— Вам лучше остаться на станции, Джереми.

— Того самого, а говоря более точно, последнего председателя КГБ, перед тем как люди Ельцина разогнали эту организацию. И куда же, как ты думаешь, подался этот парень, когда лишился работы?

— Уехал в Парагвай или в Бразилию?

— Нет. Я полечу с вами, сэр.

Мур лишь коротко разразился смешком:

— У паренька стокгольмский синдром, похоже, — заметила Криста.

— Господин Орлов поступил лучше и не стал околачиваться на даче под Москвой в ожидании, когда российское правительство возьмет его за жабры за неустанную работу на боевом посту. Он взял да и уехал в изгнание.

— Ему сорвало крышу, — предположила Люси.

— И куда же?

— На Марсе дурной климат, мистер Стоун, — добавил с улыбкой бельгиец.

— Вот тут-то весь вопрос, — воскликнул Эд и, взяв со стола стопку бумаг, протянул их мне.

— Нет, — пилот смутился. — Я не собираюсь с вами на Марс. У меня с головой пока все в порядке. Просто я должен вернуть орбитер. В конце концов, во всем можно найти приятный момент. Врубиться на такой скорости в атмосферу — оно того стоит!

Это была фотокопия телеграммы от одного сотрудника ЦРУ в Цюрихе с сообщением о появлении в кафе на Цилштрассе Владимира Орлова, бывшего председателя советского КГБ. Его сопровождала Шейла Макадамс, помощник по текущим делам директора Центрального разведывательного управления Харрисона Синклера. Телеграмма была отправлена всего месяца полтора назад.

— Без нужных навыков, тем более в одиночку, вы просто сгорите.

— Не уверен, что я что-нибудь понял, — заметил я.

— Я проходил подготовку на тренажере, сэр.

— А это значит, что за три дня до смерти Хэла Синклера его секретарша и — я полагаю, что не открываю тебе тайну, — любовница Шейла Макадамс встречалась в Цюрихе с бывшим шефом КГБ.

— Чушь. Сидите на станции и вместе с экипажем дожидайтесь спасателей.

— Неужто встречалась?

— Встреча была организована, видимо, самим Синклером.

— А если экипаж решит не возвращаться на станцию? Мне так тут и торчать, сэр?

— Вероятно, они договорились о какой-то сделке?

— Веселого мало, — согласился Петр.

— Конечно же, — нетерпеливо подхватил Мур. — На следующий день сведения о Владимире Орлове исчезли из большинства картотек и банков данных ЦРУ, по крайней мере из доступных всем сотрудникам, оставшись только там, куда допущены пять-шесть высших руководителей. Небывалый случай! После этого и сам Орлов исчез из Цюриха. Теперь нам неизвестно, куда он уехал. Похоже на то, что Орлов передал секретарше Хэла кое-какие сведения в обмен на то, чтобы мы исключили его из наших досье и потеряли из виду.

— Клянусь, я не стану вам мешать, сэр. Летите хоть на Юпитер. Только позвольте мне потом забрать «Неву».

* * *

— Но мы никогда не узнаем, что же было в действительности. Спустя два дня Шейлу убили в переулке в Джорджтауне, а на следующий день погиб Хэл в той ужасной «катастрофе».

Прошло шесть часов, как «Нева» отошла от док-станции и начала восхождение на парковочную орбиту «Паллады». Лю с Анри сидели в обнимку в одном углу, Стоун пытался дремать в другом. Старостин с Кристой вели корабль.

— Так кто же убрал их?

— В эфире тихо, — сказал Петр. — Как думаешь, на Земле уже раскусили наш план?

— Вот это-то, мой дорогой Бен, как раз и намерен разузнать Александр Траслоу. — Огонь в камине затухал, и Мур нехотя шевелил головешки. — В Центральном разведуправлении сейчас кавардак. Ужасный кавардак. Разгорается борьба не на жизнь, а на смерть.

— Почему нет? — отозвалась Криста. — Все, кроме тебя, проходили подготовку по марсианской программе, а Анри еще и летал к астероиду. Так что там могут сложить два и два. Но думаю, даже сложив, сами себе не поверят. Слишком уж дико звучит.

— Между?..

— А если?

— Слушай меня внимательно. В Европе воцарился страшный хаос. Англия и Франция находятся в плачевном состоянии, а Германия, по сути дела, уже переживает депрессию.

— Они не смогут быстро взять контроль над «Палладой», — отвлеклась от объятий Люси. — Расконсервация — дело долгое. А без этого сработает только программа уклонения от опасных объектов. Нам она не помешает.

— Да, все так. Но ведь что-то должно делаться…

— Постойте-ка, ха-ха! — додумался до очередной мысли Стоун. — Но ведь на «Фермопилах» был марсианский взлетный модуль. Его же предполагалось забросить заранее, чтобы снизить риски.

— Говорят — это только слухи, уверяю тебя, но исходят они от хорошо информированных бывших высокопоставленных чиновников ЦРУ, — что кое-кто в Управлении уже нащупал пути проникновения в европейский хаос.

— Верно. А говорили, что не интересуетесь космосом.

— Эд, все это очень и очень неопределенно…

— Но «Фермопилы» утопили, сэр. Их утопили! И на чем же вы будете возвращаться?

— Да, — согласился он, но так категорически, что даже озадачил меня. — Кое-кто… Проникновение… и прочие расплывчатые короткие фразы мы применяем тогда, когда наши знания основываются на слухах и непроверенных фактах, но дело в том, что отставники, которым остается теперь лишь играть в гольф да потягивать сухое мартини, сильно встревожены. Мои друзья, которые прежде руководили нашей организацией, поговаривают об огромных суммах денег, которые перекидывают с одних счетов на другие в Цюрихе…

— А кто вам сказал, что мы собираемся возвращаться? — притворно удивился Анри.

— А о чем это говорит? Что мы расплачиваемся с Владимиром Орловым? — перебил я. — Или же он платит нам за протекцию?

— Что?! — Стоун хватанул воздух, точно пойманная рыба. — Нет, вы серьезно? Ну, я понимаю, сэр, угнать орбитер. Могу даже как-то представить полет на Марс. Но дорога в один конец? Это безумие!

— Дело тут не в деньгах! — пылко возразил он, сверкнув золотыми зубами.

— Перегоночная дальность, — произнес Петр. — Вероятно, карма такая. От нее не уйти.

— А тогда в чем же? — тихо спросил я.

— Но ведь это неминуемая смерть, сэр! Ведь корабли снабжения даже не построены. И никто не собирается их строить и запускать. Проект закрыт, сэр. Надолго ли вам хватит ресурсов?

— Прежде всего позволь мне заметить, что скелеты еще не начали выползать из чуланов. А когда выползут, ЦРУ к тому времени вполне может объединиться с КГБ на куче обломков истории.

— Два года. Может, протянем и больше. Марсианская база рассчитывалась на восемь человек, а нас летит четверо. Кроме того, там есть семена, концентрат для искусственной почвы и все такое. Но дело не в запасах.

Долго мы сидели в полной тишине. Я уже собрался было заметить: «А разве от этого будет так уж плохо?» — но тут глянул на лицо Мура. Оно стало совсем бледным. Вместо этого я спросил:

— А в чем?

— Ну а что думает обо всем этом Кент Аткинс?

— Люди сжигают себя во имя идеалов. Безо всякой надежды добиться правды. Это виктимная стратегия, Джереми, — подставить себя, чтобы пробудить многих. Другие объявляют голодовку и умирают медленно на глазах тысяч людей. Им порой удается добиться цели. А мы будем умирать два года. И не просто так умирать. Мы будем вести с Марса трансляции. Их смогут принимать любительские станции, так что власти не замолчат нашу миссию, не отвертятся от неудобных вопросов. Мы не станем проклинать, агитировать или провозглашать лозунги. Мы будем просто рассказывать, что нашли, увидели, чего удалось достичь и сколько осталось припасов. Мы будем отсчитывать дни. И тогда нам обязательно отправят помощь. Насколько я знаю, так устроена наша система. Общественное мнение переменчиво. А вместе с ним меняются и приоритеты политиков. Люди не позволят им бросить нас просто так. Один транспорт снабжения за два года человечество как-нибудь осилит. А потом, кто знает, может, найдутся средства, изменится отношение, стратегия. Может, богатые мальчики решат вложить деньги в туризм.

С полминуты Эд молчал, собираясь с мыслями, а потом сказал:

— Ничегошеньки я не знаю, Бен. Кент запуган до смерти. Он сам спрашивал меня, что творится.

— Таков был наш план, — подтвердила Люси.

— Ну и что же вы ответили ему?

— А если вам все-таки не помогут?

— А то, что бы там ни затевали наши доморощенные ренегаты совершить в Европе, самим европейцам все это как-то безразлично. Непосредственно это затронет нас — тут уж как пить дать. Да и весь остальной мир затронет. И я дрожу от одной лишь мысли о том, какая угроза мирового пожара таится во всем этом.

— Тогда мы умрем, но умрем, воплотив мечту. Мы ведь и здесь бы умерли, правда? От старости, от болезни или попав в катастрофу. Просто так, без смысла.

— А поконкретнее что это значит?

* * *

Эд ничего не ответил на этот вопрос, лишь слабо и печально улыбнулся и покачал головой, а затем сказал:

Стоун помогал им с Кристой разгружать орбитер. Люси боролась с бортовым вычислителем, а затем пересчитывала массу и корректировала курс. Анри проводил инвентаризацию и раздавал друзьям указания.

— Мой отец умер на девяносто втором, а мать — восьмидесяти девяти. Долгожительство присуще всему нашему роду, но никто из его членов не сражался в годы «холодной войны».

— Здесь он главный, — пояснил Стоуну Петр. — Я свое дело сделал и теперь всего лишь рядовой член экспедиции.

— Не понимаю, Эд. Что за мировой пожар?

— Корабль большой, сэр. Я даже не представлял, сколько здесь всяких закутков.

— Видишь ли, когда твой тесть в последнее время еще возглавлял «фирму», он все время думал о том, как спасти Россию. Он был убежден, что если ЦРУ не примет решительных мер, то власть в Москве захватят реакционные силы. А тогда «холодная война» покажется сладким сном. Может, Хэл до чего-то и додумался. — Эд поднял свой маленький пухлый кулачок и, приложив его к поджатым губам, сказал далее: — Всем нам угрожает опасность, всем, кто работает на Центральное разведуправление. Уровень самоубийств среди нашего брата, как тебе известно, довольно высок. — Я согласно кивнул. — И хотя наших агентов убивают при исполнении служебных заданий довольно редко, все же и такое случается, — произнес он скорбным тоном. — Тебе ведь известно и это.

— Поверьте, через три месяца он покажется нам тесной каморкой.

— Так вы опасаетесь, как бы вас не убили?

Стоун ответил невпопад. Он вообще выглядел каким-то растерянным, если не сказать потерянным, и мрачнел тем больше, чем ближе был час свободы. Возле стыковочного узла молодой пилот совсем сник.

Эд снова улыбнулся и покачал головой:

— Мой вам совет, — сказал ему Старостин. — Возвращайтесь на станцию.

— Мне уже вот-вот стукнет восемьдесят. Мне вовсе не улыбается прожить остаток жизни с вооруженным охранником под кроватью. Ну допустим, что ко мне приставят одного. Не вижу я никаких причин жить в клетке.

— Нет, я верну корабль сам. Мне тоже хочется испытать себя, сэр.

— А вам доводилось получать угрозы?

— Не поверите, если я скажу, что тот мой полет в стратосферу был ошибкой?

— Пока ни одной не получал. Меня больше волнуют заведенные порядки.

— Нет, не поверю, сэр, — Стоун виновато улыбнулся.

— Порядки?..

— Что ж, удачи! Поступайте так, как считаете нужным, Джереми. Я вам больше не командир. И передайте Томсону, пусть впредь не смеет ломать людям мечту. — Старостин начал закрывать люк. — Его-то мечту я, получается, исполнил, раз уж он так жаждал избавиться от меня.

— Скажи мне вот что. Кто знает, что ты приехал ко мне?

— Удачи вам, сэр! — крикнул в сужающуюся щель Стоун. — И знаете, возможно, я сам и прилечу к вам когда-нибудь. Там ведь тоже атмосфера на Марсе, сэр. С ней тоже можно и нужно сражаться. И никаких эшелонов, автопилотов, диспетчеров. Непаханое поле, сэр…

— Только Молли.

— И никто больше?

Люк захлопнулся. Голос землянина стал не слышен. Голос крайнего из землян.

— Никто.

— Но ведь остается еще телефон. — Я пристально посмотрел на него, задавшись вопросом, уж не к паранойе ли скатывается он, той самой, которая поразила Джеймса Англетона в последние годы его жизни. И как бы прочитав мои мысли, Мур заметил: — Обо мне, Бен, не беспокойся. Шарики у меня крутятся нормально. Конечно, мои подозрения могут быть и ошибочными. Если со мной должно что-то случиться, то этого не миновать. Именно этого мне следует опасаться, не так ли?

Я никогда не видел, чтобы Эд впадал в панику, поэтому его здравое отношение к возможным угрозам несколько успокоило меня. Но все же я счел нужным заявить:

Полина Кормщикова. Небо

— Думаю, что вы, по-видимому, слишком чувствительны.

Это так страшно — остаться одному в темноте. Я не помню, как выглядят мое лицо. Я слышу только свое дыхание и далекое гудение приборов. Мое жизненное пространство — два на два метра — включает в себя место для сна, санузел и угол с консервами и канистрами воды.

Он опять печально улыбнулся, сказав при этом:

Я заставляю себя ходить по периметру каюты, держась за стены. Я уже не натыкаюсь на препятствия, потому что запомнил, где они расположены. Иногда я читаю: взял с собой е-книгу с фантастикой двадцатого века — рассказы американца Рея Брэдбери. Я решил, что это символично — читать о Марсе во время полета на Марс. Но я вынужден читать редко — заряда батарейки хватит еще часов на двенадцать, а зарядить аккумулятор мне негде. Чаще всего я сплю.

— Может, и так, а может, и нет. — Затем он взял большой крафт-пакет и подвинул его ко мне, заметив: — Его прислал мне один друг… вернее, друг моего друга.

* * *

Открыв конверт, я вынул оттуда глянцевую цветную фотографию размером восемь на десять дюймов.

Антон был курсантом Военно-космической академии имени Ф. А. Можайского. Он поступил на кафедру систем жизнеобеспечения для объектов космической инфраструктуры, что стоило ему немалых усилий. Пока его приятели во время школьных каникул путешествовали по Земле и общались со сверстниками, он штудировал энциклопедии, решал математические матрицы, а по вечерам пропадал в спортзалах.

За считанные секунды я опознал человека на фотографии, и у меня сразу же заныло под ложечкой.

— Господи Боже мой, — только и вымолвил я, похолодев от ужаса.

Все ради Цели, во имя которой Антон был готов на многое. Полететь на Марс.

— Извини меня, Бен, но ты обязан знать правду. Фотография разрешает все сомнения насчет того, убили или не убили Хэла Синклера.

Поступление в академию — только ступенька на пути к Цели.

Я безучастно глядел в одну точку, чувствуя головокружение.

Антон считал себя неисправимым романтиком и втайне гордился этим. Что такое Марс? Шар красного грунта, который люди определили себе в пользование, но на самом деле им не принадлежащий. Однако во всем мире считали, что ресурсы ничьи не бывают, и были правы.

— Алекс Траслоу, — продолжал Эд, — теперь, может, последняя реальная надежда для нашей «фирмы». Он геройски сражался, чтобы спасти нас от этой — лучшего слова не подобрать — раковой опухоли, поразившей организм ЦРУ.

Ночами Антон искал в Сети новости с далекой Арсии, первого и пока единственного марсианского города, — фотографии разбитых под Куполом садов, зданий, так не похожих в своей функциональной простоте на вычурные питерские высотки, красновато-розового неба с крохотным шариком Солнца… Он бредил этим небом.

— Неужели дела столь плохи?

Антон знал — каждые два года на Марс отправлялся космический корабль. Он вез арсийцам технику, саженцы растений, провизию и новых поселенцев. Потом летел обратно, чтобы через два года вернуться.

Мур молча отрешенным взглядом смотрел на отражение комнаты в темных стеклах французских дверей.

Там нужны были инженеры.

Антон решил, что непременно станет лучшим специалистом в своей области. После окончания академии он попадет на этот корабль, чего бы это ему ни стоило.

— Видишь ли, много лет назад, когда мы с Алексом были еще младшими аналитиками в Лэнгли, над нами стоял инспектор, который, как нам стало ясно, в выводах и оценках допускал жульничество — он всячески преувеличивал угрозу, исходящую от одной итальянской крайне левой раскольнической группировки. А делал он это для того, чтобы увеличить бюджетные ассигнования на оперативные расходы. И вот Алекс не побоялся осадить его и назвать вещи своими именами. Уже тогда за Алексом закрепилась репутация справедливого парня. Его неподкупная честность казалась неуместной, даже странной в таком бесцеремонном учреждении, каковым является наше Управление. Помнится, еще его дед был пресвитерианским пастором в Коннектикуте, вот от него-то Алекс, по всей видимости, и унаследовал такую непреклонность в вопросах порядочности. Да ведь ты и сам что-то знаешь? Люди уважали его за порядочность и справедливость.

* * *

Мур снял очки и, прикрыв глаза, погладил веки.

Часы на е-книге говорят, что сейчас третье марта по земному календарю, но я им не верю. Не хочу верить. Это значит, что лететь еще два месяца.

— Единственная проблема заключается в том, что я не уверен, есть ли в ЦРУ другие люди, подобные Алексу, — сказал он напоследок. — А если ему уготовят путь, схожий с путем Хэла Синклера… ну что ж, кто знает, что тогда может произойти?

4

Я не помню, как давно я здесь. За два месяца я просто свихнусь.

Спать я лег только после полуночи. Лететь обратно в Бостон челночным рейсом было уже поздно, а Мур и слышать не хотел, чтобы я отправился в гостиницу, в то время как в его доме пустовало несколько комнат в связи с тем, что дети выросли и разлетелись из родного гнезда. Итак, спать я отправился в удобную комнату для гостей на третьем этаже и установил сигнал будильника на шесть часов утра, чтобы в урочное время быть уже у себя в конторе.

У меня появилась привычка говорить с собой вслух. Как будто в моей голове теперь есть кто-то еще. Я могу часами рассуждать о процессах ядерного распада, хотя ни черта в этом не смыслю, или декламировать только что придуманные стихи. Жаль, что никак не записать — к концу полета, глядишь, насочинял бы на целый сборник.

Пролежав без сна около часа, я вдруг подскочил на кровати с колотящимся сердцем и включил ночную лампу. Фотография лежала на месте. «Молли ведь никогда не видела ее», — подумал я. Я поднялся с постели и под ярко-желтым светом ночника вложил фотокарточку обратно в крафт-пакет и спрятал в боковое отделение кейса.

Великий поэт-инженер Антон Гинчев, ха!

* * *

Затем я погасил свет, лег и начал ворочаться и метаться в постели, пока не понял, что уснуть не удастся, и тогда опять включил свет. Как правило, я избегал снотворного отчасти благодаря службе в ЦРУ (его сотрудники должны быть готовы свернуть постель по первому вызову), а отчасти потому, что, будучи правоведом по проблемам интеллектуальной собственности, считал себя вправе встряхнуться от дел, наводящих тоску и сон.

Антон стоял на плацу в парадной форме.

Итак, встав с постели, я включил телевизор и принялся искать какую-нибудь усыпляющую передачу. Обычно такие передачи велись по каналу «Си-эн-эн». По программе же канала «Си-эн-эн», как оказалось, в это время передавали беседу «Германия в тисках кризиса».

Он успешно защитил диплом, он сдал все выпускные экзамены. Он подал прошение о включении его в состав ближайшей экспедиции на Марс. Он был готов. Его Цель — розовое небо — как никогда близко.

На экране показывали трех журналистов, обсуждающих германские проблемы: ситуацию, крах Немецкой фондовой биржи и демонстрации неонацистов. В результате довольно горячего спора они пришли к выводу, что Германия вплотную приблизилась к неминуемой угрозе установления новой диктатуры, которая поставит мир перед ужасной перспективой. Будучи журналистами, они, похоже, утвердились в таком мнении.

Антона колотила дрожь. На сцене поздравлял выпускников ректор академии, Генрих Владиславович Федяков, один из кумиров юноши. Федяков был в составе первой экспедиции на Марс — это он руководил строительством Купола. Здоровье не позволило ему остаться там навсегда. Говорили, что он очень об этом жалел — единожды увидевший Марс не забудет его уже никогда.

Одного из них я узнал сразу же. Это был Майлс Престон, корреспондент английской газеты, — румяный здоровяк (не в пример большинству знакомых мне англичан), обладающий блестящим, искрометным умом. Я знал его еще с самого начала своей карьеры в ЦРУ как великолепного, чрезвычайно информированного, с солидными налаженными связями компанейского малого. Естественно, я заинтересовался и стал внимательно прислушиваться к тому, что он говорит в передаче.

Огромные экраны позволяли разглядеть каждый жест ректора, и все собравшиеся здесь юные выпускники-офицеры, их растроганные и гордые родители и преподаватели могли слышать каждое произнесенное Федяковым слово так, будто тот обращался лично к нему. Гордо реяли на ветру флаги, негромко и торжественно звучала фоновая музыка, и Антон заранее переживал миг своего триумфа, который вот-вот должен был наступить.

— Давайте называть вещи своими именами, договорились? — предлагал он из студии телекомпании «Си-эн-эн» в Вашингтоне. — Так называемые неонацисты, стоящие за всеми массовыми беспорядками, являются на деле самыми настоящими прежними нацистами. Я считаю, что они просто сидели и выжидали этот исторический момент. Смотрите, немцы наконец-то, спустя много лет, все же создали объединенную фондовую биржу, в лице «Дойче бёрзе», а что в результате произошло: она раскачивалась туда-сюда, а потом лопнула, не так ли?

До службы в парижской резидентуре, как я уже упоминал ранее, меня направили на стажировку в Лейпциг, чтобы пообвыкнуть и набраться опыта. Я только что закончил обучение на «ферме» и находился за границей без жены. Лаура осталась в Рестоне, в штате Вирджиния, чтобы продать дом, а потом уже выехать ко мне. И вот я сижу в одиночестве в маленькой, битком набитой пивной «Тюрингер хоф» на Бургштрассе в Альтштадте и потягиваю пивко из огромной кружки, не обращая внимания на окружающих.

— И наконец, — говорил Генрих Владиславович, — я хочу поздравить тех, кто уже в этом году полетит к самому дальнему на сегодняшний день оплоту человечества. Итак! Львов Андрей Андреевич, кафедра автономных систем управления.

И вдруг я заметил, что позади меня встал какой-то человек, явно западноевропеец.

Из строя вышел Энди (как его называли другие курсанты), двинулся через плац, чеканя шаг, поднялся на сцену и застыл — руки по швам — перед ректором.

— По всему видно, вам скучновато, — сказал этот человек с явным акцентом англичанина.

— Поздравляю, офицер! — сердечно произнес тот и пожал Энди руку.

— Ничуть, — ответил я. — Нахлещитесь этой бурды как следует, и все покажется вам интересным.

Энди улыбался — совершенно по-детски, весело, открыто. Антон был рад — Энди ему нравился. Работать с ним будет приятно.

— В таком случае не разрешите ли мне подсесть к вам?

Ректор произнес еще с десяток имен. Один за другим новоиспеченные офицеры поднимались на сцену, пожимали руку Генриху и застывали за его спиной.

Я пожал плечами, и он сел за мой столик.

— Крылова Марьяна Вадимовна, кафедра цифровых устройств, — выкрикнул Федяков. Тонкая девушка поднялась на сцену. Теперь за спиной ректора стояло двенадцать человек.

— Американец? Дипломат или кто-то еще? — поинтересовался он.

— Из госдепартамента, — представился я. Я находился в ГДР «под крышей» торгового атташе.

— Еще раз поздравляю, офицеры. Спускайтесь и вставайте справа, под флагом Арсии. Уверен, вы сможете многого достичь.

— А я из журнала «Экономист». Майлс Престон. Давно здесь?

У Антона потемнело в глазах, ноги подкосились. Его имя ректор так и не произнес. Дальше он почти ничего не осознавал. Ни то, что его имя все-таки прозвучало в середине церемонии — академия направляла Антона для работы в Антарктиду. Ни то, как вышел на сцену и пожал кумиру руку. Ни то, как Федяков внимательно посмотрел на него и тихо, так, чтобы слышал только Антон, сказал:

— Да около месяца.

— Не реви как девка, офицер. Сейчас ты нужен на полюсе. Наберись опыта сначала. Не улетит от тебя твой Марс.

— И уже ждете не дождетесь, когда уедете?

Антон кивнул тогда и занял свое место в строю других полярников.

— Немцы мне уже начали надоедать.

Когда церемония закончилась и выпускники танцевали на берегах Невы, Антон лежал на своей кровати в общежитии и тупо смотрел в потолок. Ему казалось, что цвет потолка — розовый.

— Вне зависимости от количества выпитого пива, — добавил он шутливо. — А сколько еще пробудете?

* * *

— Да пару недель. А потом махну в Париж. Вот куда я стремлюсь. Французы мне всегда нравились.

Я теперь знаю, что чудеса бывают.

— О-о, — согласился он, — французы — это те же немцы, только с хорошей едой.

Настоящим чудом можно считать то, что батарейка е-книги до сих пор не села. Я скинул яркость экрана до минимума и читаю теперь только минут по пятнадцать, два раза в перерыве между сном. Часы говорят, что сейчас — пятнадцатое марта. Если я все сделал правильно, то осталось полтора месяца. Если нет, я останусь один навсегда.

Странно, но это уже не пугает.

Так мы перекидывались ничего не значащими фразами, а потом до моего отъезда в Париж несколько раз встречались в барах или в ресторанах за обедом. Похоже, он поверил, что я из госдепартамента, по крайней мере уточняющих вопросов не задавал. Может, он и подозревал, что я сотрудник ЦРУ, но мне об этом не известно. Раза два, когда я обедал с друзьями из «фирмы» в «Ауэрбах келлер», одном из немногих приличных ресторанов города и популярном среди иностранцев, он случайно приходил туда, видел меня, но не подходил, возможно, понимая, что мне не хочется знакомить его с моими коллегами. Он мне, вообще-то, нравился, и вот почему: был он журналистом или не был, но он никогда не лез с расспросами, не выведывал информацию и не интересовался, чем я в действительности занимаюсь в Лейпциге. Он мог быть грубым в беседе, допускать даже глупости — что вызывало смех у нас обоих, — но в то же время мог быть и чрезвычайно тактичным. Оба мы вели одну линию, делали одно дело, что, вероятно, и влекло меня к нему. Оба мы охотились за информацией, разница заключалась лишь в том, что я собирал ее на теневой стороне улицы.

Сегодня дочитал «Лед и пламя», про Меркурий. По Брэдбери, там жили люди. Их биологические процессы были до предела ускорены из-за радиации, и они появлялись на свет, любили, рожали других людей, старились и умирали за восемь дней. И ходили слухи, что соседнее племя, на расстоянии часа бега от их пещер, живет целых одиннадцать дней, а убив врага, ты получишь его силу. Еще три дня казались им богатством!

И вот теперь, увидев Майлса по телевидению, я поднял трубку стоящего у постели телефона. Было уже полвторого ночи, но в вашингтонской студии компании «Си-эн-эн» кто-то дежурил, без сомнения, из молодых практикантов. Он-то и сообщил мне нужную информацию.

А мы… мы жадные. Нам мало отпущенных восьмидесяти лет. Мы хотим больше и за последние годы наизобретали достаточно способов продлить жизнь.

Мы встретились с Майлсом Престоном за завтраком рано утром в гостинице «Палм». Он был все такой же энергичный и радушный, как и прежде.

Если я неправильно рассчитал курс, это выйдет мне боком. Корабль сделан на совесть — система подачи воздуха там, где я заперт, может изолированно работать очень долго. Если не случится форс-мажора. Усмехаюсь. Он уже случился — значит, совесть была не чиста.

— А ты женился вновь? — спросил он после второй чашки кофе. — То, что случилось с Лаурой в Париже… Боже мой, не знаю, как ты только пережил такое несчастье…

— Да, — перебил я. — Женат на женщине по имени Марта Синклер… Она детский врач.

А Брэдбери — гений.

— Врач, говоришь? Беда с ними, с врачами, Бен. Жена должна быть в меру умной, чтобы оценить ум мужа, и глупой, чтобы восхищаться им.

* * *

— Она, может, немного смышленее того, что требуется, но это ради моего же блага. Ну а как насчет тебя, Майлс? Помнится, у тебя был довольно устойчивый поток женщин.

Антон жил теперь в Антарктиде, на научной базе. Работы здесь было — непочатый край: изучение недр южного континента, исследовательские площадки микробиологов и метеорологов, инженерные проекты и регуляция жизни экспериментальных поселений под куполами. Здесь же находился центр подготовки к межпланетным полетам, где проходил каждые два года стажировку новый экипаж марсианского корабля.

— Никогда не совершал грязных поступков. Разве только угодишь в женские руки, но и то быстро выскальзываешь из объятий. — Он сдавленно рассмеялся и знаком подозвал официантку, чтобы заказать третью чашку кофе. — Синклер, — пробормотал он. — Синклер… На наследнице владельца большого магазина ты, конечно, не женился бы, не так ли? Уж не дочка ли Харрисона Синклера?

Энди и другие уехали неделю назад. Антон проводил их и вернулся к работе — проектировке улучшенного климатического купола. Он понадобится совсем скоро, ведь на Марсе будет строиться второй город.

— Она самая.

Почти половина Антарктиды со всеми запасами пресной воды и полезных ископаемых принадлежала России. Ближайшим к станции городом был Лазаревск — первый в мире город, закрытый климатическим куполом, что делало его оазисом посреди пустыни вечной зимы. Антон мог ездить туда на снегоходе хоть каждый день, но делал это редко — предпочитал одиночество.

— В таком случае прими мои соболезнования. Его что… убили? А, Бен?

Поначалу молодой инженер грыз себя — мол, оказался недостаточно хорош. Потом надоело. Он подал второе прошение. Он трудился со всей отдачей, выдвигал новые идеи, участвовал во всех разработках, где только успевал. Через полгода он уже руководил проектным отделом.

— Ну ты, Майлс, как всегда, проницателен. Почему спрашиваешь?

Антон был уверен, что при таких успехах Марс — дело решенное.

— Извини меня, прости. Но в своем деле… не могу же я отмахиваться от слухов.

Небо над Антарктидой было черным в алмазный горошек.

— Ну что ж, а я-то надеялся, что ты, возможно, сумеешь просветить меня на этот счет, — сказал я. — Убили его или нет, понятия не имею, но ты не первый даешь мне намек на такую возможность. Смысла в этом не вижу: насколько мне известно, у моего тестя личных врагов не было.

* * *

— Тут мыслить личностными категориями не следует. Вместо этого нужно руководствоваться политическими соображениями.

Аккумулятор е-книги сел. Раньше я мог хотя бы видеть свои руки или осветить каюту. Теперь не могу и этого.

— Как это?

От одиночества и тоски хочется выть. Никогда не понимал отшельников. Это жутко — быть одному так долго. Я теперь знаю точно, что человек — существо социальное.

— Харрисон Синклер был известен как открытый и активный сторонник оказания помощи России.

Становится холоднее. А может, так только кажется — меня часто бьет озноб. Система отопления сломаться не могла, по крайней мере я в это не верю. Я кутаюсь в одеяло и пью антибиотики — их у меня хватит на целую роту. Еще меня тошнит от консервов и дистиллированной воды, но больше у меня ничего нет.

— Ну и что?

А ведь всего этого могло и не быть. Я мог бы жить сейчас на Земле, в теплых и светлых широтах. Нет, я ни о чем не жалею. Я попытался. Это — моя Цель. Моя мечта. Высокое розовое небо.

— А то, что многие не хотят ей помогать.

Я долечу. Корабль долетит. Я должен верить.

— Конечно, — заметил я. — Немало американцев выступают против того, чтобы бросать деньги России. Они говорят: хорошие деньги не след давать после плохих дел, и все такое прочее. Особенно сейчас, во время глобальных финансовых трудностей.

Иногда я слышу женский голос — он мне знаком. Это только мое воображение, я знаю, но так приятно хотя бы представить, что в темноте рядом со мной есть кто-то еще. Она никогда не обращается ко мне напрямую, но мне нравится ее слушать. Слов я не понимаю.

— Да не это я хотел сказать. Есть такие люди — нет, не так, лучше назвать их силами, Бен, — которые хотят совсем уничтожить Россию.

* * *

— Что за силы такие?

А потом Антон встретил Марину. Она была моложе его года на два. Она любила свою ледяную родину, холодные темные воды моря Лазарева и императорских пингвинов.

— Они совсем как люди, — говорила она.

Антон стал чаще бывать в городе.

— Вот рассуждай: Восточная Европа полностью развалилась. Она богата природными ресурсами, но ее раздирают разногласия. Многие восточные европейцы успели позабыть сталинские порядки и снова мечтают о диктатуре. Собственно, Восточная Европа уже созрела для этого. Кажется, Вольтер сказал примерно так: «Мир — это огромный храм, в котором царит разлад».

Они часто гуляли вдвоем — под куполом царило тепло, и можно было забыть, что за его пределами простираются вечные ледяные поля. Заходили в кинозалы и смотрели фильмы — иногда интерактивные, но чаще старые, двухмерные: это развлечение недавно снова вошло в моду. Ели рыбные блюда в новом ресторанчике на Главной улице, где поваром был робот — тоже новомодное развлечение. Марина смеялась над наивностью Антона — почти детской, по ее мнению.

— Я как-то не усекаю твоей логики.

— Как можно быть талантливым инженером, но при этом не знать, как развлекаются люди? Неужели ты только и делал всю жизнь, что учился? — удивлялась она.

— Германия, парень. Германия — вот что главное. Мы вскоре увидим рождение новой германской диктатуры, и возникнет она, Бен, совсем не случайно. Ее возрождение замышлялось еще в добрые старые времена. А те, кто замышлял, вовсе не хотят иметь возрожденную, усиливающуюся Россию. Нужно всегда помнить, что германо-российское политическое соперничество явилось главной причиной возникновения в нашем столетии двух мировых войн. Слабая Россия — залог силы Германии. Может — лишь только может, — твой тесть, будучи влиятельным сторонником становления сильной демократической России, встал кое-кому поперек пути. Кстати, а кого прочат вместо него?

Ей нравились фрукты, и Антон часто приносил Марине дорогие яблоки, манго или персики. Он смотрел, как она откусывает от плодов маленькие кусочки, и улыбался. Ее губы были цвета неземного неба.

— Траслоу.

Его сокурсники провели в космосе девять месяцев и благополучно достигли Марса. Антон получил от Энди пару сообщений с фотографиями. Он показывал их Марине, взахлеб рассказывал о куполе Арсии, о горной цепи Фарсида, о высочайшей в Солнечной системе горе Олимп. Марина слушала с интересом, кивала, задавала вопросы.

— Гм. Тоже из числа ярых сторонников России, наш Алекс, не так ли? Конечно, не из любимчиков старых ребят. Не следует удивляться, если он немного изменился. Ну что же, ладно. Мне нужно идти на тренировку. Я ведь холостяк, как тебе известно, и должен поддерживать форму. Ваши американские дамы стали такими требовательными в наши дни.

— Ты не хотела бы увидеть все это? — спросил он как-то.

Спустя час, ожидая в аэропорту начала посадки на челночный рейс до Бостона, я позвонил в офис Александра Траслоу и сообщил о согласии встретиться с ним.

— Хотела бы, конечно. Внеземная красота, — Марина засмеялась.

5

Они вместе поехали смотреть на вполне земные красоты Кавказских гор. Антон был счастлив. Розовое небо в его воображении поблекло, расплылось. На его месте оказалась вдруг Маринина улыбка.

Я подъехал к зданию, в котором работал, в четверть десятого на раздолбанном городском такси с оторванной ручкой на правой задней двери, которым управлял какой-то подозрительный псих. Я заехал из аэропорта домой, быстро переоделся — Молли еще не приходила с ночного дежурства — и помчался в свою контору. И опоздал на пятнадцать минут.

Новый купол был почти готов.

Моя секретарша Дарлен с удивлением посмотрела на меня и напомнила:

— У вас же в девять совещание в конференц-зале, или вы позабыли?

Через месяц на электронный ящик пришло письмо. В нем говорилось, что Министерство освоения космоса приняло решение включить Антона Гинчева в состав экипажа корабля с последующим поселением и трудоустройством: сначала в Арсии, а позже — во втором марсианском городе, пока безымянном.

— Я подзадержался в Вашингтоне, — оправдывался я. — Был там по делам. Не могли бы позвонить, извиниться от моего имени и перенести его?

Антон перечитал письмо три раза. Он не мог поверить, а когда все-таки поверил, помчался к Марине. В ответ на его восторженную тираду она грустно покачала головой и сказала:

— А как насчет Сэчса? Он прождал полчаса.

— Я не полечу с тобой.

— Черт возьми! Дайте-ка его номер. Я сам ему позвоню.

* * *

— А еще звонила Молли, сказала, что срочно. — И она передала мне розовую полоску бумаги с сообщением.

Голоса, голоса. К женскому прибавились еще чьи-то. Сколько я уже здесь? Не могу думать, не хочу ходить, ненавижу спать. Не может быть, чтобы так долго… Я неправильно рассчитал курс, я идиот, бездарь!

«Интересно, — подумал я, — что же случилось такое срочное, что Молли даже позвонила, тогда как обычно она в это время совершает обход в больнице?»

Я теперь почти все время сижу в углу, закутавшись в одеяло, и строю домики из консервных банок и пищевых упаковок. Делаю это вслепую, и если я ненароком задеваю башенку рукой, начинаю сначала. Иногда добираюсь ползком до санузла, чтобы обмыть грязное тело. Воды мало: я пересчитал — осталось всего три канистры. Приходится экономить. Что ж, смерть от удушья мне не грозит. Умирать придется от жажды.

Я поблагодарил Дарлен и вошел в свой кабинет, прошмыгнув мимо строя огромных трехфутовых детских кукол, и плюхнулся в кожаное кресло около стола. Некоторое время я сидел и думал, позвонила ли Дарлен в конференц-зал, а потом взял и набрал коммутатор Молли — у нее никто не отвечал. Тогда я попросил дежурного оператора передать ей, что звонил муж.

* * *

Сделав все неотложные дела, я решил приступить к работе, но никак не мог сосредоточиться. Тогда я поднял трубку, намереваясь позвонить в кабинет Билла Стирнса, но передумал и положил трубку на место. Траслоу я попросил принять меня завтра утром, и Стирнс уже мог знать об этом.

Экипаж космического корабля «Перун» состоял в этот раз из сорока человек. Десять из них — непосредственно экипаж, остальные тридцать — переселенцы. Антон оказался в числе последних.

У меня на столе стояла пресс-статуэтка из числа тех, которые описать очень трудно — нужно посмотреть на них самому. Она называлась «исполнитель штрафных бросков». Когда мне понадобился пресс для бумаг на столе, я перебрал сотни пресс-кругляшек, пока не наткнулся на эту трехдюймовую статуэтку. Кроме этого в моем кабинете висело электронное баскетбольное кольцо, укрепленное на щите с пластиковым покрытием. Я повесил щит на стене напротив письменного стола, и, когда попадал в кольцо кожаным черно-белым мячом, раздавался возбужденный электронный голос: «Прекрасный бросок!», сопровождаемый бешеным ревом толпы болельщиков, что, вообще-то, звучало весьма неуместно в нашем чопорном заведении.

Для капитана Владислава Черных это был первый самостоятельный полет. Раньше он летал на «Скифе», предшественнике «Перуна», в качестве старпома. Команду он набирал сам. Ветераном космоса считался только навигатор. Остальные — врач, старший инженер, пилот — почти новички.

«Ну что там еще?» — спросил я себя.

Прошло минут десять, а Молли все не звонила.

«Перун» летел впервые.

Антон зачарованно глядел на Землю сквозь иллюминатор. Отсюда она казалась бело-голубой жемчужиной. Они были еще недалеко, и он мог видеть очертания Антарктиды. Там осталась Марина, которую он больше никогда не увидит. Рано или поздно она выйдет замуж, родит детей и проживет долгую интересную жизнь под колючими звездами южного полюса.

Послышался приглушенный стук в косяк двери, и вошел Билл Стирнс с очками для чтения «Бен Франклин» на носу.

Он тоже обустроится, женится. Поможет возвести на Марсе новые города. Его внуки увидят на Красной планете леса и океаны.

— Я встречаюсь с Траслоу, — сразу сказал я и замер, затаив дыхание, и пристально глядя на него.

Все так, как и должно быть. Это жизнь, парни.

— Алекс будет весьма рад.

По вечерам Антон играл в шахматы со вторым пилотом или читал старую фантастику. Его Цель была совсем близко.

Медленно я выдохнул воздух сквозь зубы:

* * *

— Ну и прекрасно. Но я еще не пришел к твердому решению. Только согласился встретиться и переговорить. — Брови у него поползли вверх от удивления. — А насколько важны его дела для «фирмы»? — спросил я. Стирнс объяснил. — И я не буду получать свою зарплату до конца года, пока не подсчитают все доходы? Верно? — уточнил я.

Время, время. Ты никак не хочешь кончаться. Ты тянешься клейкой лентой Мебиуса и закручиваешься в спираль. Ты вкрадчиво мяукаешь из темных углов, рычишь с потолка, плещешься водой в канистрах.

Теперь брови у него медленно поползли еще выше, отчего на лбу появились морщины.

Ты гора пищевых упаковок возле кровати. Ты женский голос и крики пингвинов. Ты бело-голубое, как моя старая планета.

— Чего вы добиваетесь, Бен?

Не было никакой планеты — ни голубой, ни красной. Это просто бусины. Время, ты — нитка. Я, как планета, нанизан на тебя, ты проходишь через мой желудок. Я болтаюсь на тебе, суча ножками и взмахивая руками, изредка выдавая монологи мертвых датских принцев.

— Прояснить все. Траслоу хочет, чтобы я представлял его интересы, и вы тоже этого же хотите. Получилось так, что у меня неожиданно возникла нужда в наличных, хоть немного.

Бре-е-е-ед… Я неправильно рассчитал курс.

— Ну и что из этого?

* * *

— Хочу, чтобы он дал мне денег. Сразу же. Не отходя от кассы.

Стирнс снял очки, резко сложил их и засунул в нагрудный карман.

Как ни странно, в полете ничего не хотелось делать. Всех пассажиров одолела лень. Дни тянулись монотонно, один за другим. Общаться друг с другом через шесть месяцев пути было уже невозможно, спутники знали друг о друге всё. Нехотя играли в карты и шахматы. Антон пытался читать профессиональную литературу, но никак не мог сосредоточиться.