Головокружительно красив и невероятно волнующ…

На мгновение ему показалось, что Сесил Уайтпэриш хотел сказать что-то еще, но промолчал.

Его темные глаза блестели обещанием наслаждения, и тут я осознала, что мой благополучный мирок разлетается на осколки: все традиции и законы, правила поведения и приличия сметаются сейчас человеком, которого я безумно любила. Как могла я довольствоваться пародией на жизнь, которую вела доселе и считала более или менее настоящей?



Он опять что-то сказал, я, не думая, отвечала- само искушение стояло передо мной в полный рост, полностью затмевая шепот рассудка, который в чем-то пытался убедить меня.

Через несколько недель Агнес Трейдер родила здорового мальчика.

Трейдер пригласил Сесила Уайтпэриша в гости, и они открыли бутылку шампанского. Это казалось правильным решением.

Олег подошел бесшумно, горячей ладонью сжал мою руку чуть повыше локтя. Его другая рука скользнула на талию- я почувствовала как пояс халата упал на пол. В следующий момент обжигающая лава наслаждения разлилась по моей спине, переходя к обнаженной груди.

Еще через три дня Трейдер смог сообщить жене радостные новости:

Для меня мир сошел со своей оси, куда-то покатился, и осталась одна надежная опора — его объятия.

– Пекин капитулировал. Подписан мирный договор. Мы получили все, что хотели. Для нас открыты пять портов… четыре, если быть точным. Китайцы бросили нам как кость еще мелкий городишко под названием Шанхай для ровного счета. Но и этого достаточно. По британскому консулу в каждом порту. Формально Гонконг, конечно, отдали. А еще компенсация! Ты не поверишь! Двадцать один миллион серебряных долларов!

Он притянул мою голову к себе и стал покрывать поцелуями глаза, нос, губы, подбородок, спускаясь к шее.

– Кажется, это много, – заметила Агнес.

Жалкие остатки самообладания окончательно покинули меня- я резко дернула за край полотенца на его бедрах, он в ответ подхватил меня на руки, распахнул дверь в спальню и нежно положил на покрывало, накрывая мое обнаженное тело своим.

– Знаю, – криво улыбнулся Джон. – И почти чувствую себя виноватым.

Его пылающие губы нашли мои, и для меня словно распахнулась дверь в иное измерение. Все окружающее растворилось, ушло за грань сознания, осталось только наслаждение и жажда предстоящего обладания. Желание эхом отдавалось в лихорадочном биении наших сердец.

И вот уже, равнодушная ко всему, кроме урагана ощущений, не сознавая того, какие эмоции владеют Олегом, я двигалась в одном ритме с ним, желая большего. Дыхание застревало в груди, мышцы спины, казалось, вот- вот порвутся, но я всё равно требовала, приказывала, заставляла…

Наша близость была исступленной, мучительной, алчной. Утонченная пытка наслаждением становилась всё острее.

Я чувствовала, что эта ночь не знала ни преград, ни запретов….



Я вздрогнула и очнулась, щека прилипла к подоконнику.

Олег, живой, восхитительный, нежный только что овладел мной… во сне. Я чувствовала, как мое разгоряченное тело все еще дрожит от наслаждения, чувствовала тепло от прикосновения его рук, тела, губ…

Но его самого не было рядом. Растворился как обычно, на сей раз в пламени страсти, вышвырнув меня из своего мира.

Медленно унимая взбудораженный сонным наваждением рассудок, я потихоньку приходила в себя.

Сон открыл мне многое, а главное, теперь я знала, что значит принадлежать любимому мужчине.

Чжапу

Мой секс с Сергеем, творимый по жестокой необходимости, навязанной пресловутым штампом в паспорте, показался жутким суррогатом, жалкой пародией на то, что должно иметь место в реальности.

1853 год

Я могла себя только поздравить, что несмотря на упорные протесты мамы, настояла на своем и все же рассталась с мужем, оставив позади никчемную никому не нужную обязаловку- супружеский долг….

Гуаньцзи было пять лет, когда мать показала, как убить себя. Накануне целый день на берегу шла битва между маньчжурскими знаменными и британскими и индийскими войсками.



Лишь к вечеру варвары вытеснили храбрых знаменных из буддийского храма у набережной. Но к следующему утру заморские дьяволы наступали на сам гарнизон Чжапу, и отец Гуаньцзи вместе с товарищами отправился защищать его восточные ворота.

Обнесенный стеной город Чжапу представлял собой квадрат, разделенный на четыре части двумя пересекающимися улицами, идущими с севера на юг и с востока на запад. В северо-восточном квадранте находился гарнизонный барак, в котором жил Гуаньцзи. Если варвары ворвутся через восточные ворота города, то все в гарнизоне окажутся в ловушке без возможности спастись.

Я ждала ночи, как обещания рая, мечтая вновь очутиться в объятиях Олега….

– Принеси мне те два ножа со стола, – велела мать.

Каждое утро приносило разочарование — сны часто дразнят нас словно в насмешку, сначала даря, а потом отбирая…

Она заставила его прижать один из ножей к шее, положила свою руку поверх его ручонки и осторожно обвела лезвие вокруг его горла.

Однако одного такого сна оказалось достаточно, чтобы вывести меня из состояния душевного анабиоза. Будто кто — то свыше помог мне вернуться в мир живых…

– Просто веди ножом вот так и дави посильнее, – объяснила она. – Больно не будет.

– Да, мама.

Глава 20

– Ты же знаешь, где находится дом твоего дяди из Ханчжоу. Попытайся добраться туда, если сможешь. Может быть, там ты будешь в безопасности. Но не показывайся на глаза варварам. Если они поймают тебя, немедленно достань нож и убей себя. Обещаешь?

И вновь за окном моей \"девятки\" мелькают стволы берез, придорожные деревеньки, колосящиеся поля пшеницы и ржи. Их аромат пьянит и будоражит…

– Обещаю!

Бешеный поток машин обходит деревенские дороги стороной. Я расслабилась, слегка откинувшись на спинку сиденья…

Мать говорила про старшего брата отца, которого, вообще-то, звали Салантай, но это не важно, поскольку Гуаньцзи привык звать его Дядя из Ханчжоу, поскольку тот вел дела в Ханчжоу. Дом, где жил дядя, находился неподалеку от Чжапу.

Lanfren-Lanfra…. Сама любовь ностальгировала под эту мелодию, журчащую в салоне автомобиля.

– А папа вернется?

– Если вернется, то отыщет тебя у дяди.

Мой сон, прекрасная сказка ночи, опять пленил своим эфемерным очарованием…

– Я хочу остаться с тобой!

Время, проведенное в мечтах, летит незаметно. Не успела оглянуться, а вдалеке уже виднеются домишки на окраине села, справа, отражая небо, блестит под солнцем зеркальная гладь реки.

Какой бледной казалась мама. Когда взорвался снаряд, крыша рухнула, и упавшая балка придавила и раздробила ей ногу. Мальчик видел зазубренную кость, торчащую из плоти, и лужицу крови рядом.

Наконец-то… Наконец-то я дома!!!

– Нет! – закричала она; Гуаньцзи понял, что кричит она из последних сил. – Уходи, Гуаньцзи! Пока варвары не пришли!

Взгляд невольно отыскал едва виднеющиеся с дороги развалины старой церкви и погост…

– Ты убьешь себя?

Странник…

Я почти позабыла о нем… За всем случившимся воспоминания о нашей встрече отошли на задний план, померкли, принимая оттенок нереальности.

– Не задавай вопросы. Делай, что велит мама. Уходи! Быстро!

Но стоило приблизиться к Зотовке, как услужливая память вернула нашу необычную беседу, глаза невольно вновь поймали его взгляд. Я почти физически ощутила на лице, теле, руках струи дождя, уловила запах грозы, слышала шум разбивающейся о воды землю вперемешку с раскатами грома.

Он развернулся и побежал.





— Мама! — Яна, выскочив из дома, сбежала по ступенькам, рывком отворила калитку и повисла у меня на шее. Я зарылась лицом в её волосы. Особый, любимый запах родного человечка: молоко, ветер дующий с лугов, речная вода — всё смешалось в нем.

Воспоминания Гуаньцзи о том дне похожи на сон. От восточных ворот, словно эхо, доносились крики и грохот. А улица была странно пустой, пока он убегал от своего дома. Стену соседского дома частично разрушили, и он заглянул внутрь через пробоину. У соседей посреди двора был выкопан колодец.

— Привет, родная! Как вы?

Главой этой семьи был старик. Гуаньцзи не знал его имени, но в юности старик перебрался в Чжапу из Пекина, поэтому все называли его Пекинцем. Его сыновья ушли сражаться, а он остался с невесткой и тремя маленькими внуками. Старик заметил Гуаньцзи и тупо уставился на него. У Пекинца было скуластое монгольское лицо, лоб и щеки изрезали такие глубокие морщины, что казалось, будто кожу сжали в тисках.

Похоже, старик тоже решил, что гарнизон вот-вот падет, поскольку с грустью поднял первого из своих внуков, мальчика примерно возраста Гуаньцзи, и бросил в колодец, а потом проделал то же самое с его сестренкой. Их мать, симпатичная молодая женщина, держала на руках младенца. Свекор кивнул, она вместе с ребенком сиганула через край колодца. Гуаньцзи наблюдал за происходящим. Пекинец уставился на него. Гуаньцзи внезапно подумал, что, возможно, старик сейчас придет за ним, и приготовился спасаться бегством. Но вместо этого Пекинец медленно сел, вынул нож и спокойно, почти рассеянно полоснул себя по горлу. Гуаньцзи смотрел, как из образовавшейся красной полоски начала хлестать кровь. Пекинец снова перевел взгляд на Гуаньцзи. В его глазах застыла грусть. Затем Гуаньцзи услышал крики в конце улицы и пустился наутек.

— Здорово! Смотри! — она засучила рукава футболки. — Классно загорела?

Путь к дому дяди вел через ряд знакомых переулков к маленьким воротам в стене гарнизона, которые охраняли полдюжины человек.

— Отлично! — я потрепала её по щеке, чмокнула кончик носа. — Как спелый персик! Рада за вас! В городе пыль и духота, а здесь…

– Мы закроем ворота через минуту, – предупредил один из охранников. – Ты не сможешь вернуться.

— Да, мам! Только вот… — Яна осеклась, повернув голову в сторону дома тети Кати. Та вышла на крыльцо и, держась за перила, потихоньку спускалась, глядя себе под ноги. Черный платок на голове…

– Мама послала меня в дом дяди! – на бегу крикнул Гуаньцзи, и никто не попытался его остановить.

— Дед Евстафий?… — прошептала я. Яна молча кивнула.

Он мчался на запад и вскоре добрался до широкой улицы, тянувшейся с севера на юг, откуда увидел, что северные ворота все еще открыты. Гуаньцзи выскочил наружу, прежде чем стража даже успела допросить его, и свернул на небольшую дорожку, ведущую через пригороды. Дом его дяди находился всего в миле. К счастью, он не встретил варваров на своем пути.

Невольно бросила взгляд на опустевший завалинок, отпустила руки дочери и направилась навстречу Екатерине Евстафьевне.

Много лет назад, когда его дядя получил разрешение жить за пределами гарнизона, он построил комплекс из нескольких двухэтажных домов. Самым важным сооружением, которое считалось храмом, хотя больше походило на небольшой амбар, был Зал гармонии; в нем хранились мемориальные дощечки с именами предков. В скромном дворике сбоку стояли странные маленькие киоты. Местные шаманы использовали их лишь изредка, когда кто-нибудь умирал или женился. Эти киоты напоминали маньчжурским кланам об их древних обычаях, дошедших с тех времен, когда они жили в северных лесах и равнинах за Великой Китайской стеной.

— Маргаритка, доченька! — она подалась мне навстречу. — Схоронила я отца-то… Третьего дня уж девять дней минул! Никогда не ждешь, а как приходит…

Его дяди не было дома, зато он застал тетю с детьми. Ее дочери было четырнадцать лет, старшему сыну – двенадцать. Третьим ребенком была девочка примерно его возраста, а самым младшим – мальчик трех лет. При виде Гуаньцзи тетя скривилась, но, когда он объяснил, что произошло, мрачно кивнула, а затем заметила, что у него с собой нож.

Она на ходу вытерла уголком платка заплаканные глаза и, подойдя вплотную, обвила меня руками, положив голову мне на плечо.

– Отдай мне нож, маленький Гуаньцзи! – велела тетка, но он покачал головой и попятился.

— И мужа давно схоронила, а только теперь одна-то совсем осталась. Одиноко… Иной раз забудешься, обедать позовешь. Тишина. По ступенькам никто не шаркает, как раньше бывало. К смерти, девочка, никогда не привыкнешь. Пусть стар был, пожил, говорят, а отпускать больно!

Если придут варвары и им всем придется убить себя, Гуаньцзи воспользуется ножом, как показала мать. Когда Пекинец перерезал себе горло, это выглядело не страшно. Он не знал, планирует ли тетя утопить своих детей, но точно знал, что ни в какой колодец прыгать не собирается, поэтому крепко сжимал нож и держался подальше от нее. Тетя выглядела сердитой, но была слишком занята, чтобы настаивать на своем.



Я молча прижалась щекой к её голове, по своему опыту знала, что банальные фразы здесь ни к чему. А она все говорила.

Прошел час. Они увидели, что над гарнизоном поднимается дым. Но никто из гарнизона не пришел к ним, как не пришли и британские варвары. В конце концов тетя велела всем уйти в дом, а сама осталась стеречь ворота, пока ближе к вечеру не приехал муж, который примчался из Ханчжоу так быстро, как только сумел.



— Умирать-то оно в любом возрасте не хочется… Вот и отец… В полном рассудке угасал, знал что конец… Нет, чувствовал скорее. Мы с ним за это время всю жизнь заново перемололи. Рассказал всё, что помнил. А помнил многое… Сколько испытаний, девочка, на долю человека отпущено! Не счесть! Кажется, из них одних и жизнь-то наша соткана.

Той ночью боев в Чжапу больше не было. Утром дядя ушел на разведку. Вернулся в полдень.

Я слушала её молча, лишь легонько гладя по плечу.

– Британцы заняли гарнизон, но оставят небольшой отряд, чтобы удержать. Их больше ничего не интересует. Их цель – Пекин. Им нужен договор от императора.

— Ты надолго, девонька моя? — вдруг встрепенулась тетя Катя.

– А защитники?.. – начала было жена, но осеклась, когда он подал знак не спрашивать.

— Нет, до первого… А там…

Дядя обратился к Гуаньцзи:

\"Знать бы ещё, что там…\" — горько усмехнулась про себя.

– Мой мальчик, ты можешь очень собой гордиться. Твой отец защищал ворота до последнего. Он умер как герой. Маньчжурский герой! – воскликнул он, обращаясь ко всей семье. – Это честь для нашего благородного клана!

— Жаль. Виктор обещал приехать. На внуков бы взглянула. Зайди ко мне, — зашептала на ухо. — как твои уедут.

– А мама? – спросил Гуаньцзи.

Я недоуменно пожала плечами:

– Наверное, ей было очень больно. Ее нога…

– Да, дядя, я видел.

— А разве они не со мной?

– Думаю, она покончила с собой вскоре после твоего ухода. Ей не было больно. – Он покосился на жену. – Это случилось до прихода варварских войск. – Затем дядя снова посмотрел на Гуаньцзи. – Британский офицер позволил мне забрать тела твоих родителей, чтобы похоронить как положено. Мы соблюдем все наши традиции.

— Нет. Завтра утром собрались с Голубевыми. Мамка твоя сказывала: пенсию принесут.

Так и случилось. Гуаньцзи успокоился: мама не страдала, а папа был героем.

\"Точно. Послезавтра пенсия.\" — вспомнила я.



— Ян, — повернулась я к дочери, — Ты тоже собралась?

Не каждого мальчика учили быть героем, а вот Гуаньцзи учили. Он не возражал, потому что ради этого ему подарили малорослую лошадку. Поскольку он потерял обоих родителей, дядя забрал мальчика к себе в семью, проявлял доброту или прилагал все усилия, чтобы воспитать его в лучших маньчжурских традициях, как не всякий отец смог бы. Гуаньцзи не исполнилось еще и шести лет, как он уже бойко отвечал на дядины вопросы:

— Да, мам. Ксюха звонила. У неё же день рождения, забыла?

– Как называется наш клан?

— Ах, да…

Для ханьцев важна семья, ханец чтил родителей, бабушек и дедушек, а в ответ на вопрос, кто он такой, сперва называл фамилию, а затем уже личное имя. Но для маньчжурцев куда бо́льшую роль играл клан, его племя. У настоящего маньчжура не было фамилии, он гордо носил только личное имя в своем клане.

— Рита! — раздался за спиной мамин голос. — Не слишком ли часто тебе на работе вольную дают. Сегодня среда, а ты здесь?

— Мам, потом объясню…

– Сувань Гувалгия[44], – отвечал Гуаньцзи. – Мы можем проследить нашу родословную на семь столетий.

— Конечно, потом! Всегда потом!

– А где Полюс Духа[45] нашего клана?

Вызывать недовольство мамы было не безопасно, поэтому пришлось промолчать.

– В Пекине!

Благо запасной аэродром в качестве редакции газеты \" Городской вестник\" имелся, а припрятанной денежной заначки было вполне достаточно, чтобы отмести всяческие подозрения с её стороны. Недели через две, а то и того меньше, просто поставлю её перед фактом, если, конечно повезет, и события будут развиваться по намеченному мною плану.

– А кто основал нашу ветвь клана?

– Фионгдон, знаменитый лучник и командир, верный соратник хана Нурхаци из Золотого клана, который собрал вместе племена чжурчжэней и основал маньчжурскую династию!

Если повезет…

– А как Нурхаци проявил свою любовь к Фионгдону?

А если, нет?…..

– Выдал за него родную внучку.

– Что случилось, когда Фионгдон умер?

– Солнце изменило ход, гром и молнии заполнили небо, а сам хан Нурхаци оплакивал его на похоронах.

Глава 21

– Сколько сыновей было у Фионгдона?

– Двенадцать. Седьмым был Тулай, великий кавалерийский командир.

Я стояла у калитки, глядя в след удаляющейся машине, не в силах оторвать глаз от маленькой ладошки Яны, энергично машущей мне из приоткрытого окна задней дверцы.

– Что они сделали?

– Они свергли династию Мин.

Темно-синяя \"десятка\" Голубевых мигнула на прощанье фарами и скрылась за поворотом. Я, как-то не во время опомнившись, тоже помахала в ответ, потерянно глядя на опустевшую дорогу.

– Сколько поколений отделяют вас от Фионгдона?

– Девять.

Мне всегда было трудно расставаться с Яной, даже на день, но на сей раз я чувствовала, что вряд ли смогу долго притворяться и делать вид, будто ничего не случилось.

– Какие звания имел Фионгдон?

Повернулась, толкнула калитку, вздохнула грустно, но с облегчением и побрела к открытой двери опустевшего дома. Никогда не думала, что одиночество может стать спасительным островком в водовороте событий, накрывших меня с головой.

– Перед смертью он был князем Желтого Знамени и одним из пяти советников Нурхаци. После смерти ему даровали титул герцога Непоколебимой Праведности. По прошествии нескольких поколений его ранг повышался дважды. Спустя сто пятьдесят лет после смерти он получил высшее звание из всех возможных.

– Это какое?



– Потомственный герцог первого класса.

Зайдя в дом, сразу плюхнулась на диван, вперившись взглядом в выступы балок на потолке. Мне было о чем подумать. Но выстроить и упорядочить свои размышления не получалось. Мысли метались по замкнутому кругу, перескакивая с одного события на другое: облик Гуська на фотке тут же сменялся злобным шипением его дочери, взгляд Андрея, полный грусти и растерянности, мои дрожащие руки на клавиатуре компьютера, черный обелиск с застывшей улыбкой Олега, глаза странника….Дед Евстафий! Тетя Катя!….

– Иногда, Гуаньцзи, – объяснил дядя, – человек может высоко подняться в течение своей жизни, но после смерти его репутация может упасть. Он даже может быть опозорен. Но имя и статус Фионгдона со временем только выросли. Это доказательство его достоинств. – Он улыбнулся. – Однажды, маленький Гуаньцзи, ты сможешь также прославить наш клан!



Я резко вскочила на ноги. Надо же, забыла! Ведь она просила зайти!

Лошадка была крепкой, косматой маньчжурской чалой, с большой головой и белым пятном на морде. Кличка у нее была Ветер-над-Травами, но маленький Гуаньцзи называл ее просто Ветер и очень любил. Один из старых маньчжурских воинов в гарнизоне начал обучать его верховой езде на лугу неподалеку от дома.

Захлопнув за собой калитку, почти бегом бросилась в сторону соседского двора.

Через шесть месяцев старый воин дал ему игрушечный лук и научил натягивать тетиву и стрелять прямо на ходу, и вскоре Гуаньцзи всякий раз на скаку поражал мишень. Старый воин хвалил мальчика. Иногда приходил посмотреть и дядя. Гуаньцзи был очень горд и счастлив. Через год ему вручили настоящий большой лук, но мальчик очень быстро научился метко стрелять и из него.



Иногда, после уроков верховой езды и стрельбы из лука, старик брал Гуаньцзи в чайную, где встречался с друзьями-маньчжурами, и они рассказывали маленькому мальчику маньчжурские сказки, исполняли под аккомпанемент барабана цзыдишу, песенные сказы о славном маньчжурском прошлом.

Подойдя ближе, разглядела тетю Катю, поправлявшую огуречные плети.

Они приглашали Гуаньцзи петь вместе с ними, и он выучил наизусть дюжину ритмичных песен, а старые воины называли его Маленьким Воином, потому что в гарнизоне Чжапу не было другого маленького мальчика, который бы так много знал.

– Как говорится, – заявлял старик, кивая, – мальчик, сильный телом, будет силен и умом.

— День добрый! — я положила руки на заборную перекладину.

Когда Гуаньцзи исполнилось семь лет, дядя отправил его в младшую школу гарнизона.

— Добрый, девочка, добрый… Заходи, не стой за калиткой. Огурчиков нарву, помидорчиков… Да ты ведь отца-то моего ещё ни разу не помянула, а я с утра пирог с малиной испекла.

– Ты научишься читать и писать китайские иероглифы, – сказал дядя, – а еще говорить и писать по-маньчжурски. Даже многие знаменные больше не говорят на родном языке, но при дворе в Пекине по-прежнему все официальные документы составляют на маньчжурском. Если взлетишь высоко, значит тебе пригодится и точно понравится императору!

— С посыпушкой?

Дядя был единственным человеком из знакомых Гуаньцзи, кто бывал в столице.

— А как же! С ней. Как тебе нравится…

– Вы отвезете меня в Пекин? – спросил Гуаньцзи.

— Ваш фирменный, — улыбнулась я.

– Возможно, – ответил дядя. – Когда-нибудь.

— Идем, не стесняйся. Помянуть положено Евстафия-то Игнатьевича…





— А ты у отца на особом счету была, моя девочка. Виду не показывал, да только всё я видела… Проходи. — она гостеприимно распахнула передо мною дверь.

Между тем сам Чжапу казался раем в миниатюре. Их семья жила неплохо. Как и все знаменные, дядя получал от императора небольшой оклад серебром, зерно и некоторые льготы, например по обучению сыновей. Дополнительно он имел доход от типографии, которой владел в Ханчжоу.

— Показалось Вам, тетя Кать. Просто по-соседски…

– Знаменные вроде нас не должны становиться торговцами и ремесленниками, – пояснил он Гуаньцзи. – Это унизительно. Но печать превосходных книг считается подходящим для благородного маньчжура, и поэтому я получил разрешение. – Он улыбнулся. – Иначе мы не смогли бы жить так хорошо, как сейчас.

— Просто по-соседски не просят перед смертью кое-что передать.

Сыновья и дочери дяди приняли Гуаньцзи так тепло, что через пару лет мальчик почти забыл, что они не родные, а двоюродные.

— О чем это Вы?

Больше всего Гуаньцзи нравилась Илха, старшая девочка. Он всем сердцем восхищался ею. Илха была воплощением идеала маньчжурской девушки.

— Покажу… Только, чур, сначала покойного помянем, а уж потом и за мирское… — бросила она на ходу, направляясь в кухню.

Маньчжурские женщины не ковыляли на бинтованных ногах, как китаянки. Их ноги были такими, как их задумала природа. В туфлях на платформе, в простом свободном ципао[46] с длинными разрезами по бокам, они, высокие и прямые, шагали свободно. Илха умела быть и забавной. Ее светлое лицо могло быть сдержанным и женственным, но в карих глазах часто плясали веселые чертенята. Илха стала ему второй матерью.

Гуаньцзи нравилось гулять по улицам Чжапу. Хотя нападение британцев оставило тяжелый след, приморский городок по-прежнему был очаровательным местечком с извилистым центральным каналом, через который было перекинуто девять горбатых декоративных мостов. Канал обрамляли дома, храмы и беседки с изящно изогнутыми крышами, местами над водой свисали плакучие ивы.

Я осмотрелась — икона Богородицы в переднем углу с горевшей перед ней лампадой, стакан воды накрытый кусочком хлеба посреди стола да завешенные зеркала. В доме было тихо и прохладно. Легкий ветерок сквозь открытое окно слегка колыхал задернутые занавески.

Но больше всего Гуаньцзи любил кататься на Ветре. Часто они объезжали городские окраины и выбирали тропу, которая вела к концу длинной косы, уходившей в море, где на невысоком холме расположилась небольшая батарея. Море, отгороженное мысами, было настолько тихим, что Гуаньцзи фантазировал, будто это обширная равнина с пастбищами, похожая на северную степь, откуда родом его народ. В такие моменты мальчику нравилось думать, что дух покойного отца, лицо которого он едва мог вспомнить, ехал рядом. Это придавало Гуаньцзи ощущение внутреннего покоя и силы.

— Садись за стол. — скомандовала тетя Катя, вынося на блюде нарезанный кусочками малиновый пирог. Не успела оглянуться, а на столе уже тарелка с салатом, ломтики сыра на блюдечке, распечатанная бутылка водки и две рюмки.

Все хорошее когда-нибудь заканчивается, и Гуаньцзи слишком вырос, чтобы ездить на лошадке; дядя купил ему небольшого коня, такого же крепыша, как и Ветер, но более проворного, а Ветра отдали другому мальчику.

— Вот, как говорится, чем богаты…. Выпьешь со мной?

Перед тем как Ветра отправили новому хозяину, Гуаньцзи решил в последний раз проехаться на нем вдоль моря, чтобы дух отца тоже смог проститься с его лошадкой. Он уже возвращался в Чжапу, когда увидел бредущего по улице мальчика по имени Елу, который учился вместе с ним в школе. Он жил в маленьком домишке на территории гарнизона, и его родители были очень бедны. Елу с ним не дружил, но и врагами они, насколько было известно Гуаньцзи, тоже не были. Иногда Елу сердился и тогда, как казалось Гуаньцзи, становился похожим на поросенка, но вслух он этого никогда не говорил. Он вежливо кивнул Елу, но тот вдруг преградил ему путь:

— Не откажусь…

– Говорят, дядя купил тебе новую лошадь.

– Это правда. Сегодня моя последняя поездка на Ветре, отчего мне немного грустно.

— Вот и ладненько. — она заполнила до краев обе рюмки. — Кушай сыр, салатик, потом пирожок с компотом.

– У тебя есть все, что ты только пожелаешь. Старики зовут тебя Маленьким Воином.

Пододвинув табурет, села рядом, широко перекрестилась, глядя на образа:

– Думаю, все потому, что я знаю много цзыдишу.

– И твоего отца считают героем.

— Царствие тебе небесное, папа. Прости, если что не так было, жизнь прожить- не поле перейти… Пусть земля….- и залпом выпила, закусывая корочкой деревенского хлеба.

– Он погиб, защищая Чжапу, – скромно ответил Гуаньцзи, – как и многие другие воины.

Молча закончили поминальную трапезу, лишь изредка перебросившись парой ничего не значащих фраз.

– Это ты так думаешь. А я вот слышал, что он позорно сбежал и позднее его убили. Он прятался в колодце. Как тебе такое, Маленький Воин?

Тетя Катя протянула мне полотенце:

Гуаньцзи был настолько шокирован и удивлен, что утратил дар речи. Елу успел убежать раньше, чем он выкрикнул, что все это неправда.

— Вытри-ка пока руки, а я принесу, что отец тебе оставил.

Вернувшись домой, Гуаньцзи спросил Илху, что она думает о случившемся.

Она удалилась в спальню и вскоре вернулась, неся в руках нечто, завернутое в старую тряпицу.

– Разумеется, он врет, глупенький. Разве не очевидно? Он тебе завидует. Кроме того, его отцу удалось как-то спастись в тот день, и некоторые утверждают, что он трус, хотя доказательств нет.

— Поди сюда… — позвала. — Садись.

– Я и не знал.

Я села на диван, а тетя Катя пододвинула табурет вплотную к моим коленям и положила на него сверток.

– Про это особо не распространяются.

— Вот! Богом клянусь, не смотрела. Бери… Можешь не показывать- не обижусь.

– Но как он мог сочинить такие небылицы о моем отце?

– Люди зачастую врут, так как боятся, что подобные слова прозвучат в их адрес. Как будто избавляешься от проклятия. Берешь упавшего на тебя уродливого паука и перекидываешь на кого-нибудь другого.

— Покажу непременно. Ваш отец оставил…

На следующий день, когда Гуаньцзи сказал Елу, чтобы тот приготовился драться с ним после школы, Елу извинился и признался, что выдумал эту историю и знал, что это неправда. Они не подрались, но Гуаньцзи не мог отогнать мысль, уж не попросил ли Елу прощения только из-за боязни быть побитым. Так что лучше ему не стало. И хотя он никогда бы не разуверился в дяде, это небольшое происшествие породило в его душе крошечное сомнение.

Я, как завороженная, протянула руку, слегка касаясь пальцами ветхой ткани. Рука чуть заметно дрогнула — прикосновение к иному миру…

Через несколько дней он ехал верхом на новой лошади к длинной косе у моря. И как обычно, он воображал, что тихая вода – это огромная степь. Гуаньцзи очень ждал, но дух отца так и не присоединился к нему, и весь путь Гуаньцзи проделал в одиночестве.



— Он об этом дня за три до смерти заговорил. — Екатерина Евстафьевна кивком указала на сверток. — \"Ты, — говорит, — Катерина, не почти за труд, слазь-ка в подпол. Там слева у балки в ворохе опилок поклажу я схоронил. Думал, не пригодится никому, ан, нет, — он повернул голову к окну и взглядом-то в сторону вашего дома. Я сразу и не догадалась. — Не для тебя это и не внукам моим, — говорит. — Отдашь, что найдешь барышне, соседке нашей…. Поняла? Ступай теперь, ступай…\"

Через год после этого Илху выдали замуж.

Залезла в подпол, едва отыскала, вернулась, положила на табурет в изголовье. Он даже руки не протянул, чтобы развернуть и показать.

– Поскольку никому не разрешается выходить замуж за парня из своего клана, – подтрунивала она над отцом, – не знаю, как тебе может понравиться хоть какой-то жених, если только он не принадлежит к императорскому клану.

\" Под кровать все положи, а как унесут меня, отдай ей. Только не забудь, Катерина!\" И больше о свертке ни слова.

Но в конце концов они нашли молодого человека, чьи предки вполне всех устроили и у которого были хорошие перспективы. Он жил в большом городе Нанкине на реке Янцзы, в ста пятидесяти милях к северу.

Она положила на него руку:

— Вот. Как просил, так и сделала. Забирай.

Из того дня Гуаньцзи запомнились две вещи. Во-первых, сама невеста. Илха надела свадебное ципао с красивой вышивкой, достойное даже принцессы. В туфлях на платформе она была почти одного роста с женихом. Но больше всего Гуаньцзи поразили ее волосы. Обычно в официальных случаях Илха расчесывала их на прямой пробор и делала два пучка, по одному над каждым ухом. Однако, как полагалось невесте, она зачесала волосы на большой гребень, приподняв их и украсив цветами, отчего казалось, что на ней высокая корона.

— Спасибо… — прошептала я, вспоминая, как уехала в прошлый раз впопыхах, даже не попрощавшись, уверенная, что, вернувшись, застану старика на прежнем месте.

– Ты выглядишь такой высокой, – изумленно пробормотал Гуаньцзи.

Смахнув навернувшуюся слезу, начала разворачивать сверток.

– Бойся меня, – рассмеялась Илха.

От тряпок и пожелтевшей бумаги пахло временем- особый запах, присущий старым вещам.

Во-вторых, шаманы. Ее отец настоял на их присутствии. Двое стариков поставили маленький киот и провели древние ритуалы родом из маньчжурских лесов, с горловым пением, которого никто не понимал, кроме дяди, хотя Гуаньцзи сомневался и в том, что дядя понимает. Это придало церемонии странную торжественность.

Гуаньцзи расстроился, что Илха живет так далеко, но она обещала при первой же возможности приехать к нему.

Наконец, в моих руках оказалось полотно, свернутое в трубочку.



Картина? Похоже на то.

В любом случае вскоре сам Гуаньцзи уехал по крайней мере на бо́льшую часть года. Пришло время поступать в маньчжурское военное училище в Ханчжоу. У его дяди имелся домик рядом с типографией. Гуаньцзи поселился там и только на праздники возвращался в Чжапу.

Осторожно отогнув верхний край, я начала разворачивать полотно, дрожа от предвкушения. Тетя Катя напряженно следила за моими действиями.

Ханчжоу находился в восьмидесяти милях вниз по побережью от Чжапу, в устье реки. До этого времени Гуаньцзи никогда здесь не бывал, и поначалу новое место его пугало. Ханчжоу был столицей провинции, одним из старейших городов Китая, с могучими тысячелетними стенами и обширными пригородами. На холме над рекой возвышалась огромная пагода, поднимавшаяся к самому небу.

Застыв в изумлении, я держала картину за верхние и нижние края.

– В старину наверху ставили большой фонарь, – рассказывал дядя, – чтобы морякам было легче управлять кораблями.

Это была она, Екатерина Зотова, вне всякого сомнения. Иначе бы дед Евстафий не передал её мне.

В Ханчжоу брал свое начало Великий канал, по которому всевозможные товары доставляли на север.

\"Да я и сам, глядя на тебя, всё её вспоминаю…\"- припомнились слова старика.

– Тысяча сто миль в длину, – объяснил дядя. – Если плыть вверх по каналу, то пересечешь сначала долину могущественной Янцзы, а затем, дальше на север, долину Желтой реки, а потом доберешься до Пекина. После Великой стены это второе величайшее чудо строительства во всем Китае.

На широких улицах Ханчжоу располагались знаменитые магазины, аптеки и чайные, которыми на протяжении веков владели одни и те же семьи. Что касается обширной территории, отданной маньчжурским знаменным, то она занимала не менее двухсот сорока акров.

\"Он хоть и холуй, да талант у него к ваянию был, картины его уж больно хороши, особливо…\"

Гуаньцзи поступил в военное училище, где почти все мальчики были старше и уже привыкли к этому огромному городу. Мальчик предполагал, что соученики будут намного более продвинутыми, чем он. В математике ему определенно было чему поучиться, да и знания по истории, культуре и литературе стоило бы подтянуть, а вот маньчжурский он знал куда лучше их. Еще больше Гуаньцзи удивил тот факт, что во всей школе не нашлось ни одного мальчика, который мог бы сравниться с ним в традиционных боевых искусствах. Многие ученики вообще не умели ездить верхом.

Теперь понятно, откуда у Евстафия Игнатьевича картина. Столько лет прожила втайне ото всех рядом с ним Екатерина Зотова, увековеченная рукой его деда!

– Император выдает им пособие на покупку лошадей, – грустно сказал дядя, – а они просто тратят деньги на себя.



Давно отзвучавшее эхо прошлого вернулась, отдаваясь в моей душе тихой ностальгией.

Именно за годы, проведенные в Ханчжоу, Гуаньцзи стал лучше понимать своего дядю. Поскольку его растили как знаменного солдата, он никогда не проявлял особого интереса к типографии дяди и был весьма удивлен, обнаружив, как много тот работает и сколько в дяде от презираемых ими торговцев.

Откуда вдруг это нахлынувшее невзначай чувство? Что связывало меня с далекой, загадочной Екатериной, почему магия былого, не отпускавшая деда Евстафия, теперь завладела и мной?

Гуаньцзи нравилась типография. Помимо больших деревянных прессов и бумаги на полке, там стоял длинный стол, за которым сидели мастера-резчики. Книги печатались не металлическими шрифтами, а с помощью маленьких деревянных блочков, причем на каждом был один иероглиф.

Я смотрела на полотно, пытаясь отыскать ответы на мучавшие меня вопросы.

Его дядя занимался всевозможными книгами, и не только книгами.

Подпись художника отсутствует, однако, исполнение мастерское. Екатерина в своем саду на фоне роз, лилий, желтых бархатцев.

– Вот прекрасный сборник стихов. Мы копируем символы из старинной рукописи эпохи Мин. А это мандарин, мой хороший друг, хочет напечатать свои сочинения. А это… – он указал на стопку плотных листов, исписанных неряшливым почерком, – родословная одного благородного мужа аж за три тысячелетия. Частично, конечно, выдумка, но он щедро платит. – Дядя улыбнулся. – Может, я и не ученый, но знаю, как написать вступление, чтобы изысканно польстить, ну, ты понимаешь.

Легкое белое платье, неуловимо подчеркивающее достоинства статной фигуры, русые волосы небрежно собраны на затылке розового шелка лентой. Именно шелка, художник удивительно тонко передал эту небольшую деталь. Кремовая шаль, расшитая темно-красными розами, с кистями, почти касающимися земли, небрежно наброшена на плечи. На полусогнутую руку упал только что собранный букет.

Гуаньцзи понял: если бы у дяди не было обширной сети знакомых, то ничего бы не вышло. Он знал всех образованных людей в провинции. Это были его покровители и его же заказчики.

Тетя Катя, приобняв меня, тихонько охнула:

Некоторые его знакомые жили в городе. Но излюбленным местом встреч было озеро Сиху, куда императоры приезжали расслабиться, писатели и художники – любоваться природой, а чиновники – отдыхать. Время от времени дядя возил Гуаньцзи к каким-то богатеям в дома на берегу озера или в пристанище какого-нибудь ученого в горах… Гуаньцзи такие визиты очень радовали.

— Девонька моя, если бы не платье….

И хотя он восхищался дядей, но не мечтал о такой жизни. Энергия Гуаньцзи била через край. Ему не хотелось торчать весь день взаперти в библиотеке или типографии.

— Платье? — отозвалась я, вглядываясь в лицо Екатерины, пытаясь определить цвет её глаз, изгиб губ, форму бровей. Сомнений быть не могло- мы схожи, словно сестры.