоапостольский статус» [66].

Постепенно Лев и его наследники начинали привыкать к тому, что современное государство никуда не денется, и стали переносить внимание на совмещение его структур с христианством. При своем упрямом религиозном консерватизме Пий X мало-помалу принимал новый политический порядок. Еще будучи венецианским епископом, он приветствовал короля и королеву Италии, которых Пий IX знать не хотел. Тот запретил католикам голосовать на выборах и вообще иметь дело с итальянским государством, которое отказывался признавать. В 1905 году Пий X окончательно отменил этот запрет. Годом раньше крайнее крыло Итальянской социалистической партии (PSI) устроило всеобщую забастовку, казавшуюся репетицией настоящей революции [67]. Пий надеялся, что католики проголосуют за «силы порядка», отвергнув «подрывных» кандидатов [68]. Но некоторые католики пошли дальше, пожелав тоже включиться в политику, и папа отказался одобрить новый центр католического влияния. Вместе со многими верующими он возлагал надежды на Джованни Джолитти, прагматичного авторитарного центриста, узнаваемого по закрученным усам и галстуку-бабочке; он пять раз будет становиться премьер-министром. Джолитти поддерживал разделение Церкви и государства из уважения к принципам националистов, но при этом проводил политику, ориентированную на консервативных избирателей-католиков; он разрешил религиозное образование в школах, противился разводам и вел войну с мусульманской Ливией, которую многие воспринимали как Крестовый поход [69].

Некоторое время этот неформальный альянс работал. Джолитти выигрывал много голосов католиков, интересы Церкви были под защитой [70]. Однако в 1914 году и папа, и Джолитти оказались бессильны, когда Италия приняла самое важное доселе решение. Тогда в июле началась мировая война с участием союзницы Италии, Австро-Венгрии. Джолитти поспешил заявить, что любая позиция, кроме нейтралитета, станет для молодой страны катастрофой. С его точки зрения, Италия была еще «слабым, формирующимся организмом» [71]. В конце лета 1914 года к нему присоединился новый папа, Бенедикт XV. Прозванный в Ватикане «малышом», этот низкорослый знатный генуэзец начал сдержанно призывать к миру [72]. Голоса этих двух деятелей присоединились к хору простых итальянцев, не желавших новой смуты и кровопролития. Но в марте Джолитти ушел с поста, а его преемник Антонио Саландра стал смещаться в сторону участия в войне. Австрия не советовалась с Италией, развязывая конфликт с Сербией, поэтому у Италии не было обязательства защищать союзницу. Весной 1915 года Австрия начала переговоры с Италией по этому вопросу. За одним столом Саландра торговался с Австрией из-за цены итальянского нейтралитета, а за другим обсуждал, каким будет приз, если Италия поддержит Британию и Францию. В мае 1915 года союз с Австро-Венгрией и Германией был объявлен несуществующим. Италия вступала в Первую мировую войну на стороне Антанты.

На улицах Рима зазвучали воинственные кличи. Поэт, оратор и журналист Габриэль д’Аннунцио выступил на Капитолийском холме [73]. Взойдя по лестнице Дворца сенаторов, перед статуей Марка Аврелия, Д’Аннунцио предстал пророком, чей час наконец пробил. Раньше он был непоследователен и эмоционален в политике. Но в тот весенний день обрушил на завороженную толпу шквал захватывающей риторики. В ней было место и военным победам цезарей, и героизму Джузеппе Гарибальди. Его голос громыхал над собравшимися, вещая о том, что участие Италии в Первой мировой войне станет возвышенным апофеозом Рисорджименто.

Вскоре тысячи итальянцев станут карабкаться по крутым склонам Альп в густой снегопад, грудью ловя сплошной рой австрийских пуль. Италия воевала, невзирая на нейтралитет Святого престола. Папа Бенедикт, по-прежнему затворник базилики Святого Петра, упрямо призывал к миру. Засыпая противоборствующие стороны посланиями, он требовал от них ослабить противостояние, обменяться пленными, искать справедливое решение территориальных проблем. Некоторые одобряли усилия папы, называя его «Письмо о мире» (август 1917 г.) «выдающимся дипломатическим и мировым событием» [74]. Президент США Вудро Вильсон слушал папу уважительно, но в конце концов посчитал его сугубо духовным лидером [75]. В итоге все, от кого зависело решение, проигнорировали инициативы Бенедикта. Ведущие державы мира больше не считались с политическим влиянием папы. Хуже того, кое-где к нему теперь относились с подозрением. В связи с настойчивыми призывами к восстановлению Папской области некоторые опасались, что Бенедикту требуется всего лишь место за столом переговоров. Италия вступила в войну по договору, полностью исключавшему понтифика из мирных переговоров [76]. Центральные державы – Германия, Австро-Венгрия, Болгария и Османская империя – тоже сомневались в нейтралитете папы. Некоторые считали, что Бенедикт по традиции тяготеет к католической Франции. В разгар раздиравшей Европу войны казалось, что в политическом плане страх перед папским спрутом лишил самого папу всякой власти.

* * *

Многие римляне будут приветствовать в ноябре 1918 года победу Антанты. На Пьяцца Венеция старик помогал своим внукам карабкаться на трофейные австрийские пушки. Но совсем недалеко оттуда, на Корсо Витторио Эммануэле, настроение было менее праздничным. В палаццо Массимо-алле-Колонне престарелый князь Витторио Эммануэле Массимо ссорился со своей невесткой. Несмотря на победу Антанты, он отказывался вывесить на фасаде итальянский флаг. Его невестка Элеонора Бранкаччио умоляла свекра передумать. Тем вечером непреклонный князь записал в дневнике: «…мы возражали, ведь мы никогда этого не делали» [77]. Его решение отражало странное положение, создавшееся в Риме. Для князя Массимо и других членов «черной аристократии» римский вопрос все еще оставался нерешенным. Папе было отказано в суверенитете, и ничто из того, что повидал старый князь за последние полвека, не могло убедить его в легитимности национального режима.

До Первой мировой войны и после нее неудовольствие политическими силами в Риме ощущалось далеко не только в среде старой папской знати. Центр власти Италии резко осуждала миланская социалистическая газета «Avanti!»[18]. Для ее велеречивого главного редактора Бенито Муссолини Рим служил источником «заражения национальной политической жизни… городом-вампиром, сосущим кровь нации» [78]. Констатируя, что «рыба гниет с головы, Италия – с Рима», один из националистических авторов позволял себе еще более разящие умозаключения [79]. Политики полуострова занимали резко противоположные позиции, но всех сближало недовольство правительством. Взрыв гнева произошел из-за того, что в кровавой купели Первой мировой так и не случилось крещения новой нации. В январе 1919 года премьер-министр военного времени Витторио Орландо принял участие в Парижской мирной конференции как «премьер Победы», но так и не добрался до Зеркального зала Версаля, чтобы подписать летом того же года мирный договор [80]. Не сумев удовлетворить как союзников, так и требования сделать Далмацию и Фиуме итальянскими, он в разгар переговоров не выдержал и расплакался [81]. В Версаль отправился уже новый премьер-министр – Франческо Нитти. В Риме подписанное им соглашение окрестили «хромой победой». За этой пренебрежительной оценкой стоял Габриэле Д’Аннунцио, увидевший в происходившем удобный момент. Увлекая за собой разочарованных военных и националистов, он сделал то, на что не осмеливались Орландо и Нитти: на 15 месяцев захватил Фиуме, для которой написал конституцию, где руководящим законом государства был назван «культ музыки» [82]. Пытаясь ограничить влияние Д’Аннунцио, Нитти предложил ему работу, но получил отказ. Сам Нитти менее чем через год был вынужден подать в отставку.

В Риме неизменным оставалось одно: Святой престол занимал папа. Во время войны Бенедикт отказывался покидать город, даже когда Испания предлагала ему безопасность во дворце Эль-Эскориал [83]. Папа был предан городу, хотя война высвечивала всю неуклюжесть его положения в Риме. Почта приходила на Ватиканский холм с опозданием, часто уже пройдя итальянскую цензуру [84]. Что еще хуже, дипломатические отношения папы попали в зависимость от государственной политики. В 1916 году, когда итальянское правительство решило наказать Австрию за бомбардировку Венеции, было реквизировано здание австрийского посольства при Святом престоле в палаццо Венеция – ренессансном дворце, построенном по большей части папой Павлом II [85]. Поговаривали о конфискации папского Немецкого колледжа на периферии папского анклава в Ватикане [86].

Однако тема светского суверенитета пап ушла в тень, заслоненная еще более серьезными политическими осложнениями. Из-за экономических трудностей в Италии росла поддержка социализма. В 1919 году партия PSI открыто продекларировала свое намерение произвести «насильственный захват власти рабочими» и установить «диктатуру пролетариата» [87]. На полуострове не прекращались бурные протесты и забастовки, людей подбивали осквернять национальный флаг. Даже участники социалистического движения оценивали ситуацию как «красный кошмар» и «гражданскую войну» [88]. Такой оказалась радикальная альтернатива политическому прагматизму Джолитти с его консервативными поклонами католицизму. Еще до войны социалисты хвастались, что подстрекают многих к секуляризму, свободной любви и самоубийству [89]. Между 1901 и 1910 годами количество итальянцев, называвших себя неверующими, подскочило от 36 до 874 тысяч человек. Находясь у власти, Джолитти пытался помешать росту влияния PSI увеличением зарплат и объявлением воскресенья выходным днем. Но в 1919 году на всеобщих выборах верх взяли социалисты, и стало ясно, что он потерпел поражение.

На муниципальных выборах в следующем году социалисты пришли к власти в Северной и Центральной Италии. Когда над ратушей ренессансного города Феррары взвился красный флаг, папа Бенедикт XV не на шутку встревожился. Даже его осторожный предшественник Пий X боролся с социалистической угрозой, не только позволяя католикам голосовать, но и поддерживая инициативы мирян по помощи беднякам под эгидой «Католического действия» [90]. Отменив запрет Пия X на католические политические партии, Бенедикт пошел дальше. Он одобрил создание католической Народной партии (PPI) во главе с деятельным сицилийским священником и политическим активистом Луиджи Стурцо [91]. На выборах 1919 года PPI ждал успех. Под руководством Стурцо она образовала вторую по численности фракцию правительства после социалистов [92].

В парламентских дебатах в палаццо Монтечиторио сходились социалисты и соратники Стурцо, но на улицах Италии тех и других ждал уже гораздо более грозный враг. Возмущенный нейтральной позицией социалистов в отношении начала Первой мировой войны, журналист Бенито Муссолини покинул свой пост в «Avanti!» и сделал первые шаги по созданию итальянского фашистского движения. Вернувшись после увольнения к своей сожительнице Рашель и маленькому ребенку, Муссолини объявил: «У меня нет ни гроша… Нас ждет трудная жизнь… Я решил выступить за вступление Италии в войну» [93]. К концу 1914 года он уже выпускал с этой целью собственную газету Il Popolo d’Italia[19]. Ее первые полосы взывали к народу: «Настало время действовать!» [94]. В 1915 году Муссолини призвали в армию, но в 1917 году он вернулся за редакторский стол: был ранен на передовой 40 осколками разорвавшегося снаряда. В последующие годы он сколотит готовую к насилию антисоциалистическую группу фашистов Fasci di combattimento. Собравшись в одном из залов Милана в 1919 году, они поклялись в преданности «только Италии и родине», а также в лютой ненависти к социализму и действующему итальянскому режиму [95]. При этом Муссолини бесстыдно спекулировал на слабости правительства и на подвигах романтических националистов Д‘Аннунцио в Фиуме. Его отряды быстро росли: на первом собрании присутствовало всего 100 человек, к весне 1921 года численность фашистов достигла 187 588 человек [96]. Как идеология ожесточенного действия, фашизм недолго мог довольствоваться сходками в арендованных залах. На севере Италии молодые squadristi, чернорубашечники, врывались в деревни и города, обстреливали и забрасывали гранатами учреждения, нападали на местных политиков с дубинками и кинжалами, даже колотили их вяленой треской – это была кампания неприкрытого запугивания и войны с социализмом.

Даже Муссолини не вполне контролировал членов своего движения, что не мешало ему подстрекать их из здания редакции Il Popolo d’Italia в Милане. Казалось бы, итальянское правительство, наблюдая из Рима за происходящим на севере, должно было дрожать от страха. Однако даже прагматичный Джолитти вскоре посчитал фашистов полезным политическим инструментом. К весне 1921 года в правительстве в Риме уже заседали 35 фашистов. Они составляли ядро Национального блока, правой коалиции, созданной Джолитти для борьбы с экспансией социализма.

Распространения фашистского движения на итальянскую столицу долго ждать не пришлось. В ноябре 1921 года по улицам Рима маршировали 30 тысяч фашистов. Они собрались в Риме на свой общенациональный съезд, местом проведения которого стало огромное круглое захоронение, известное как мавзолей Августа. Одна их группа, не успев еще уйти с вокзала Термини, записала на свой счет первую гражданскую жертву, 17-летнего железнодорожного рабочего Гульельмо Фаринетти, убитого прямо на рабочем месте [97]. Стычки участились, когда чернорубашечники дошли до рабочего района Сан-Лоренцо. Для фашистов социалистический квартал был «подлежащей удалению раковой опухолью» [98]. Они бесчинствовали, ставя целью запугать всех вокруг. Одного римского ветерана жестоко избили, когда он не приподнял шляпу в знак приветствия проходивших мимо фашистов [99]. К ужасу многих, итальянское правительство было уже бессильно. Джолитти заключил с Муссолини пакт, и перспективы сопротивления не улучшились, когда в июле премьер-министром стал вместо него Иваноэ Бономи. В августе Муссолини согласился попридержать своих чернорубашечников, но на съезде в ноябре официально отказался от этого соглашения [100]. По утверждению Бономи, любая попытка контролировать фашистов привела бы к дальнейшему кровопролитию в Риме.

Муссолини уверял Бономи, что его планы вполне скромны. «Фашизм еще так провинциален, – говорил он, – что не может победить древнюю душу Рима» [101]. Возможно, в Риме Муссолини не хватало ревностных сторонников, но город был крайне важен для его планов. Когда его группа стала в 1921 году политической партией, ее символом сделалась древнеримская фасция – тугой пучок прутьев, из которого торчал топор [102]. Муссолини называл фашистов законными наследниками граждан имперского города. В конце октября 1922 года они устроили поход на Рим. Путь фашистам преградили несколько сот итальянских полицейских; примерно 40 тысяч плохо вооруженных людей приехали на ворованных машинах и встали лагерем в пригороде, под ливнем. Итальянские военные, имевшие приказ «защищать Рим до последней капли крови», возили им еду [103]. Уверенные, что эта партия несет закон и порядок, многие государственные учреждения открыто поддержали переворот. Немного раньше в том же году один священник в Венето жаловался, что полиция спелась с фашистами, «разъезжает с ними в грузовиках, горланит их гимны, ест и пьет в их компании» [104]. Полмиллиона итальянских рабочих вступили в фашистские профсоюзы.

Существовали и смелые силы сопротивления. В 1922 году была организована большая забастовка протеста. Однако фашисты уже победили в сражении за Италию, Муссолини оставалось только зафиксировать свою победу. Когда Джолитти и другие либералы попытались отразить опасность, было уже поздно. 28 октября очередной премьер-министр, Луиджи Факта, предпринял последнюю отчаянную попытку остановить фашистов. В 9 часов утра он ждал звонка короля Виктора Эммануила III, который подтвердил бы, что Рим официально находится в осажденном состоянии [105]. Но звонок так и не поступил. К тому времени даже король спасовал перед фашистами. За пару недель до этого его мать принимала заговорщиков во главе с Муссолини на семейной приморской вилле в лигурийской Бордигере [106]. Факта сначала в это не поверил, а потом подал в отставку. Антонио Саландра отклонил предложение короля сформировать правительство. Тогда король Италии обратился к Муссолини. Снова главарь фашистов всех обыграл. Ведь еще в сентябре он разглагольствовал о намерении фашистов «сделать Рим городом нашего духа… бьющимся сердцем, мобилизующим духом имперской Италии наших грез» [107].

* * *

Победители-чернорубашечники вступили в столицу, распевая официальный гимн фашистской партии Giovinezza («Молодость») со словами о том, что спасение народу несет только фашизм. Из своего дворца Святого Петра новый папа Пий XI наблюдал, как Риму навязывают новое кредо. Кардинал Пьетро Гаспарри, его государственный секретарь, направил послу Бельгии при Святом престоле письмо с предложением не торопиться: «Дадим ему несколько месяцев, а потом будем судить об этом мастерски проведенном революционном государственном перевороте» [108]. В приватной беседе на первом месяце власти Муссолини Пий XI тоже продемонстрировал склонность к прагматизму. Открытого восхваления Муссолини следовало избегать, но и открытой критики тоже. Круглые очочки нового папы выдавали его подноготную ученого, но кроме того Пий обладал выдержкой и твердым представлением о реальной политике. Родившись, как и Пий Х, в Ломбардии-Венеции, когда там хозяйничала Австрия, он любил подниматься в горы и утверждал, что «стоит преодолеть страх – и это становится лучшим занятием для души и тела» [109]. Будущий папа доказал свою смелость, когда Бенедикт XV отправил его с миссией в Польшу, где он не покинул Варшаву во время наступления Красной армии в 1920 году. Такое же хладнокровие он сохранил и тогда, когда в Рим хлынули фашисты. Это было главное, ведь «необходимо было защитить интересы многих» [110].

Сначала было мало надежды, что интересы папы соблюдет человек, чьи приспешники заставляли священников пить касторовое масло. Сам Муссолини сравнивал духовенство с «черными микробами», заражающими умы молодежи [111]. В какой-то момент он даже призвал папу убраться из Рима [112]. Но, делая из Рима мощный символ, он использовал католическую религию как сильный политический инструмент. В своей первой речи премьер-министра он поразил слушателей словами о помощи свыше [113]. Еще в 1920 году он объяснял в письме к Д’Аннунцио, что «католицизм можно использовать как одну из величайших сил для мирового продвижения Италии» [114]. Выступая перед жителями Удине, он повторил слова папы Льва Великого, назвав Церковь наследницей «той империи, которую раздвигали до дальних краев света консульские легионы Рима» [115]. Придя к власти, Муссолини стал прибегать к религиозной терминологии для укрепления и легитимации своего режима. На выставке в честь фашистской революции (1932–1934 гг.) в Риме среди экспонатов был окровавленный платок – Муссолини вытирался им после одного из покушений на его жизнь [116]. Над храмом, воздвигнутым в честь фашистских «мучеников», красовалось огромное распятие [117].

Отношения между Церковью и фашистским государством начались в самые первые дни режима. Поскольку Святой престол по-прежнему отказывался признавать итальянское государство, в дело вступил иезуит средних лет, тайный агент, имевший задание установить связь между двумя сторонами. На протяжении всего фашистского правления отец Пьетро Таччи-Вентури сновал между кабинетом Муссолини и дворцом папы, кладя на стол премьер-министра самые разные вопросы, касавшиеся как модных магазинов, так и католичества в Швеции, борделей в Риме и женских купальников [118]. В дискуссиях с папой Муссолини корчил из себя сторонника Церкви и религиозного образования в школах. Еще до конца 1922 года он приказал вывесить во всех государственных учреждениях распятия [119]. В 1929 году Муссолини предпринял свой величайший шаг в роли защитника католической веры: решил римский вопрос, преподнеся папе суверенитет над новым государством. Городом-государством Ватикан объявлялся кусок земли площадью 440 тысяч квадратных метров, тянувшийся от площади перед базиликой Святого Петра за собор и вверх, на Ватиканский холм. Не Папская область, но надежды на нее папы уже давно оставили. Теперь епископ Рима обретал «подлинный, достойный папы суверенитет со свободой и независимостью не только действенными, но и видными всем» [120]. Государство Ватикан приобретало также суверенитет и полные права собственности над экстратерриториальными объектами: базиликами Сан-Джованни-ин-Латерано, Санта-Мария-Маджоре, Сан-Паоло-фуори-ле-Мура и другими местами культа. Площадь Святого Петра объявлялась прилегающей к Ватикану – находящейся в его управлении, но патрулируемой итальянской полицией.

Латеранский договор с Муссолини обещал папам исполнение их воли также и за колоннадой Бернини: итальянское государство обязывалось препятствовать любым поползновениям на «священный характер» Рима [121]. Вскоре пакт папы и Муссолини получил материальное подтверждение на улицах города. Все 30-е годы Муссолини поощрял оргию сносов и строек, имевшую цель преобразовать ключевые точки Рима. Тысячи семей переселялись в новостройки на периферии, названные borgate, а от их прежних домов оставалась одна пыль [122]. При этом особо символические элементы древнего и папского Рима перестраивались в откровенно фашистском стиле. Прямая дорога к Колизею от Пьяцца Венеция (где расположилась штаб-квартира Муссолини), Виа дель Имперо, стала артерией триумфа нового имперского режима. На этой улице, уставленной фигурами великих цезарей, устраивались празднества, в которых завоевание Муссолини Эфиопии (1935–1937 гг.) уравнивалось с победами Древнего Рима [123]. Чуть дальше к северу Муссолини впишет себя в долгую историю Римской церкви. Виа делла Кончилиационе, где были стерты века средневековой, ренессансной и барочной архитектуры, соединила город Ватикан и город Рим. Новая улица с изящными современными обелисками позволила увидеть базилику Святого Петра в свете ее обновленного величия. Но улица не столько возвеличивала ее как религиозный символ, сколько подавала как выигранный фашистским режимом приз. На окраине города выросла церковь, ставшая архитектурной доминантой для EUR – образцового фашистского квартала, который Муссолини задумал предъявить миру на всемирной вставке в Риме в 1942 году (запланированной, но не состоявшейся), давшей кварталу свое имя.

К весне 1938 года стало ясно, что фашизм нарушил священный характер города. В мае папа от отвращения к событиям в Риме переехал в свою виллу в Кастель-Гандольфо. Муссолини пытался купить его молчание, ведь режим легитимизировало даже молчаливое согласие с ним папы. Даже после того, как Муссолини сделался диктатором, у понтифика оставалось кое-какое влияние: он не скрывал, что многие католики призывают его осудить фашистский режим [124]. На праздник Воздвижения Креста Господня в 1938 году Пий не смог не выразить свой ужас из-за того, что в Риме «воздвигнут другой крест и это не Крест Христов» [125]. Нацистский фюрер Адольф Гитлер прибыл в Рим с такой многочисленной делегацией, что понадобились специальные поезда. Фашистские власти благоговейно сопровождали ее через полуостров. И вот теперь Рим заполонили флаги со свастикой. Разукрасив монументы вдоль Виа дель Имперо, Муссолини подчеркивал уникальную роль города как фашистской столицы. Но перед штаб-квартирой Муссолини немцев ждал вовсе не такой пышный прием. Ночью на стене появилась надпись: «Рим получает отбросы рейха: флагштоки, треноги и полицию» [126].

В месяцы после визита Гитлера в Риме зазвучали новые встревоженные голоса, так как Муссолини ввел расистские законы против итальянских евреев. В попытке заручиться согласием папы он заверил его, что «обращение с евреями будет не хуже, чем то, которым их века и века подвергали папы» [127]. Эти обещания служили слабым утешением для евреев Рима, вышедших из гетто в 1870 году. К тому же быстро проявилась их лживость. Церковь и ее учреждения по-прежнему были пропитаны антисемитизмом, исключением из которого веками было только то, что антисемитские законы не распространялись на иудеев, принимавших католичество. Но Муссолини эту оговорку отменил. Для него «настало время итальянцам объявить себя открытыми расистами» [128]. Некоторые ближайшие соратники Муссолини придут в ужас от этой перемены. Так отнесется к этому, например, его бывшая любовница Маргарита Грассини Сарфатти. Сразу после соответствующего объявления она потрясенно пишет в письме: «Ты знаешь, что с нами произошло! Я католичка, оба наших ребенка тоже, оба они в браке с католиками, и их дети – католики, тем не менее я сама, мой муж и наши дети считаются евреями» [129]. Сарфатти указывала, что их теперь «обвиняют в самых ужасных грехах», чем обесценивают давнюю преданность семьи фашизму и славную геройскую смерть на войне ее 17-летнего сына» [130].

В конце января 1939 года Пий XI достиг крайней точки. Поздней ночью он собственноручно написал у себя в кабинете текст с осуждением фашистского режима [131]. Он писал, что Муссолини громогласно признал суверенитет папы, но до Карла Великого ему далеко. Раньше папы часто заключали сделки с правителями, желавшими папских милостей, но после циничного поведения Наполеона этому пришел конец. К тому же никто еще не требовал от пап благословить политическую идеологию, саму бывшую религией, покушаясь тем самым на образовательную миссию Церкви и на роль папы как общемирового пастыря. Латеранские соглашения сделали Пия XI юридически независимым, но теперь в коридорах папской власти завелись фашистские шпионы. Менее чем через две недели папа собирался выступить с тревожным обращением ко всем епископам Италии.

Получив от папы предупреждение, некоторые епископы догадались, о чем пойдет речь. На публичных мероприятиях Пий уже высказывал настороженное отношение к усиливающемуся сближению Муссолини с фюрером Германии [132]. Но услышать об этом от папы в Риме епископам не придется. Встреча не успела состояться: папа умер. Накануне смерти он жаловался на ухудшение здоровья, прежде крепкого, поэтому отдал распоряжение о публикации своих заметок. События после смерти Пия стали доказательством того, что его страх фашистских шпионов не были паранойей: Муссолини оказался в курсе содержания речи, которую готовил папа. Муссолини позвонил государственному секретарю Ватикана Эудженио Пачелли, ставшему кардиналом, и приказал уничтожить весь тираж. После смерти папы кардинал опасался нового разрыва между Ватиканом и итальянским государством, поэтому ответил Муссолини согласием и направил в типографию распоряжение «уничтожить все, что относится к этой речи» [133].

* * *

Пию XI заткнуло рот его же якобы автономное правительство. На состоявшемся конклаве Пачелли избрали папой Пием XII. В первые месяцы своего понтификата он сопротивлялся некоторым элементам политики Муссолини, защищая евреев, принявших католичество. Когда преследование усилилось, многих евреев стали переселять или прятать при помощи католической церкви. Пий в частном порядке сожалел об обращении с ними фашистов, однако официально он не осудил расистские меры против иудеев, верных своей религии [134]. Особенно резкую критику вызвало то, что он не оказал помощи необратившимся евреям, когда нацисты тысячами хватали их рядом с Ватиканом и отправляли в Рим [135]. Опять показал свою сущность компромисс пап с политическим лидером. В конечном счете фашистский режим, официально признавший папский суверенитет, подорвал роль папы как общемирового пастыря сильнее, чем любые власти до него. Папы действовали прежде всего в интересах Церкви, но одновременно Пием XII, по всей видимости, двигал страх. В 1939 году разразилась новая мировая война, развязанная ближайшей союзницей Италии, нацистской Германией. В 1940 году Италия вступит в войну на стороне Гитлера. Из-за Муссолини Святой престол мог теперь многого лишиться.

Тем не менее не Муссолини, а Пий выбирался вместе с римлянами из-под военных руин. В ходе избирательной кампании после провозглашения Итальянской республики в июне 1946 года провести переговоры с Ватиканом предлагали даже коммунисты и социалисты [136]. До самих переговоров, впрочем, не дошло: в Италии начался длительный период электорального триумфа христианских демократов. В конституции Италии, принятой новым парламентом, папские привилегии, записанные в Латеранских соглашениях, были по большей части сохранены. Некоторые в правительстве выступали против этого, осуждая систему двойного суверенитета. Крупный либеральный интеллектуал Бенедетто Кроче назвал принятое решение «очевидной логической ошибкой и юридическим скандалом» [137]. В целом, однако, папу посчитали ключевой фигурой общественной жизни в послевоенной Италии. К моменту избрания папы Иоанна XXIII (1958–1963 гг.) либеральная партия Рисорджименто была уже готова направить суверенному понтифику свои самые теплые поздравления [138]. Папа оставался крупной фигурой в итальянских делах даже в период радикальных политических перемен 60–70-х годов. Когда коммунисты «Красных бригад» похитили в 1978 году бывшего премьера Альдо Моро, папа Павел VI (1963–1978 гг.) оказался в центре переговоров по его освобождению. Моро схватили у его дома и увезли в «Фиате-132», чтобы потом удерживать на протяжении 54 страшных дней. Папа предлагал за него выкуп в миллиарды лир [139]. Звучали даже предложения, чтобы папа предложил себя в заложники вместо Моро [140]. Когда тело Моро нашли в брошенной машине на Виа Каэтани, безутешный болезненный понтифик провел в Сан-Джованни-ин-Латерано погребальную церемонию.

Но даже при сохранении некоего союза между Церковью и государством народ Рима менее, чем когда-либо, признавал теперь моральный авторитет пап. Отношение к ним стало меняться гораздо раньше, что заметно по заявлениям социалистов. В 1932 году викарий папы римского выяснил, что в Риме целые rioni населены людьми, «почти не молящимися в церквях» [141]. Впрочем, многие эпизоды, вроде конфуза, случившегося в 1559 году при участии проститутки еврейки Порции, служат напоминаниями о том, что полные церкви необязательно свидетельствуют о широком следовании церковному учению. Однако жизнь и привычки итальянцев полностью изменились из-за Второй мировой войны. По плану Маршалла на полуостров хлынула американская помощь, это была попытка посредством гуманитарной поддержки помешать распространению коммунизма и социализма. Благодаря новым нефтеперерабатывающим заводам и крупной металлургии стало прибыльнее промышленное производство, все больше развивавшееся для удовлетворения растущего спроса, порождаемого заморскими войнами [142]. В считаные десятилетия Италия, сельская в большей части страны, получила экономику мирового масштаба – это явление окрестили «экономическим чудом». За это время изделия современной промышленности стали не только доступной многим роскошью, чего не бывало прежде, но и мощными инструментами социальных и культурных перемен. Между 1954 и 1964 годами количество автомобилей на дорогах Италии выросло от 700 тысяч до пяти миллионов [143]. Самоопределение молодежи представляло собой разительный контраст с межвоенным периодом [144]. В Риме из-за переполненности машинами часто уже не был слышен звон колоколов. В 1964 году организаторы ежегодной процессии в честь святого Франциска признали, что впредь уже не смогут ее проводить [145].

Жители города всегда отклонялись от правил католической морали, но только теперь то, что прежде было табуировано, становилось общепринятым и даже официально признанным. Это был постепенный процесс, при котором общество и культура развивались одновременно с критикой и сопротивлением. В 1958 году Rugantino, ресторан в Трастевере, закрылся после проведенной там вечеринки, нарушавшей священный характер Рима. В ресторане отмечали 25-летие графини Ольгины ди Робилант, но все внимание было приковано к танцовщице из Ливана Аише Нана, показывавшей стриптиз под музыку римского новоорлеанского джаза [146]. Для Нана тот вечер завершился допросом в полиции. Через два года одна из пировавших там дам, шведская кинозвезда Анита Экберг, снялась в картине Федерико Феллини «Сладкая жизнь» (1960). В начале фильма группа загорающих женщин машет статуе Христа; весь фильм стал критикой роскошествующей римской элиты, для которой уже не действовала христианская мораль [147]. Набожность некоторых кварталов изображалась там как притворство. В кинокартине Пьера Паоло Пазолини «Овечий сыр» (1963) буржуазия поверхностно следует христианской вере, в то время как распинают бедствующий и голодающий рабочий класс [148]. В 1975 году наглядно проявился наносной характер католической идентичности города: Павел VI приветствовал паломников Святого года, а в это время римляне проголосовали за аборты: одобряющих аборты оказалось в городе на 10 % больше, чем в среднем по стране [149]. Это стало сильным ударом для Павла VI, который вслед за своим предшественником Иоанном XXIII попытался реформировать Церковь, созвав Второй Ватиканский собор (1962–1965 гг.). На нем правила литургии, сложившиеся столетия назад, были обновлены в попытке привлечь простой люд: произошел отказ от традиционной латыни, в церкви разрешили исполнять рок-музыку, священникам на богослужениях можно стало смотреть не на крест, а на прихожан.

Такие папы, как Иоанн XXIII, надеялись изменить язык Церкви, чтобы она лучше соответствовала современному миру. Но многие в Риме, казалось, уже решили, что для них речи папы не имеют значения. К концу 80-х годов воскресную мессу посещало всего лишь 15 % жителей города [150]. В 1981 году около 70 % проголосовало за сохранение законности абортов, снова не прореагировав на агитацию Ватикана. Даже на Втором Ватиканском соборе папский викарий Рима Анджело Делл’Аква предупредил, что дискуссии делегатов – это «нечто, о чем римляне не имеют понятия»; исключение составляли римляне, селившие святых отцов – участников Собора в своих гостиницах или отвозившие их в микроавтобусах и в «мерседесах» в Ватикан [151]. Признав изменения в жизни и в характере города, даже власти не стали больше сохранять священный характер Рима. В 1983 году вместо заявлений, что Рим априори священный город, прозвучало признание того факта, что Рим играет особую роль для католиков: «Итальянская республика признает ту особую значимость, которую Рим, первоапостольский престол, имеет для католицизма» [152]. Глядя на город, которым папы некогда правили как викарии Христа, папа Иоанн Павел II (1978–2005 гг.) обнаружил в нем отношение к христианской морали, «близкое к безразличию» [153].

* * *

Днем 13 мая 1981 года Рим и весь мир забыли о безразличии к папе. В половине шестого вечера папу без сознания увезли с площади Святого Петра. Объятая паникой папская охрана бежала впереди открытого «Фиата-Кампаньолы», прозванного «папамобилем». Они отодвигали камеры журналистов и прокладывали путь для выезда с площади. За несколько секунд до того Иоанн Павел II стоял на площади, готовясь пожимать руки верующим, ждавшим его благословения. В тот день десятки тысяч мужчин и женщин собрались для встречи со своим папой, улыбались, готовили фотовспышки. Под колокольный звон, оповещавший о прибытии папы, раздались выстрелы. Лица в толпе исказил ужас: были выпущены четыре пули, и две угодили в папу.

Фотография 23-летнего стрелявшего, турка Мехмета Али Агджи, облетела телеэкраны всего мира. В начале того дня Агджа спокойно пришел из своего отеля на Виа Чичеро к базилике Святого Петра и сел перед ней писать открытки из Рима [154]. За несколько минут до покушения он был почти незаметен, но уже сжимал пистолет, укрывшись за спинами собравшихся на площади паломников. После покушения на Его Святейшество Агджа попытался скрыться. Он ринулся сквозь плотную взволнованную толпу, но путь ему преградила могучая фигура францисканской монахини Летиции Джудичи, сказавшей потом: «Я ждала в тот день, что кто-то его остановит, но поймать Али Агджу выпало мне» [155]. Преступнику некуда было бежать, он направил пистолет на Джудичи, но его руку отвела еще одна монахиня [156]. Когда глава ватиканской охраны Камилло Чибин перелез через деревянный забор, даже Агджа понял, что игра проиграна.

К тому времени папу уже везли на север, в римскую больницу Агостино Джемелли. Там хирурги извлекли фрагменты пули, находившиеся в миллиметрах от его сердца. «Мир молится за папу», – писала назавтра католическая пресса [157]. Это было покушение не только на папу, оно «глубоко ранило сердце человечества» [158]. Пока Иоанн Павел II боролся за жизнь в больнице, мировые лидеры и пресса пошли в наступление. Премьер-министр Канады Пьер Эллиотт Трюдо осудил «варварское» нападение на одного из «мирных посланников Господа» [159]. Премьер-министр Израиля Менахем Бегин призвал израильтян молиться за папу и за «возобновление его труда на благо всего человечества» [160]. Размышляя о покушении, Бегин добавил: «Раз такое могло случиться, значит, возможно все» [161]. На протяжении веков казалось, что Рим и римские папы – символические действующие лица во всемирной драме. Даже убийца Агджа пришел поглазеть на римского папу, став важным действующим лицом великого божественного плана: «Я собирался убить папу и хотел сам умереть на площади Святого Петра, покончить с собой или быть линчеванным. Через много лет я понял… что 13 мая 1981 года Бог сотворил чудо на площади Святого Петра» [162].

Агджа был далеко не единственным, кто видел в папе осевую фигуру божественного плана. Менее чем за две недели до покушения рейс компании Aer Lingus, летевший в лондонский аэропорт Хитроу, был захвачен 54-летним австралийцем, предъявившим требования к папе [163]. Бывший монах римского аббатства, построенного на том месте, где был обезглавлен святой Павел, Лоуренс Джеймс Дауни был изгнан оттуда после того, как ударил по лицу старшего монаха. На борту самолета он облил себя бензином и продиктовал экипажу свое требование: пускай пресса позвонит папе и заставит его раскрыть загадку так называемого «Третьего секрета Фатимы». Имелось в виду одно из откровений, якобы услышанных летом 1917 года тремя португальскими крестьянскими детьми [164]. Первые два, раскрытые публике в 1941 году, содержали ужасающие картины ада и предупреждение, что разразится Вторая мировая война, если продолжатся преступления против Бога и если коммунистическая Россия не покается [165]. Третье, тайное откровение, как был уверен Дауни, содержало послание, от которого произойдет переворот в мировой истории. С ним согласились бы миллионы верующих, совершающих паломничество в Фатиму. Когда в 2000 году Иоанн Павел II обнародовал наконец «третий секрет», послание как будто только подтвердило значимость самого папы: оно было о папе, в которого будут «стрелять пулями и стрелами» [166].

Подлинные мотивы, по которым Агджа стрелял в папу, до сих пор остаются неясными. Некоторые полагают, что он стрелял в папу как в символ средневековых Крестовых походов. Позднее сам Агджа заявлял, что целился в Иоанна Павла II как в «воплощение всего того, чем является капитализм» [167]. Другие доказывали, что нападением руководил КГБ, служба безопасности коммунистического Советского Союза, за свободу католиков которого ратовал Иоанн Павел II [168]. Уже широта диапазона гипотез говорит о том, что папа остается значимой фигурой, хотя его конкретная роль в общественной жизни вызывает споры.

Даже внутри Церкви к папам относятся очень по-разному. Для многих папский авторитет пострадал от ужасающих сведений о том, как папы один за другим покрывали церковников, замешанных в сексуальном растлении. Папа Бенедикт XVI (2005–2013 гг.) не вынес тяжести своего сана и стал первым с 1294 года понтификом, добровольно отрекшимся от престола святого Петра. Многие римляне радовались, когда первоапостольский авторитет перешел к Франциску I (2013 г. – наст. вр.), который даже в сатирических пародиях комиков вроде Маурицио Кроцци предстает фигурой, исполненной тепла и милосердия. Но, невзирая на радость в некоторых кругах, реформы Франциска в области литургии и его открытость современному миру только усиливают раздоры среди католиков: либералы довольны переменами, а консерваторы предрекают церковную схизму. Вне Церкви Франциск заслужил похвалы мировых лидеров и западных СМИ тем, что соответствует новой реальности. Однако когда он выступает против устоявшихся верований, то теряет влияние, часто подвергается насмешкам или попросту остается незамеченным. Таким образом, влияние папы в современном мире сильно зависит от изменчивого политического и нравственного климата. Никогда за всю историю папства не появлялось стольких интерпретаций роли и влияния римского папы, как сегодня.

И все же сохраняется одна безусловная и неприкасаемая традиция: город Рим и папство переплетены навечно. Из более чем миллиарда людей, признающих свою принадлежность к католической церкви, в Европе живет ныне менее четверти [169]. Но, невзирая на этот радикальный географический сдвиг, все, по крайней мере на словах, согласны с тем, что главным средоточием духовного авторитета остается Рим, что кровь Петра стала источником той власти, на которую и поныне претендуют папы. Сам город продолжает служить микрокосмом конфликтов, не перестающих сотрясать Церковь. Действия понтифика как ее главы находят, как и прежде, отклик в Риме, как это происходило в раннем Новом времени на дипломатической арене и на ярких церемониях. Когда в 2017 году возникло впечатление, что папа Франциск осуждает традиционные католические группы, весь город за одну ночь был обклеен плакатами. Со всех стен Рима взирало каменное лицо папы, а ниже размещался вопрос, достойный тех, что доверяли своему Пасквино римляне в минувшие века: «Куда подевалось фирменное папское милосердие?»

Рим остается сценой, с которой папа обращается к миру. В марте 2020 года улицы города были безлюдны. Но папа по-прежнему не сходил с Ватиканского холма. Мировая пандемия коронавируса унесла, согласно подсчетам, жизни 179 тысяч итальянцев. Римляне сидели взаперти по домам, а в это время папа, одинокая белая фигурка, брел по площади Святого Петра. Дойдя до специально построенного возвышения, он смотрел на притихший город, поливаемый дождем. В тот день папу сопровождал один-единственный помощник, а еще рядом с ним были символы, вписывающие в вековой нарратив, что объединяет пап, народ и город Рим. Слева от него находилось распятие Сан-Марчелло, которое носили по зачумленным улицам Рима в 1522 году, справа – Salus Populi Romani, «Спасение народа Рима», лик Девы Марии, не покидающий Рим с конца VI века. Тогда папа Григорий Великий вел процессию отчаявшихся римлян к могиле святого Петра, моля Бога о милосердии. В марте 2020 года Франциск, стоя в тени Григория, утверждал, что колоннада перед собором по-прежнему «ограждает Рим и мир».

В тот дождливый день папа только казался одиноким на площади Святого Петра. Вопреки видимости, он был там далеко не один. Франциск обращался к граду и миру со своего места в хвосте вереницы из более чем 260 пап, каждый из которых полнился силой, исходящей от могилы Петра под их ногами. Говоря о пандемии, папа не мог не напомнить об «оглушающей тишине и пугающей пустоте». На первый взгляд тихая пустая площадь, на которой царил понтифик, могла показаться разящей метафорой пропасти между Церковью и современным Западом. Однако при том она служила мощным свидетельством поразительной стойкости папства в нашем меняющемся, ненадежном мире, чьи корни уходят в ту землю, по которой ходили первые уверовавшие в святого Петра.

Благодарности

Составить историю такого города, как Рим, протяженностью почти в две тысячи лет, в одиночку невозможно. Я писала эту книгу в нескольких странах в течение нескольких лет, пользуясь бесценной помощью коллег, друзей и учреждений, а также богатыми познаниями множества историков, ссылки на труды которых приводятся в этой работе.

Мои познания в истории Рима, особенно раннего Нового времени, опираются на многие годы научной работы в этом городе. За помощь и поддержку, оказанные мне, выражаю благодарность Британской школе в Риме, университету Сент-Эндрюс и Обществу изучения Ренессанса, а также сотрудникам Archivio Apostolico Vaticano, Archivio del Dicastero per la Dottrina della Fede, Archivio di Stato di Roma, Archivum Romanum Societatis Iesu, Archivio storico della Penitenzieria Apostolica, Biblioteca Apostolica Vaticana, Biblioteca Nazionale Centrale di Roma and Biblioteca di Storia Moderna e Contemporanea. Находясь в Риме, я углубляла понимание города и его истории, беседуя с некоторыми из историков, которыми больше всего восхищаюсь. Особенно я в долгу перед профессором Ирене Фози, профессором Винченцо Лавениа, доктором Эмли Микельсон, доктором Камиллой Расселл и перед многими другими за ту доброту и щедрость, с которыми они откликались на множество моих вопросов и идей. Спасибо святому отцу Энтони Робби, водившему меня по отдаленным уголкам города и рассказывавшему об их истории.

Находясь вдали от Рима, но продолжая работать над его историей, я опиралась на труды многих крупных историков, но не могла бы обойтись без тех, кто хранит их книги в Британской библиотеке, Институте классических исследований, институте Варбурга и Kungliga biblioteket в Стокгольме. Когда я выходила из читального зала, римские друзья помогали мне ориентироваться в концепциях и идеях, не находящих отражения на страницах книг. Особенно я благодарю Джакопо Бенчи и Мануэлу Гадзано за помощь в понимании современной истории Рима и его жителей. За великодушное разрешение побывать в частных покоях некоторых действующих лиц этого повествования я признательна сестрам-монахиням Каса-ди-Санта-Бригида и церкви Сан-Джироламо-делла-Чарита в Риме.

Для изысканий, потребовавшихся для этой книги и для самого ее текста, я пользовалась советами и помощью ученых, редакторов и экспертов, с которыми мне повезло быть знакомой лично. Особенно я признательна Джеймсу Кроссу, Кристоферу Мейсону, Тому Перрину и доктору Артуру дер Ведувену, не жалевшим времени на чтение текста частично или полностью, от этапа замысла до окончательного варианта. Моя сердечная благодарность профессору Саймону Дитчфилду, не только прочитавшему с присущим ему великодушием весь текст, но и помогавшему мне прояснить и оформить собственные мысли в наших с ним многочасовых беседах. Я также в большом долгу перед профессором Эндрю Петтегри за ценные комментарии к моим ранним наброскам, а также за поддержку и практическую помощь, когда я вынырнула из академического мира и нырнула опять – уже в издательскую сферу.

Излишне говорить, что все ошибки в тексте книги остаются на моей совести.

В процессе написания книги я не могла бы пожелать себе более заботливого и более профессионального литературного агента, чем Кэтрин Кларк. Я благодарна ей и Дункану Хиту, бывшему сотруднику Icon Books, за то, что они сразу разглядели в моей идее потенциал и поверили в мою способность осуществить этот проект. То, что мне это удалось, – огромная заслуга Дункана с его терпением и с его столь полезными указаниями в процессе моей работы над текстом. Было наслаждением работать с ним и с другими редакторами в Icon и Pegasus, в особенности с Коннором Стейтом, чья энергия, участие и трудолюбие были жизненно важны на заключительных этапах перед публикацией.

Наконец, этой книги не было бы, не будь поддержки моих друзей и семьи, особенно неустанно вдохновлявших меня любимых родителей, брата, свекра и свекрови, моего дорогого друга Джеймса Косси и бесконечно мудрых и участливых Ли Кларка и Тома Перрина. Мотивация, проницательность и редакторская помощь моего мужа Карла Гастела Вернберга обогащали этот проект от замысла до завершения. По этой причине и по бесконечному количеству других причин эта книга посвящается ему.

Джессика Вернберг, Лондон

Примечания

Пролог. Город отголосков

1. Harrison H. The Missionary’s Curse and Other Tales from a Chinese Catholic Village. Berkeley: University of California Press, 2013. P. 10. В первое десятилетие китайское правительство пыталось усилить контроль над китайскими католиками, вытравляя римский характер церкви Китая. См., например: China wants to «sinicise» its Catholics // Economist. 22 November 2022.

1. По стопам Петра

1. Процитировано в: Eusebius of Caesarea. Ecclesiastical History. 2.25.5–7. Даты понтификатов первых пяти пап, кроме Климента I, точно неизвестны и в тексте не приводятся.

2. Buranelli F. The Vatican Necropoles. Rome’s City of the Dead. Turnhout: Brepols, 2010. P. 55, fn. 29.

3. Baumgartner F. Behind Locked Doors: A History of the Papal Elections. London: Palgrave Macmillan, 2003. P. 4.

4. Lampe P. Roman Christians Under Nero (54–68 CE) // The Last Years of Paul. Essays from the Tarragona Conference, June 2013 / Ed. Armand Puig I Tàrrech, John M. G. Barclay, Jörg Frey. Tübingen: Mohr Siebeck, 2015. P. 118.

5. Buranelli. Op. cit. P. 48.

6. Ibid. P. 52–54.

7. Lanciani R. Pagan and Christian Rome. Boston; New York: Houghton Mifflin, 1892. P. 129–130; Nunn H. P. V. St. Peter’s Presence in Rome: The Monumental Evidence // Evangelical Quarterly. Vol. 22. 1950. P. 133.

8. O’Malley J. A History of the Popes: From Peter to the Present. Lanham: Rowman & Littlefield, 2009. P. 10.

9. Kaas L. LIFE. 27 March 1950. P. 82.

10. Marucchi O. Christian Epigraphy. An Elementary Treatise with a collection of ancient Christian inscriptions mainly of Roman origin / trans. Willis J. Armine. Cambridge: Cambridge University Press, 1912. P. 81.

11. Vinzent M. Rome // Cambridge History of Christianity / Ed. M. M. Mitchell, F. M. Young. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. Vol. 1. P. 402.

12. Dijkstra R. Peter, Popes, Politics and more: the Apostle as Anchor // The Early Reception and Appropriation of the Apostle Peter (60–800 CE) / Ed. R. Dijkstra. Leiden: Brill, 2020. P. 4.

13. 1 Peter. 5: 13.

14. Demacopoulos George E. The Invention of Peter: Apostolic Discourse and Papal Authority in Late Antiquity. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2013. P. 14.

15. Romans. 15: 20.

16. Epistle of Ignatius to the Romans. Chapter 4.

17. Irenaeus of Lyon. Against Heresies. Book III. Chapter 3: 3.

18. Beard M., North J., Price S. Religions of Rome. Vol. 1. A History. Cambridge: Cambridge University Press, 1998. P. 295.

19. Lampe P. Op. cit. P. 118.

20. Beard, North, Price. Op. cit. P. 177.

21. Ibid. P. 36.

22. Dionysius of Halicarnassus. Roman Antiquities. Book VII. 72: 15–18.

23. Rasmussen S. W. Roman Religion // The Handbook of Religions of Ancient Europe / Ed. L. Bredholt Christensen, O. Hammer, D. A. Warburton. London: Routledge, 2014. P. 203.

24. Suetonius. Augustus. 43: 1.

25. Horster M. Living on Religion: Professionals and Personnel // A Companion to Roman Religion / Ed. Jörg Rüpke. Oxford: Wiley-Blackwell, 2011. P. 337.

26. Beard, North, Price. Op. cit. P. 298.

27. Beard M. The Cult of the «Great Mother» in Imperial Rome. The Roman and the «Foreign» // Greek and Roman Festivals. Content, Meaning and Practice / Ed. J. R. Brandt, J. W. Iddeng. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 340–341.

28. Beard, North, Price. Op. cit. P. 245.

29. Ibid. P. 226.

30. Malaise M. Inventaire préliminaire des documents égyptiens découverts en Italie. Leiden: Brill, 1972. P. 187–192.

31. Lampe. Op. cit. P. 118.

32. Savage S. M. The Cults of Ancient Trastevere // Memoirs of the American Academy in Rome. Vol. 17. 1940. P. 52–53.

33. Icks M. The Crimes of Elagabalus. The Life and Legacy of Rome’s Decadent Boy Emperor. London: I. B. Tauris, 2013. P. 30.

34. Cook J. G. Crucifixion in the Mediterranean World. Tübingen: Mohr Siebeck, 2014. P. 182.

35. Clark G. Christianity and Roman Society. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 6.

36. Gruen E. Jews of Rome Under Nero // The Last Years of Paul / Ed. Puig I Tàrrech, Barclay, Frey. P. 100.

37. Ibid. P. 93.

38. Green B. Christianity in Ancient Rome: The First Three Centuries. London: Bloomsbury, 2010. P. 21–23.

39. Gruen. Op. cit. P. 93.

40. Acts of the Apostles. 18: 1–3.

41. Lampe. Op. cit. P. 359.

42. Bowes K. Private Worship, Public Values and Religious Change in Late Antiquity. Cambridge University Press, 2008. P. 49.

43. Minucius Felix. Octavius. 8: 4.

44. Lampe. Op. cit. P. 118.

45. Lucius Apuleius. The Golden Ass. Book IX: 22–25.

46. Bowes. Op. cit. P. 54.

47. Tobin T. H. Paul’s Letter to the Romans // The Blackwell Companion to the New Testament / Ed. David E. Aune. Oxford: Wiley–Blackwell, 2010. P. 399.

48. Miller P. C. Women in Early Christianity. Translations from Greek Texts. Washington D. C.: The Catholic University of America Press, 2005. P. 62.

49. Tàrrech Puig i. Paul’s Missionary Activity during his Roman Trial: The Case of Paul’s Journey to Hispania // The Last Years of Paul / Ed. Puig I Tàrrech, Barclay, Frey. P. 473.

50. Shaw B. D. The Myth of the Neronian Persecution // Journal of Roman Studies. 2015. P. 4–5.

51. Ibid.

52. Suetonius. The Lives of the Twelve Caesars. Claudius. Ch. 25.

53. Tacitus. Annals. Book 15. Ch. 44.

54. Это слова Лактанция, автора, родившегося примерно в 250 г. Его характеристика Нерона типична для раннехристианских авторов: Lactantius. Of the Manner in which the Persecutors Died. Ch. 2.

55. Tacitus. Op. cit. Book 15. Ch. 44.

56. Shaw. Op. cit. P. 4–5.

57. Некоторые доказывают, что Петра распяли на холме Яникул, но консенсус ученых сходится на том, что он погиб на Ватиканском холме. См.: Marco Angelus A. de. The Tomb of Saint Peter. A Representative and Annotated Bibliography of the Excavations. Leiden: Brill, 1964. P. 44.

58. The Acts of Peter. Ch. 53.

59. Tertullian. Prescription Against Heretics. Ch. 36: 3.

60. Suetonius. The Lives of the Twelve Caesars. Nero. Ch. 16.

61. Pliny the Elder. Natural History. 17: 5.

62. Pliny the Younger. Letters. 10: 96–97.

63. Benko S. Pagan Rome and the Early Christians. London: Batsford, 1985. P. 1.

64. Green. Op. cit. P. 124–125.

65. Benko. Op. cit. P. 8.

66. Beard M., Hopkins K. The Colosseum. Harvard: Harvard University Press, 2005. P. 23.

67. Ibid. P. 2.

68. Green. Op. cit. P. 125.

69. Lampe. Op. cit. P. 127.

70. Simonetti M. Le Origini di Roma Cristiana // Pietro e Paolo. La Storia, il culto, la memoria nei primi secoli / ed. Angela Donati. Milan: Electa, 2000. P. 24–25.

71. Ibid. P. 22–23.

2. «Ты победил, Галилеянин»: возвышение христианского Рима

1. Jerome. Letters. 22: 27 (to Eustochium).

2. Sociological Studies in Roman History / Ed. K. Hopkins, C. Kelly. Cambridge: Cambridge University Press, 2017. P. 439.

3. Teitler H. C. The Last Pagan Emperor. Julian the Apostate and the War Against Christianity. Oxford: Oxford University Press, 2017.

4. Ibid. P. 3.

5. Ames C. C. Medieval Heresies: Christianity, Judaism and Islam. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. P. 45–47.

6. Harries J. Imperial Rome AD284 to 363. The New Empire. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2012. P. 42.

7. Ibid. P. 42–43.

8. Галерий (305–311 гг.) и Север (306–307 гг.) будут цезарями-августами соответственно Востока и Запада, а Максимин Даза (305–313 гг.) – аналогом Константина, цезарем Востока.

9. Omissi A. Emperors and Usurpers in the Later Roman Empire. Civil War, Panegyric and the Construction of Legitimacy. Oxford: Oxford University Press, 2018. P. 106.

10. Отец Максенция, Максимин (286–305, 306–308 гг.), был соправителем Диоклетиана до ухода последнего на покой.

11. Usherwood R. Political Memory and the Constantinian Dynasty. Fashioning Disgrace. Cham: Springer, 2022. P. 17.

12. Odahl C. M. Constantine and the Christian Empire. London: Routledge, 2004. P. 81.

13. Pohlsander H. A. The Emperor Constantine. London: Routledge, 1996. P. 23–24.

14. Jones A. Constantine and the Conversion of Europe. Toronto: University of Toronto Press, 1978. P. 49–50.

15. Potter D. S. Constantine the Emperor. Oxford: Oxford University Press, 2015. P. 143.

16. Процитировано в: Potter. Op. cit. P. 143–144.

17. Lactantius. On the Deaths of the Persecutors. Ch. 44: 1–11.

18. Kalas G. The Restoration of the Roman Forum in Late Antiquity. Transforming Public Space. Austin: Texas University Press, 2015. P. 51.

19. Eusebius. Life of Constantine. Ch. XL.

20. Baghos M. From the Ancient Near East to Byzantium. Kings, Symbols and Cities. Newcastle: Cambridge Scholars Publishing, 2021. P. 183.

21. Clark. Op. cit. P. 95–105.

22. Watson A. Aurelian and the Third Century. London Routledge, 2004. P. 200.

23. Eusebius. Oration of Constantine. Ch. 24.

24. Eusebius. Ecclesiastical History. Book VII. Ch. 30: 21; Lactantius. Of the Manner in which the Persecutors Died. Ch. VI.

25. Green. Op. cit. P. 210.

26. Clark. Op. cit. P. 50–51.

27. Ibid. P. 50.

28. Digeser E. De P. A Threat to Public Piety. Christians, Platonists and the Great Persecution. Ithaca: Cornell University Press, 2012. P. 1–2.

29. Green. Op. cit. P. 211.

30. P. Luther 4: Decian Libellus, Theadelphia, 12 June-14 July 250. Luther College, Iowa.

31. Beard, North, Price. Op. cit. P. 295.

32. Green. Op. cit. P. 211.

33. Hopkins K. (ed.) Op. cit. P. 452.

34. Bruce L. A Note on Christian Libraries during the Great Persecution 303–305 AD // The Journal of Library History. 1980. P. 131–132.

35. Eusebius. Ecclesiastical History. Book VII. Ch. 13.

36. Lactantius. Of the Manner in which the Persecutors Died. Ch. XXXIV.

37. Green. Op. cit. P. 212–213. К этому времени сменилось много епископов, возглавлявших либо отдельные христианские общины, либо (с начала III в.) сразу несколько христианских общин каждый. Stewart A. C. The Original Bishops. Office and Order in the First Christian Communities. Grand Rapids: Baker Academic, 2014. P. 1–2.

38. Ibid. P. 213.

39. Vinzent. Op. cit. P. 411.

40. Eusebius. Ecclesiastical History. Book X. Ch. 5.

41. Lactantius. Of the Manner in which the Persecutors Died. Ch. XLVIII.

42. Cameron A. The Last Pagans of Rome. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 3.

43. Religions of the Ancient World / Ed. S. I. Johnston. London: Belknap Press, 2004. P. 278.

44. Kalas. Op. cit. P. 70–71.

45. Thunø E. Image and Relic. Mediating the Sacred in Early Medieval Rome. Rome: l’Erma di Bretschneider, 2002. P. 14.

46. Humphries M. Early Christianity. London: Routledge, 2006. P. 40.

47. Lançon B. Rome in Late Antiquity: AD313–604 / Trans. A. Nevill. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2000. P. 100.