* * *

Мэтью пришел в себя от резкой боли в затылке. Кривясь, дотронулся до большой шишки на голове, но, убедившись, что крови нет, успокоился. Похоже, ударился о боковую стойку кабины. Взглянув на бортовой хронометр, он понял, что прошло больше часа с момента крушения. Наверху еще бушевала буря, и в трещине царил полумрак. Видимо, прожекторы вышли из строя при падении. Мэтью проверил, есть ли связь, — фон мертво молчал. Падение было таким внезапным, что Мэтью не успел испугаться. Но теперь, поняв, что крепко засел в этой дыре, он почувствовал, что во рту у него пересохло, а лоб, наоборот, покрылся испариной страха. И в то же время в сознании крутилась жалкая суетная мыслишка: «Что-то я не помню в кратере Колумба ничего подобного. Вот ты и прославился, Мэтью, вот и вошел в историю Марса. Теперь твоим именем наверняка назовут эту треклятую трещину. Посмертно. Трещина О\'Брайена. А что, звучит! Нет, лучше Провал О\'Брайена! Трещин на Марсе сколько угодно, а провалов раз-два и обчелся. Господи, хорошо, что я не успел жениться и детей у меня нет».

Но вот последний яростный порыв бури стих, запорошив напоследок обзорные камеры мельчайшей пылью. Над «осьминогом» медленно проступала желтизна полуденного марсианского неба. Мэтью наконец разглядел, куда угодил. Он провалился совсем не глубоко. Видимо, один из краев трещины начал осыпаться, и образовалась покатая площадка, в нижней части которой и распластался «осьминог», всеми своими колесами, манипуляторами и аварийными якорями вцепившийся в зыбкую почву. Почистив от песка и пыли наружные камеры, пилот смог оглядеться. Холодея от ужаса, Мэтью увидел зияющую в нескольких футах от марсохода отверстую пасть колодца — диаметром добрых два десятка метров. При мысли о его глубине Мэтью поперхнулся и закашлялся. Тут же ему показалось, что его ненадежное убежище слегка сползло вниз. Он замер. Боясь сделать лишнее движение, подобрал все якоря, включил двигатель и попытался осторожно сдвинуть машину с места. «Осьминог» подался было вперед, но песок под его колесами потоком тек вниз. В результате этих усилий марсоход еще на несколько дюймов приблизился к страшному зеву.

«Черт! — выругался Мэтью. — Черт! Черт! Что же делать!»

Любое резкое движение, продиктованное страхом и отчаянием, могло навсегда отправить его в местный Ад, Аид, Тартар или как его там… Надо было выбираться наружу. Этого Мэтью хотелось меньше всего. Если внутри «осьминога» кислорода достаточно, благо запасные баллоны входили в стандартную комплектацию, то в скафандре он может рассчитывать только на пять-шесть часов дыхания. Да и как надеть скафандр, когда от любого движения машина все ближе к колодцу. Можно, конечно, затаиться и ждать помощи. Мэтью представил, что к вечеру его найдут сидящим тише мыши в этой жалкой дыре, и решил выбираться. «Мэтью О\'Брайен, вы готовы принести общее дело в жертву собственным амбициям!» — всплыл в памяти гнусавый выговор его летного инструктора. «Черт!» Может, и вправду он сейчас гробит «осьминога», пытаясь в тесноте кабины влезть в скафандр. Сидел бы и ждал, пока спасут.

Словно в ответ на его мысли, марсоход опять пополз вниз. Оставаться внутри стало опасно. Снова выпустив наружу все имеющиеся манипуляторы и якоря, чтобы хоть немного закрепиться на осыпающейся почве, Мэтью кое-как напялил скафандр и выбрался из кабины.

Он знал, что давно не выходил на связь и его уже должны искать. Но знал он и то, что воздуха на обратную дорогу пешим ходом ему не хватит, а связь, которую обеспечивал шлемофон скафандра, была местного радиуса действия. Оставалось надеяться, что его найдут раньше, чем он задохнется.

Держась края осыпи и стараясь двигаться плавно, чтобы не вызвать песчаную лавину, Мэтью бесконечно долго преодолевал те тридцать футов, которые отделяли его от поверхности. Наконец он почувствовал под ногами твердую почву и впервые за долгие годы упомянул имя Господа не всуе. Но надо торопиться, времени у него было мало. Не обращая внимания на «Санту-Марию», к которой уже успели присоединиться «Нинья» и «Пинта», и кляня коварство миражей, Мэтью двинулся к станции. Путь предстоял неблизкий.

Ему повезло и на этот раз. Он не замерз суровой марсианской ночью, не задохнулся, жадно вбирая легкими последние глотки кислорода, его скафандр не был разгерметизирован попаданием шального метеорита, смерчи и трещины больше не угрожали ему. Мэтью нашли, когда в баллоне за плечами было еще вдоволь живительного газа, когда он бодро шагал к станции, и день его еще не догорел.

* * *

— Ты не поверишь, Дик! Как только стал меня этот смерч нагонять, прямо подо мной разверзлась марсианская твердь, и услышал я глас небесный: «Мэтью! Здесь твое спасение, да наречется сей колодезь именем твоим».

— Может, ты еще скажешь, Мэт, что сам туда залез, а «осьминога» оставил, потому что решил прогуляться? — механик скептически усмехнулся. — И стало в гараже на одного осьмуху меньше.

— Я же говорил, что не поверишь. А ведь практически так все и было. И хватит брюзжать, что мне было делать — дожидаться, пока я вместе с ним в колодец съеду? Кто знает, возможно, он там до сих пор стоит.

— Везучий черт. Другого бы уж давно по кусочкам собирали, а этот еще байки травит. И ведь, правда, кэп уже что-то говорил про колодец О\'Брайена.

— После такого только байки и остаются. Эх, видел бы ты, что там творилось! Ну чисто «Колодец и маятник»! — ирландец питал слабость к старой литературе (поговаривали даже, что вместо аудиозаписей в его личном багаже хранится настоящая бумажная книга какого-то Эдгара По). — Когда сверху так куролесит, поневоле сам в эту дыру запросишься.

— Мэтью! — послышался в динамике голос капитана. — Сколько времени тебе нужно, чтобы прийти в себя?

— Кэп! Я хоть сейчас готов! Я вообще чувствую себя как заново родившимся.

— Даю тебе час. И хватит заговаривать зубы механикам, приказываю отдыхать. Тебе еще машину вытаскивать.

* * *

День клонился к закату. Холодное солнце то и дело скрывалось за набегающими на него голубыми облаками. Над горизонтом уже показался щербатый Фобос. Заметно похолодало. Спасательная экспедиция спешно перевалила через склон кратера — с каждой минутой шансов вытащить «осьминога» оставалось все меньше. Обычно эти машины оснащались для одиночной работы и не имели оборудования, необходимого для вызволения такого крупного объекта из песчаного плена. Поэтому вытаскивать его из ловушки отправились сразу два больших тягача со станции, спешно подготовленные для такой миссии. Впрочем, у Мэтью было такое чувство, что все в глубине души уже смирились с потерей машины, а отправились главным образом поглядеть на вновь открытый колодец, который уже всерьез именовали провалом О\'Брайена. Таких колодцев на Марсе до сих пор было известно всего лишь семь. Как они появились и по какой причине, не знал никто. Ровные отвесные края не исключали возможности искусственного происхождения, так хотелось думать Мэтью. Теперь один из них будет носить его имя. Пилот не без волнения вглядывался в знакомый ландшафт, боясь пропустить место, которое он запомнил по валуну, наполовину засыпанному пылью. Три парусника лениво курсировали вдалеке. Морская гладь была на редкость спокойна — ее не могли потревожить марсианские ветра, постоянно дующие весной.

Вдруг Мэтью понял, что, даже не всматриваясь мучительно в красную пыль кратера, он все равно не пропустил бы места своего пленения. Среди морских просторов зияла, подобно большой воронке, промоина в несколько десятков метров. «О, мне она что-то сильно напоминает… Точно, „Низвержение в Мальстрем“», — завороженно глядя на это видение, подумал Мэтью. Морские волны расступались на глазах, открывая взгляду обычный красный грунт. Воронка по мере приближения росла, и уже было видно, что вокруг черного ока колодца что-то движется, нарезая круг за кругом, то набирая скорость, то притормаживая. Очертания объекта еще издалека показались Мэтью до боли знакомыми.

— Кэп, вы это видите? Видите? Это же мой осьмуха! Но как такое может быть? Он же накрепко завяз там, внизу! Господи, кто его вытащил? Кто там, в кабине? Кэп, я вижу какую-то фигуру…

— Спокойно, Мэтью, — слышно было, как капитан усмехнулся. — Все-таки ты еще не оправился после того, что случилось. Я бы, конечно, взял вместо тебя кого-нибудь из второго сектора, но во втором сейчас никого.

— О чем вы, кэп? — в голосе Мэтью послышалось неподдельное удивление.

— Боже мой, Мэтью, не будь так наивен! Попробуй для разнообразия поглядеть на это через оптику.

Мэтью прильнул к окуляру оптического увеличителя… и не увидел ничего кроме красной пыли. Пыль поземкой вилась по краям провала, образовавшим почти правильный круг. Но кроме нее не было ни «осьминога», ни его следов на пыльном грунте.

«Какой же ты болван, Мэтью! Это был мираж! Персональный мираж Мэтью О\'Брайена!» — пронеслось в сознании пилота. Пройдут годы, а маленький марсоход все так же продолжит кружить вокруг черной пасти колодца. Он останется, даже когда самого Мэтью уже не будет в живых. Пролетят века, и он изменится, потому что уже никто не вспомнит, как выглядел неуклюжий марсоход в начале третьего тысячелетия. «Черт побери, вот я и обрел бессмертие! — Мэтью рассмеялся. — Подумать только! Пока хоть один человек имеет под рукой карту, на которой нанесен кратер Колумба и отмечен провал О\'Брайена, „отважного пилота, трагически погибшего в песках красной планеты“… Господи, о чем это я?! Конечно же, „благополучно выбравшегося из опаснейшей передряги“, я буду жить!» Мэтью знал, что отныне он будет жить, чувствуя, что прикоснулся к вечности. И еще он знал, что никто кроме него не увидит необычный для Марса мираж: крохотная фигурка человека в скафандре, стоящая на коленях в нескольких футах от бездны.



— Сияй, сияй, Луна, всё выше поднимая
Свой, Солнцем данный лик. Да будет миру весть,
Что День мой догорел, но след мой в мире — есть[1], —



прошептал Мэтью строки забытого поэта, чей день догорел много лет назад, но чьи стихи пилот бережно хранил в памяти.

— Что вы говорите, Мэтью? Вечер близко? — голос капитана неожиданно ворвался в сладкие грезы. — Вас плохо слышно.

— Ничего, кэп, ничего. Давайте за дело, скоро стемнеет.

Александр Лычёв. Щит Марса. Копье Марса

— Нет, не может быть! — прошипела Зухра, впившись взглядом в экран сканера. Увы — ошибки не было: на поверхности Марса однозначно находились люди.

— Зу, спокойно! Это наверняка не по нашей части, — хотелось бы мне и самому в это верить. Потому как если нет, то проблемы у нас только начинаются. Хотя, конечно, что за проблемы? Есть ли в Солярии хоть один человек, от исследователей солнечной короны на Меркурии до членов экспедиции к Седне, который бы не знал, что сегодня планируется на Марсе? Нет, таких людей не существует — за исключением не способных осознавать происходящее по слишком юному возрасту или по наличию глубоких проблем психиатрического характера. Раз так, то любой, кто оказался сейчас на планете, попал туда добровольно и сам должен нести за это ответственность. Об этом маршал Егоров, ответственный за данную часть марсианского проекта, говорил много — много — раз. Ему можно верить: в Войну он пообещал взять Альпийскую Цитадель — и взял, между прочим.

Все колонисты тоже покинули поверхность — это проверено. Копье Марса — орбитальный лифт — уже отстыковано от основания и после окончания активной фазы проекта пристыкуется вновь. Если основание устоит, понятно. Ну, не устоит — новое построим.

Так, может, ну их к черту тогда? Некоторые группы протестующих — полоумные экологисты, какие-то религиозные фанатики — обещали сделать все возможное, чтобы проект сорвался, и от них как раз можно ожидать чего угодно, в том числе — прорыва на планету, чтобы стать «живым щитом»… Но Егоров сказал, что плевать он хотел на эти щиты, его волнует только «Щит Марса»: а осознанное самоубийство разрешено, согласно закону двадцать девятого года об эвтаназии. И как тут ему не поверить?

А раз так, то это могут оказаться и не экстремисты. А просто какая-нибудь нелепая случайность…

Похоже, Зухра пришла к таким же выводам. И ответила на вызов.

— Не может быть, чтобы мы тоже были когда-то такими идиотами?!! — спрашивала потом Зу.

Ну да. Мы, конечно, были еще бо́льшими идиотами в их возрасте. Кроме нее одной, разумеется. Хотя…

* * *

…Последний день пребывания на Марсе в летней школе! Потом две недели пути домой — и каникулы кончились… Конечно, летняя школа — далеко не отдых, но кто из фанатов космоса упустит такую возможность? Между прочим, пришлось еще и на всесоюзной Олимпиаде в число призеров войти, чтобы попасть сюда!

Буквально все поначалу вызывало восторг: и марсианское притяжение, и цвет неба, меняющийся от фиолетового до красного в зависимости от времени суток и погоды, и купола баз… Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, увы. Осталось только одно — Зарница. По сути та же Олимпиада, но действовать надо не только мозгами. Тем лучше! Кто же в четырнадцать лет от такого откажется…

Задание выглядело простым: подсветить лазером (приборы выдали всем) Деймос. Всего-навсего. Казалось бы — чего сложного? Попасть в него — не намного сложнее, чем с Земли — в Луну. Но… Попасть надо снизу, когда Дейм в зените или почти в зените. И выигрывает только тот, кто сделает это первым. А Деймос — вот именно сейчас — на обратной стороне планеты. И там — как назло — Великая Пылевая буря. Значит, светить надо из-за пределов атмосферы. Можно, конечно, и подождать — буря уляжется, а Деймос и сюда, в Богданов, придет — никуда не денется. Но первым при таком подходе станешь едва ли.

* * *

…Мы сразу пошли на снижение — времени миндальничать не было. Какое счастье, что самая жесткая посадка из всех, какие реально возможны на Марсе, не дотягивает и до пяти «же».

— Так, значит, они решили в «блинчики» поиграть? — на выражение лица Зу было страшно смотреть.

Угу. А чего это ты так нервничаешь, дорогая?

— Ну да. Такое парение на границе атмосферы… От плотных слоев их аппарат должен был отскочить, как плоский камень от поверхности воды. Раньше такой метод использовали при посадке грузов из Пояса на Землю — пока в этом еще была нужда…

Зу, на миг отвлекшись от управления челноком, метнула ледяной взгляд, и я замолчал на полуслове: уж, надо думать, физику процесса она знает не хуже меня.

— Но расчет оказался неверным — шлепнулись на поверхность. Родители на астероидах пашут, дети — сама понимаешь…

Последовал еще один мрачный взгляд.

* * *

…Конечно, на летней школе все победители профильных олимпиад и конкурсов, в том числе международных. Но среди любых звезд найдутся и свои сверхновые. Голубоглазая темноволосая Зухра, нахальством способная посрамить мальчишек на пару лет старше, а умом — чего уж тут скрывать — и кое-кого из преподавателей, не могла не оказаться в центре внимания. Вот просто — никак не могла! И эта копна волос, и полуулыбка, которой позавидовала бы Джоконда, и, главное, эти глаза, в которых легко читались одновременно бездонная самоуверенность и снисходительность к окружающим, и притом — искренняя веселость и доброжелательность… До сих пор не понимаю, как это все может сочетаться в одном человеке! В общем, вся мальчишечья часть летней школы даже не знала, чего им хочется больше: то ли победить, чтобы заслужить заинтересованный взгляд леди Зу, то ли одолеть наконец ее саму — в других-то конкурсах именно она с унылым однообразием и побеждала.

Всему персоналу марсианских баз, конечно, дали распоряжение оказывать школьникам содействие — в разумных пределах, понятно (впрочем, у них такое повторяется каждый год — привыкли уже). В течение ближайших нескольких часов нам было разрешено практически что угодно. Можно сесть на любой челнок или грузовик, самолет, наземный транспортер, орбитальный лифт… Вот именно Копьем и пожелала воспользоваться Зухра.

* * *

…Сели мы в пяти километрах от ребят. Их трое. Значит, взлететь вместе с ними уже не сможем: топлива на разгон не хватит. А чтобы упасть сюда за ними — и нами — с более высокой орбиты, не хватит уже времени. Связь со спасателями мы заблаговременно отключили: помочь нам сейчас все равно никто не в состоянии, а парить мозги выражением моральной поддержки они могут и друг другу. Ладно, придумаем что-нибудь… Уж Зу — точно придумает! Я знаю…

* * *

…Логично: орбитальный лифт, радикально перестроенный всего год назад, позволял подняться на стационарную орбиту за несколько часов. Вот на космовокзал мы и пришли. Вернее, пришла Зухра, а остальные — как бы просто так, случайно двинулись в том же направлении. Я? Ну да, и я тоже — как все (ну, не все, но третья часть мальчишек точно была тут). Что я — железный, что ли? Вот было бы смешно, если б Зу вовсе отказалась от соревнования, просто чтобы натянуть нос тем, кто внаглую топал за ней. С нее сталось бы…

В принципе по моим расчетам тоже выходило, что самая выгодная стратегия — подняться по Копью повыше, в район стационарной орбиты, где спутники можно «брать руками», и просто шагнуть в скафе за борт: уйти в самостоятельный полет, да еще придать себе какой-то — пусть небольшой — дополнительный импульс. Даже слабый толчок, направленный против орбитального движения, снизил бы орбиту, автоматически увеличив скорость. Тогда ты слегка — самую малость, — но обгонишь тех, кто с лифта спрыгивать не станет и просто дождется, пока Копье относительно Деймоса займет нужное положение.

* * *

…Мы встретили банду малолетних правонарушителей на полдороге к месту их посадки — или падения. Парень, похоже, сломал ногу, и теперь две спутницы попеременно несли его на руках — благо, марсианская гравитация это вполне позволяет. Да, скорее из взглядов, чем из разговоров ситуация прояснилась — шерше ля фам наоборот, не силен я во французском. Сажала их кораблик, собственно, одна из девиц, голубоглазая темненькая шатенка. Кого же она мне напоминает — Зу, как ты думаешь?..

Надо же, девушка — с характером: от моей помощи отказалась, парня посадила себе на загривок — руки, похоже, уже устали. Вторая девчонка, видимо, совсем выдохлась.

— Как звать-то? — спросила Зухра упрямицу своим фирменным тоном — снисходительным и поощряющим одновременно. Правильно: еще найдется, кому им выволочку устроить, а ссориться в нашей ситуации — последнее дело. Пока не сядем в челнок, по крайней мере.

— Элизия, — пропыхтела мадемуазель. Местная уроженка, значит: среди колонистов как раз популярны имена, связанные с ареографией. — Мы из Ада… Из Илиона, — поправилась она. Действительно — марсианка: Илион — это в Элладской впадине, ближе к южному полюсу, которую местные Адом прозвали (по-английски — созвучно получается). Там еще и гейзеры иногда прорываются, для рожденных на Марсе — та еще диковинка.

* * *

…Кажется, Зу готовилась сделать именно это! Она — и все сопровождающие, понятно, куда ж без нас — расселись в креслах на платформе. Это была прогулочная кабина: останавливалась через каждые сто — пятьсот километров, а при желании можно было даже выйти наружу: постоять, на космос полюбоваться. Уже за пределами атмосферы, разумеется.

Зухра со спокойной иронией посматривала на нас, но ничего не говорила. Потом вышла на внешнюю площадку — и позвала всех за собой. Типа, раз уж все равно вы здесь, будем знакомы. Зрелище рыжеватой громады Марса, как раз только что переставшей восприниматься как однозначный «низ», могло заворожить кого угодно… Кроме нас: у нас была своя Венера. Как Зу мне потом объяснила, ее имя на арабском обозначает как раз Венеру — планету, Утреннюю Звезду…

* * *

Когда мы пошли на старт, до начала катаклизма оставалось тринадцать с половиной минут. И у нас — никаких шансов дотянуть до орбитальной скорости! Я вздохнул:

— Надо было мне на орбите остаться. Покружился бы в скафе, пока ты сгоняла на поверхность — как раз могло хватить…

— …Чтобы, если б выпали те семь процентов вероятности, что атмосферный всплеск при детонации окажется чуть выше расчетного, ты сыграл в падающую звезду?! — отмахнулась Зухра. Да уж, детишечки… Задали вы нам задачку!

А напуганные детишечки — в лице Элизии — даже посмели спросить нас, что мы собираемся делать. И обратили наше внимание на явный недостаток топлива. Да что вы говорите, детишечки?! А то, что сейчас — через тринадцать с половиной минут — все северное полушарие Марса взлетит на воздух, вы тоже знаете небось? Что десятки миллионов тонн сверхчистой термоядерной взрывчатки, заложенные в насыщенных льдом пластах почвы, вот прям почти сейчас сдетонируют — вам неужто не сказали? Что того, кто окажется на поверхности, даже если серия чудовищных по силе тектонических толчков его не прикончит, через несколько минут накроет волна жуткой смеси воды, пара, атомарного кислорода и водорода, осколков льда и камня — вы были не в курсе?

А если знали это все, но тем не менее решили поиграться, то, может, не будете лезть с советами к Зухре Алексеевне Янсон, самому молодому действительному члену Академии наук, одному из авторов проекта «Щит Марса», на ваше счастье решившей понаблюдать за процессом с более близкого расстояния, чем все остальные?

Да, будем надеяться, что дражайшая Зухра Алексеевна действительно знает, что делает… Полной уверенности, конечно, быть не может. Чем умнее человек, тем больше глупость, до которой он может додуматься. В свое время она шкодничала почище вашего — еще тогда, когда вас, детишечки, на свете не было…

* * *

…Зу не стала долго мучить нас неловкостью. Она вообще-то любит быть в центре внимания. Скоро пошли шутки, анекдоты, споры… Спорила с нами Зухра обычно на тему истории. Мы-то историю воспринимали больше с позиции сегодняшнего дня. В учебниках, конечно, стараются поддерживать объективность, но их ведь тоже пишут уже наши современники. И действительно, так ли уж интересуются историей юные фанаты космоса?

А вот Зу, с узбекским дедом и русской бабушкой, латышской бабушкой и русским дедом, как раз всем этим интересовалась. Катаклизмы конца двадцатого — начала двадцать первого века серьезно затронули ее предков, из которых только латышская бабушка пережила Войну…

* * *

…Мы стремительно приближаемся к верхней точке нашей баллистической траектории. Детишечки позади только что не дрожат. Нет, хорохорятся, конечно: понимают, что мы сами вряд ли самоубийцами решили заделаться… Надеюсь — правильно понимают. Кажется, Зу уловила мое просыпающееся беспокойство: выражение ее лица стало обычным — иронично-снисходительно-доброжелательным. Ах ты, зараза!..

Разумеется, Зухра, как только мы вышли за пределы атмосферы, сбросила весь необязательный балласт. Даже радиационная защита отправилась вниз: мы все равно уже в скафах, так что без разницы. Крылья и прочие фрагменты планера, парашюты, пустые топливные баки, запасы продовольствия и воздуха… В общем, от челнока остались лишь кабина и двигатели. Но — увы… До орбитальной скорости мы все-таки не дотягиваем. И сильно.

* * *

…В общем, Зухра, одновременно рассказывая нам что-то — уже не помню, что именно, то ли из истории Древнего Хорезма, то ли прежней этнократической Латвии, — незаметно отошла к краю платформы, а потом быстрым движением открыла решетку барьера безопасности (на время Зарницы почти любой марсианский замок пропускал нас по первому требованию) и шагнула в бездну! Помахав нам напоследок ручкой и улыбнувшись — с вызовом таким. Позже я видел такую же улыбку — у Кристины Витольдовны, той самой латышской бабушки, партизанившей всю Войну (дважды Героя, между прочим). Ничего хорошего она у нее не означала. Наверное, именно с таким выражением лица она смотрела, как ядерный взрыв размалывает в труху таллиннский порт — и половину всего транспортного флота армии вторжения. Вот с этой-то специфической ухмылочкой Зухра, разведя руки в стороны, и ухнула с Копья в бездонную пропасть.

* * *

…У нас еще ничего не заметно, но на передаче с орбиты (трансляция, понятно, идет на всю Солярию — наверняка это будет самая популярная передача за всю историю вещания!) атмосфера планеты вдруг ощутимо «вспухла». Практически в тот же момент поверхность северного полушария Марса мгновенно — не как обычно в Великую бурю, а именно мгновенно — затянулась пылью. Южное полушарие накрывалось пылевым одеялом постепенно: там его поднимала сверхмощная барометрическая волна. Для меня самым шокирующим во всей картине оказался вид южного полюса планеты. С него снесло снег и лед задолго до того, как пришла пыль. Вот только что они были — и нету. Мгновенное таяние… или испарение. Да, мы ведь не просто взбаламутили поверхность. Марс получил столько же тепла, сколько в обычных условиях получает от Солнца за шесть лет! Именно столько нужно для того, чтобы создать ему атмосферный щит, хоть как-то сравнимый с земным.

Я скосил глаза: справа от приборной доски на стенке кабины красовалась карта преображенного Марса: океан Бореалис, залив Элизиум, Адское море… Ну — за почин, что называется!

* * *

…Ну да — целых полминуты мне потребовалось для того, чтобы сообразить: для того чтоб выйти на околомарсианскую орбиту, совсем не обязательно доезжать до уровня стационара. Можно спрыгнуть и раньше — только орбита окажется ярко выраженно эллиптической. Это даст скорость. Апоарий орбиты Зухры теперь соответствует высоте, с которой она навернулась, периарий же — почти чиркает по атмосфере. Единственная проблема — к тому времени, как она завершит оборот, Копье уже успеет, в соответствии с суточным вращением Марса, сместиться с того места, откуда Зу стартовала. Но я ни на секунду не усомнился, что уж она-то хорошо продумала, что будет делать дальше. Скорее всего, использует для коррекции орбиты запас кислорода в скафе: он ей в таком количестве все равно не понадобится, за все время Зу израсходует едва десятую его часть…

* * *

…Да, до орбиты мы, конечно, не дотянем. Но прямо перед нами черноту Вселенной разрезала белая вертикальная черта — тянущаяся от зенита почти до поверхности планеты! Да, до орбиты — не дотянем. А вот сесть на болтающийся без опоры хвост Копья Марса — можем попробовать! Правда, нужен точный расчет скорости, но тут Зу можно доверять. Только бы хватило топлива…

…Нет, похоже, не хватает. Правда — совсем чуть-чуть. Но — нет: на такой скорости нас размажет по Копью, как птицу по обшивке стартующего челнока. Еще бы чуть-чуть набрать высоты! Тогда скорость снизится…

Зу повернулась ко мне и подмигнула:

— А вот теперь — пошел вон!

Любит она такие шуточки…

* * *

…Все-таки фанаты космоса — народ нервный. Пришлось кое-кого придержать даже силой, чтоб не ломанулись за Зухрой. Толку-то все равно уже не было: она стартовала раньше, и она легче (девчонка, как-никак), значит, маневрировать ей, при равном запасе кислорода во всех скафах, проще. Даже без расчетов — ничуть не сомневаюсь, что она стартовала так рано, как только возможно, и попытка ускориться еще больше за счет снижения орбиты приведет только к реальному риску сгореть в атмосфере Марса.

* * *

…Удобно иметь дело с умниками и умницами: у тебя только еще начинает формироваться мысль, а они ее уже высказывают. Самому можно и не утруждаться!.. Перед тем как катапульта выбросила меня из челнока, Зу перевернула его «кверху брюхом» — а потолком, соответственно, к Марсу. Так что даже само мое катапультирование слегка подняло орбиту кораблика. И сразу же, как только я отдалился, заработали двигатели — ненадолго, но теперь их ресурса уже хватит! Отлично.

А моя задача — не из сложных. Тем более что как раз я-то точно знаю, что надо делать. Видел. Но Зу на всякий случай прислала мне на комп скафа алгоритм действий и график примерного расхода кислорода (видимо, чтоб я не особо волновался на этот счет). Заботушка ты моя…

* * *

…Естественно, ребята все пересчитали… Увы, Зухра не ошиблась. Она вообще довольно редко ошибалась: с чего бы на этот раз? Да и тревогу никто не объявлял: мы ведь все равно под наблюдением. Если преподаватели не поднимают шума, значит, видят, что реальная опасность Зу не угрожает…

Встречу-ка ее, пожалуй. Как раз и остановка сейчас. Сойду — и спущусь на локалке на уровень, к которому ее вынесет после витка…

* * *

…Да не так все и трудно: просто поднимаешь орбиту до тех пор, пока скорость сближения с Копьем не снизится до приемлемой. На какой именно высоте это произойдет, не важно: орбитальный лифт тянется на тысячи километров. Слишком замедлился — снижаешь орбиту и ускоряешься. Рабочее тело — кислород (ну, дыхательная смесь) — не в дефиците… Просто наслаждаешься полетом, можно сказать.

Жаль, что Марс почти не видно: я как раз пересек терминатор и теперь летел над ночной стороной. Ночной, но не темной: пространство внизу подсвечивалось вспышками тысяч молний. Я прикинул их длину… Да уж!

Подо мной сейчас как раз простирался Элизиум, в честь которого нашу новую знакомую назвали, — вот только от Богданова и прочих здешних баз вряд ли уже что осталось. А в южном полушарии Адская впадина вполне оправдывает теперь свое название. Где-то там новорожденное море захлестывает дом Элизии… Стоп, мифологический Элизиум — это же типа Рая что-то? Ладно, все равно, значит, Лизоньке Ад — Эллада то есть — даже по имени для жительства никак не подходил. Ангелочку-то нашему…

* * *

…Разумеется, никакой ошибки с маневрированием Зухра не допустила и высадилась на Копье практически там же, откуда спрыгнула. Увидав меня, она вздрогнула, и впервые я увидел ее почти плачущей: по крайней мере, губы ее реально дрожали, а глаза влажно блестели.

— Ну?!! — почти прокричала Зу. И я понял, что она имеет в виду. Да, не такая уж ты и умная, как я погляжу.

— Все нормально, — я сделал успокаивающий жест руками. — Не волнуйся — никто не прыгнул следом. Удержал их кое-как, хотя и не без труда. А тебе бы стоило думать прежде, чем делать! Войди кто в атмосферу под острым углом — спасти бы вряд ли успели, — выговорил я ей, только сейчас поняв, что это все, от первого до последнего слова, святая правда! Действительно: если бы кто-нибудь, сгоряча сиганув с Копья, попытался бы резко снизиться, не проведя точнейший расчет перед этим, спасатели могли и не успеть. И последние минуты жизни торопыги не очень отличались бы от того, что испытывают жертвы ядерных ударов…

* * *

…Но вот и Копье!.. В последний раз я запустил движки скафа: скорость сближения снизилась до полусотни метров в секунду… Десяти… Трех… Когда до внешней наблюдательной площадки осталась всего пара метров, от стены отделилась человеческая фигура. Зухра поймала меня за руку, помогая остановиться. Обниматься в скафах — даже современных — неудобно. Но мы попробовали…

— Где молодежь? — спросил я, отдышавшись.

Зу ухмыльнулась:

— Кажется, кое-кому там надо выяснить отношения. Не стала им мешать.

Десять минут спустя мы наконец добрались до локальной базы — они на Копье через каждые сто километров идут. О боже! Душ! Буфет! Цивилизация!!!

Зу, расслабленно откинувшись в кресле напротив, с герметичной «чашкой» зеленого чая в руке, глянула на меня сквозь опущенные ресницы и неожиданно спросила:

— Слушай, а зачем ты тогда меня встретил, когда я обратно на Копье садилась?

Я пожал плечами:

— Ну, чтоб убедиться, что у тебя получится… Мало ли что.

— А что с того, если б не получилось? Ну промахнулась бы мимо Копья — что-то изменилось бы, что ли? Я и так выигрывала, а то, что меня пришлось бы спасателям выуживать с орбиты, так это такой щелчок по носу, которых у меня тогда был явный дефицит. То есть я, конечно, на самом деле только и делала, что думала о мальчишках, которые могли погибнуть по моей дурости, но ты-то об этом не знал!

Я усмехнулся:

— Именно что дефицит. Поэтому щелчок был бы весьма болезненным. Не помочь тебе было бы… — я постарался подобрать слова, — какой-то мелкой мстительностью. Смысл? Вольным — воля, спасенным — рай.

— В общем, ты меня пожалел. Потому на всякий случай был готов помочь. Доброта спасет мир, Ванечка. Как уже спасала неоднократно…

Я покачал головой — иногда Зу удавалось удивлять даже меня:

— Так ты решила посидеть на низкой орбите специально… на случай вроде этого?..

Она виновато улыбнулась:

— Ну должен же быть кто-то на подстраховке — как ты тогда на Копье… на всякий случай. Егорову же не объяснишь…

Раздался требовательный стук в дверь. Разумеется, это Лизонька. По моим расчетам, она должна была появиться еще полчаса назад. Знаю я этот тип…

Элизия, бледная, но решительная, посмотрела на Зу, потом на меня, опять на Зу и выпалила:

— Зухра… э-э-э… Алексеевна, спасибо!.. Я понимаю, как глупо все вышло…

— Перестань, дорогая, не стоит, — Зу оборвала ее жестом, мельком глянула на меня, улыбнулась и добавила: — Вот правда: действительно не стоит…

Дмитрий Перовский. Dead Мороз and новый GOD

Невесомость изводит мозжечок неопределенностью.

Неопределенность отдает тошнотой.

Тошнота раздражает.

Раздражение сказывается на отношении к спутникам.

Вот вроде бы все логично и понятно, но постоянно хочется двинуть в ухо жизнерадостному доходяге Йозефу Брайману и плюнуть в спокойную физиономию солдафона «Пи Джи» Симпсона.

«Скорее бы уж на посадку», — в который раз повторяет про себя Боб Стравински и сглатывает очередную противотошнотную пилюлю. Ожидание томит.

— Заметили, что каждый раз они поминают бога? — Брайман весьма говорлив и порой думает вслух.

— Кто «они»? — любящий точность Симпсон жаждет пояснений.

— Те, кто с нами начинает разговаривать. Это началось еще на земной орбитальной станции, продолжилось в полете и не прекращается до сих пор. Могу поспорить, что даже русский пилот, что повезет нас в колонию, вздохнет «oh my god».

— Сюрприз… Я думал, что мы уже на все темы переговорили… Действительно не знаете? Хм… — усмехается Симпсон. — Присказка, дающая понять, что вы «чайник», который возомнил из себя эксперта. Астронавты так издеваются.

— Слово «god» не имеет отношения к богу, — поясняет Боб, видя непонимающее лицо гения. — Это аббревиатура, от «guy off department». Конечно, в выражении «парень из департамента» уместнее from, только off точнее передает аналогию с выкидышем.

— А, так это ругательство! — светлеет лицом Брайман. Видя, что ученый радуется своему маленькому открытию, Стравински понимающе улыбается — он тоже из породы умников, идущих по следу вечно ускользающей истины, и ему близка дотошность гения. Но, честно говоря, за время полета въедливость Браймана уже достала. Может быть, тошнота не от отсутствия веса?

— Скорее игра слов, — уточняет Боб, пожимая плечами, — вас никто не хочет оскорбить. По крайней мере намеренно.

— Как знать. — Голубые глаза капитана Симпсона холодны. Странный тип — по выражению его лица Стравински за четырнадцать месяцев так и не научился определять, когда тот шутит, а когда говорит всерьез. — Я воспринимаю это как «отвали, придурок» или «что с лоха взять».

— Английский, несмотря на Шекспира, довольно беден на изыски преображения слов, но иносказательность присутствует у всех языковых групп. Образуется, правда, она по разным правилам. Германские ветви сосредоточены на точности, что более подходит инженерии и военному делу, — бормочет, даже ни к кому конкретно не обращаясь, Брайман. Все ищет доказательства теории лингвотриггера.

* * *

Их странную группу создали чуть более года назад, а затем, практически без серьезной подготовки, послали на Марс. На удивление быстро все вопросы решались: управление полетами, скорее всего, боялось пропустить окно запуска. Так, прошли общий курс подготовки, как у туристов. И почему медкомиссия не забраковала?

Капитан Пол Джеффри Симпсон — военный историк, знаток тактических и стратегических выкладок, которого тем не менее трудно отнести к разряду типичных ученых. Скорее научный консультант, жизнь которого разделена на сектора, и каждый под определенным грифом секретности.

Впрочем, они все здесь нетипичные.

Йозеф Брайман — исследователь, обладающий впечатляющими познаниями в физике, химии, биологии, а также множестве других научных дисциплин. Ходячая энциклопедия. Признанный гений, хотя глубина его познаний уступает обширности. Но, как утверждает сам Йозеф, главное — умение объединять разрозненные факты.

И Боб Стравински — социолог, культуролог, антрополог.

Что между ними общего?

Скорее всего, то, что они подмахнули казавшееся вначале смешным соглашение о сотрудничестве при контактах землян с чужеродным разумом. «Братство бумажки». И в один не очень прекрасный момент труба наконец позвала, оторвав каждого от собственных исследований.

Умники — из тех, которые делают открытия на кончике пера, но вместе с тем относятся к категории естествоиспытателей. Поэтому их компания странна лишь на первый взгляд: приглядевшись, понимаешь, что спецгруппа — таран для взлома проблем.

Точнее, одной проблемы: марсианских дикарей.

Стравински закрывает глаза и вспоминает Центральную Африку, где его экспедиция пыталась найти следы хомо эректуса. Ах, эти чертовы мухи… И постоянные вечерние споры со стариной Страубе на тему генобиоза. Сам Боб собирал материал по зарождению обрядов, сравнивая повадки стай современных высших приматов с найденными следами примитивных культов на стоянках общих предков. Черт, было бы неплохо, если бы научные изыскания совершались с той же легкостью, с какой экспедицию нашел вертолет!

Разумеется, подпись на соглашении о сотрудничестве просто так не привела бы ученого за сотню миллионов километров от африканской саванны, но марсианский отдел департамента космических исследований всегда нанимал профессионалов, в том числе и в сфере убеждения.

— Вы хотя бы понимаете, что представляет марсианский климат для человека? — втолковывал ему представитель НАСА с безликой фамилией Джонсон. — Он даже температурно для нас малопригоден. Пределы существования организма от минус пятидесяти пяти до плюс ста двадцати по Цельсию. Но это пиковые отметки, долго организм не выдерживает… А на Марсе зимой температуры арктические и ниже. Летом, правда, до плюс семнадцати-двадцати доходит в оазисах экваториальной зоны…

С воздухом дела не лучше — состав почти земной, но соотношения газов иные. Бал правит не азот — углекислый газ, и предел допустимого для дыхания максимума превышен в три раза. Почти мгновенная потеря сознания и смерть. Кислорода, вместо нужных хотя бы десяти-двенадцати, имеется лишь один процент — примерно такая же удушающая смертельная картина.

Даже если каким-то чудом не умереть мгновенно — воды в удобной форме и пищи нет.

Казалось бы, вывод очевиден — автономное существование, без образования защищенных сред обитания, невозможно. А одичавшие земляне тем не менее — есть!

Но поразительно другое — дикари мыслят быстрее и продуктивнее неадаптированных землян, что необъяснимо с точки зрения физиологии!

«Ах, как это антинаучно!» — злорадно думал тогда Стравински, попивая холодный чай со льдом. Все перечисленные выкладки он не только знал, но и предъявлял в научной работе о пилотируемой космонавтике. Труд носил характер социологического исследования — как ограниченность сред и необходимых для жизни ресурсов влияет на структуру космической цивилизации. Выводы делались неутешительные: жесткая борьба за власть, уход от норм морали и собственности, упрощение религиозных и абстрактных культурных составляющих до примитивного уровня.

Проще говоря: человек — существо исключительно земное.

Собственно, именно из-за этой работы ему и предложили вступить в «комитет по встрече инопланетян».

И, здравствуйте, кто-то на Марсе антинаучно одичал. И грабил водяные караваны, идущие от полюса к экваториальной зоне. Хотелось сказать: «А я предупреждал!»

Согласие Боба на участие в экспедиции было получено после того, как антрополог узнал от Джонсона, кто именно одичал.

Советский Союз — удивительная держава. Просуществовав чуть менее семидесяти лет, она не только изменила мировую цивилизацию и заставляла удивляться многих, но и удивляет до сих пор. Социологов, к примеру.

Страна возникла на обломках патриархальной империи, разбитой разностью потенциалов мировоззрений. Но, несмотря на многовековую патриархальность, неожиданно возобладала коммунистическая идея, которая поставила молодое государство в антагонистическую позицию к остальным развитым странам и империям.

Любую другую социальную общность заклевали бы, но…

Противостояние продолжалось весь период существования Союза, а пропагандируемая им идея нового порядка не только не сгинула — расширилась на другие страны.

Так же стремительно, как страна Советов возникла, она исчезла. Без опустошительных гражданских войн, без раскола на удельные княжества — лишь входившие в ее состав республики стали автономными.

Противники радовались победе недолго: оказалось, что накопленный потенциал противодействия стал работать против них. Началась череда экономических кризисов. Попытки же окончательно разделаться с самым большим по территории государством на Земле ни к чему не привели. Социологические институты, уже давно собаку съевшие на идеологических войнах, только руками разводили — было нечто объединяющее у народов, проживающих в новой Российской Федерации.

«Учи русский язык, — говорил Бобу отец, еще помнящий дедов дом в пригороде Варшавы. — Поймешь образ мыслей этого народа. А он — парадоксален. Язык отражает смешанность в русском сознании культур Европы и Азии: есть в нем и санскрит, и тюркские корни, германские, латинские, греческие. Разнородное смысловое богатство речи определяет образ мыслей. Там, где правильно мыслящий тот же грек видит один выход из проблемы, русский находит пять или шесть лазеек. В синонимах все дело, в их количестве на каждое определение!»

Чем больше младший Стравински изучал русскую культуру, тем больше он убеждался в правоте отца. В России, неважно какого строя, шамкающий сгнившими зубами подвыпивший дворник мог рассуждать с копающимся в двигателе машины орнитологом о роли мировой литературы, а министр культуры считал за честь отплясывать гопак на дне рождения шестилетней дочери в банкетном зале Пушкинского музея. И примеры эти — в пределах нормы, не курьеза.

«Дикари!» — скажет любой цивилизованно мыслящий человек.

«Взгляните на то, что творят эти дикари», — ответит ему Стравински.

Русские никогда не могли стоять у конвейера — им становилось скучно. Они, даже косоглазые, не совсем азиаты. Если нужда работать и заставляла, то по трезвости рабочие выдвигали рацпредложения, «как енту хрень с полподвыверта обточить».

Но если дело касалось чего-то уникального и штучного, здесь с «дикарей» стоило брать пример, хотя следовало учитывать, что даже голубоглазые — они не совсем европейцы. «Что русскому хорошо, то немцу — смерть». И пример, обходясь без лишней рекламы, брали, поскольку в деле освоения космоса «советы» весьма преуспели.

Начало было положено соперничеством двух инженерных гениев, Королева и фон Брауна: каждый из них мечтал попасть на Марс. История космической гонки совпала с холодной войной. Американцы, постоянно проигрывая в сроках, поднапряглись и высадили человека на Луну. Победа оказалась пиррова — русские раньше конкурентов поняли, что делать на спутнике нечего. Американцы, наивно полагая, что и здесь они в фаворе, стали налаживать производство систем многоразового использования. Русские лишь усмехались — умыкнув еще на старте проекта у противников лекала, они посчитали, что космопланы просто не оправдывают себя: для их дорогого использования нет цели. Хотя все же один свой подобный корабль запустили — всего лишь для того, чтобы испытать отдельные узлы с компонентами да компьютер, автономно управляющий полетом. IBM-совместимое человечество предпочло не заметить наличия цифровых супертехнологий у «дикарей».

А зря — русские о Марсе не забывали.

«Как-то странно, — думал Стравински. — Мы не хотели замечать очевидных вещей. То, что в единственной стране мира есть профессия — архитектор космических поселений. То, что экипажи межпланетных кораблей „запускать“ в лабораторных условиях русские стали еще в конце шестидесятых годов двадцатого века. То, что приоритетом у них стала орбитальная космонавтика, а вместе с ней накапливался опыт орбитального строительства. А сколько типов межпланетных двигателей было испытано?

И с какой поразительной легкостью промышляющая добычей сырья страна построила „Леонтьева“, который доставил нас сюда… Технология литья корабля на орбите из вспененного полимерного бетона по надувной опалубке уже давно была ими отработана. Чего же мы удивляемся, что Советский Союз, еще до своего перерождения на Земле, колонией обосновался на Марсе!»

Тайная экспедиция, кто бы мог подумать! Фанатики, боящиеся огласки неудач…

«Коммунистическая угроза!» — кричат ныне НАСА и ЕСА. Обрадовались политики, найдя замену «зеленым человечкам».

«А мой отец предупреждал, — усмехается Боб Стравински, — что просто так все идейные из страны не исчезают! Да они же пели прямым текстом нам в уши, что на Марсе будут яблони цвести!»

Яблонь, правда, не наблюдалось.

Ассимилировавшиеся таинственным образом серп и молот — да.

Американские умники — еврей, англосакс и поляк, — надев скафандры «Орлан Э-3», ждут на орбитальной марсианской станции русского пилота, чтобы тот доставил их к взлому очередного научного орешка, скрывающего то, чего теоретически не может быть.

Почему пилот русский?

Потому что никто другой в пылевые бури не летает.

Почему русские скафандры?

Потому что в ложементы российского спускаемого аппарата другие не лезут.

Влезут ли в русскоязычную загадку англодумающие головы?

«Спасибо, папа, за совет! Я учил язык, но стал ли лучше оттого русских понимать?»

* * *

— Я не знал, что вы интересуетесь космическим сленгом, — голос Симпсона вывел Боба из задумчивости, заставив открыть глаза и пошевелиться. Тошнота вернулась.

«Чертов обратный кинетоз!» — мысленно выругался Стравински. Вроде бы на орбите Земли было не так худо, в полете притяжение создавало постоянное ускорение и торможение корабля. Вот только за год полета организм соскучился по нормальному ощущению веса и капризничал.

— Культурологические исследования, — ответил социолог, сглатывая слюну. По требованию врача с «Леонтьева» перед посадкой ученые очистили желудки и кишечники, но вырвать могло желчью, а разговор успокаивал — отвлекал от приготовленного на экстренный случай пакета. — Да и не только в них дело. Просто интересно, почему выход на орбиту называется «подскок», а в открытый космос — «надеть подгузник на свидание с Евой».

— Ну, «подгузник» — это скафандр, понятна аналогия… — Брайман от резкого движения рукой закрутился вокруг горизонтальной оси, ударился шлемом о датчик давления. — Ой! А при чем здесь Ева?

Стравински открывает рот и собирается объяснить, что ЕВА опять же аббревиатура, от extra-vehicular activity, обозначения внекорабельной деятельности, и вообще англоязычная иносказательность часто связана с сокращениями, поэтому к русскому случаю не имеет отношения. И странно, что Брайман всего этого не знает, при своей-то энциклопедичности… Но не успевает — люк открывается, в него просовывается девичья голова с короткой мальчишеской стрижкой.

— Хэллоу, мальчики! Все готовы упасть на Марс?

Удивленное молчание — никто не ожидал, что пилотом окажется женщина, весьма симпатичная при всем прочем. Или годовое воздержание так влияет?

Тошнота у Стравински неожиданно исчезает, уголки губ Симпсона растягиваются в улыбке, а Йозеф чисто инстинктивно хочет поправить прическу, но перчатка натыкается на забрало.

— Вы Ева? — глупо спрашивает гений.

— Нет, — смеется девушка, указывая на именную нашивку. — Пилот второго класса Синицына.

— У вас даже фамилия порхающая! Так почему падать? — Брайман протискивается в люк первым, стараясь не отставать от особы противоположного пола.

«Йози даже флиртует вопросами!» — проносится у Боба ревнивая мысль.

— Потому что в бурю мы лететь не сможем, — поясняет очаровательный пилот. — Будем управляемо падать.

«О дьявол, рано расслабились!» — тошнота вернулась к Стравински резко, так, что пришлось часто и глубоко задышать. Капельки пота стали отделяться от кожи и шариками уноситься к щелям приемника воздухообмена. Скорее всего, его пыхтение слышно далеко, потому что Синицына добавляет:

— Волноваться не стоит, это моя пятнадцатая посадка на «прыгунке». Впрочем, в космосе всегда и везде есть риск, так что все относительно. Скафандры уже на вас, поэтому, my god, можете без стеснений опробовать фекальный дренаж.

«Уела, хоть и грубовато!» — мысленно хлопает в ладоши Стравински. Остальные члены экспедиции, по всей видимости, думают в том же ключе, поскольку дальнейший путь по станции и размещение в спускаемом аппарате происходит молча. Но, может быть, Брайман молится, позабыв на всякий случай атеистические взгляды. А Симпсон, должно быть, мурлычет для куража похабную строевую песню, которую любил напевать в моменты задумчивости. Как же там? «Расскажу-ка вам, ребята, как я в армии служил. За оградкой ждут девчата — я тайком с ними дружил…» Типа того. Сам Боб отчего-то верит, что у пилота в пятнадцатый раз все получится не хуже предыдущих — ее движения выверены, на лице спокойная сосредоточенность.

«Управляемое падение, мать же их!»

Таблетка все-таки подействовала — больше не тошнит. Вместо спазмов появляется лихорадочный мандраж.

Теорию лингвотриггера Стравински прорабатывал уже давно, и экспедиция являлась хорошим способом для ее подтверждения. Раньше на руках у социолога накапливались разрозненные данные, и выводы по ним получались не слишком очевидные. Стравински пытался доказать, что только индоевропейцы могли создавать прогрессивные социальные формы, то, что ныне называется современной цивилизацией, в частности империи, а первопричиной находил протоязык, лежащий в основе современных евразийских языков. Русский же среди них был уникальным, поскольку объединял в себе множество ветвей из двух стран света. В качестве доказательства Стравински приводил примеры достижения народа, повторить которые с той же результативностью иным было бы трудно.

Русофильство коллеги поначалу восприняли в штыки. Симпсон свято верил в богоизбранность нордических предков, Брайман загибал пальцы, ведя счет родов семитов от Адама. Польские корни Бобу поминались не раз, хотя он призывал товарищей отбросить национальные предрассудки и рассматривать факты.

— А Египет, а майя с ацтеками, а тихоокеанские культуры! — Брайман оставался неумолим.

— И где они сейчас? — спокойно парировал Стравински. — Я и не утверждаю, что есть нечто несвойственное всему человечеству, я говорю о качестве. Вот вас гением признают, но не инопланетянином же. Так взгляните на статистику!

За четырнадцать месяцев члены экспедиции прошерстили достаточно исторического материала и в конце концов согласились, в качестве рабочей гипотезы, что таинственным фактором ассимиляции мог послужить язык, образ мыслей и общий культурный багаж советских колонистов, но механизм приспособления следовало рассматривать непосредственно в контакте с дикарями.

А может быть, перспектива Нобелевской премии мутила кристальность мыслей?

Обидно разбиться всем планам и изысканиям вместе со спускаемым аппаратом…

Пилот Синицына в третий раз проводила тесты систем, одновременно комментируя свои действия, ведя диалог с диспетчерами на станции, Марсе и «Леонтьеве». Боб посмотрел в иллюминатор на планету под ногами.

«А ведь Марс не красный — глинисто-серый, с вкраплениями бурого, — пронеслась мысль, и вспомнился инструктаж, где пояснялось, что цвет обусловлен обилием в породах железа и его окислов. Ржавая планета. Лишнее доказательство былого обилия кислорода. — Да и атмосфера голубая… А вон внизу пятно огромного облака, клубится, как кипит. Это и есть сезонная пылевая буря. Нам туда! Сейчас покатаемся на большом аттракционе…»

— Господа, — в наушниках щелкнуло, и раздался голос пилота, вместе с предстартовым отсчетом: включился канал общей связи, — все готово к посадке, системы работают в штатном режиме, телеметрия в норме. Поскольку спуск сопровождается значительными перегрузками, а ваши организмы не тренированы должным образом, то путь до поверхности вы проделаете в бессознательном состоянии. К скафандрам прилагается дополнительный медицинский модуль, который будет следить за состоянием организма и вводить своевременно необходимые препараты. Сейчас произойдет инъекция гипнотика и релаксанта — не волнуйтесь. Пока язык ворочается — пожелайте нам удачи.

«Прямо как стюардесса на авиалайнере, — усмехается Боб, чуть вздрогнув от укола. — Повторяет то, что известно заранее. Следование правилам. Забыла сказать, где тут запасной выход… Вот только пожелание удачи — прописано ли инструкцией? Русская…»

Сознание плывет, веки наливаются тяжестью, и Боб проваливается в темную ватную негу. Падает, падает, падает… Неуправляемо, поскольку не успевает пожелать удачи.

* * *

«Профессор, профессор Стравински…» — чей-то голос зовет его издалека, и хочется поправить — доктор наук, но ватные оковы плотно удерживают сознание в темной глубине. Боль начинает прорезаться через онемение, звуки становятся отчетливы, ощущения возвращаются в одеревеневшее тело.

Боб открывает глаза.

Чья-то фигура в красном от пыли скафандре с большим прозрачным лицевым щитком склонилась над антропологом, проделывает манипуляции с медицинским блоком. Инъекции следуют одна за другой: сознание быстро проясняется, но чувство, что Стравински кто-то долго и методично избивал, остается.

— Я в порядке, — хрипит Боб. Хотел спросить, но вышло как утверждение.

— Хорошо! — раздается мужской голос в наушниках. — Добро пожаловать на Марс!

Окончательно Стравински приходит в себя уже на борту мобилбейза — гигантского передвижного транспорта, размерами и формами напоминающего карьерный самосвал. Рядом с ним в отсеке находятся остальные члены экспедиции, а также субъект, представившийся шерифом, Джеймс Делейни.

— Прошу прощения, что вам приходится вот так сразу приступить к работе, — хрустящим, как песок под тяжелыми ботинками, голосом вещает тот, — но время не ждет. По прогнозам, буря закончится часов через сорок, и «колхозник» уйдет с нашей базы.

— «Колхозник»? — переспрашивает Симпсон.

— Объект вашего исследования, который пережидает местный самум, — саркастически щерится шериф.

— Дикарь? Мы назвали объекты «dead» — мертвые, — похоже, что «Пи Джи» лучше других перенес посадку и уже вполне оклемался. Боб видел мельком Синицыну — заплывшие кровью белки глаз, красные «оспины» лопнувших сосудов на лице… и, хоть усталая, но беззаботная улыбка. Боб познал разницу между своим недомоганием и ее, впечатлился, но Симпсон выглядит бодро — видимо, сказалась военная подготовка.

— Поверьте мне, — шериф сунул между мощными челюстями электронную сигарету, — они живее всех живых. Даже чересчур. Мы против них как малые дети, и это прежде всего меня беспокоит. Можете называть их как угодно, можете какие угодно делать научные выводы и исследования, но только после того, как решите задачу противодействия более умным существам.

— Умным? — цепляется за слово Симпсон.

— Сообразительным, наглым, предприимчивым… — пожимает плечами Делейни. — Мне без разницы термины. Представьте себе, что вы трое — слепые выпускники начальной школы против меня настоящего, поймете ощущения. Мы не можем чувствовать себя в безопасности до тех пор, пока не придумаем противодействия, изоляции или уничтожения «колхозников». Они могут взламывать коды, обходить зоны карантина, проникать через любую защиту, приходить на базу и брать что угодно — чертов коммунизм! У них нет понятия о частной собственности, нет границ! Могут грабить караваны, безнаказанно убивать людей, перепрограммировать или переделывать роботов… Они могут делать все, что посчитают нужным, а мы не можем сделать ничего! Только плюнуть на Марс и улететь! Но поймите, это не выход, поскольку верю: тогда ублюдки придумают способ, как пробраться на Землю. Мы здесь постольку, поскольку ваши «мертвые» позволяют нам находиться на планете — используют как дойную корову.

В отсеке повисает молчание, становятся слышны удары песчинок по обшивке и гул двигателей, вращающих шестиметровые колеса мобилбейза.

— Я так понимаю, что если адаптация не мутационная, то технологическая, — подал голос Брайман.

— Да. Я тут захватил образцы их изделий, можете оценить. — Шериф открыл пластиковый контейнер, лежащий на полу отсека, и начал доставать из него предметы. — Вот «колхозный скафандр», — указал Делейни на две жестяные банки из-под компота, наполненные густой субстанцией. — Дикари обмазываются этой дрянью, и она на морозе густеет, превращаясь в упругую непроницаемую оболочку…

— А температура внутри?

— Одежда на дикарях с ватной прослойкой. Вата структурно похожа на полимерный бетон космических кораблей, только гибкая. Коэффициент теплопотерь у нее стремится к нулю. У меня, к сожалению, образца нет. Но есть дыхательный аппарат.

Из контейнера появляется клубок из трубок, бутылок, контейнеров, сплетенных в непонятную на первый взгляд систему.

— Не знаю, как назвать… По сути же, изделие — синтезатор и преобразователь газовых смесей. — Шериф пыхтит эрзац-сигаретой и пинает клубок у ног. — А по совместительству и средство для балдежа.

— Самогонный аппарат?

— Самогонный аппарат, да, но балдеж «колхозники» ловят от аргона: повышают давление до двух десятых мегапаскалей. А перегоняют газы. Вообще конструкций встречал множество, как и способов получения кислорода. Нагревают калийную соль: из ее десяти граммов получается литр кислорода. Из грунтовой окалины выделяют — им еще и железо достается. Да и просто расщепляют углекислый атмосферный газ на углерод и кислород. С водой придумывают похожие фокусы. Едят же непонятно что — какие-то мхи и грибы в пещерах выращивают…

— Поразительно, — восхищается Брайман, — все дикари превосходные химики!

— Поразительно то, что все свои приспособления они могут собирать из подручного материала. Если наши инструменты промышленного изготовления, то у них все сплошь кустарного. Понимаете? Каждый дикарь — и инженер, и физик, и химик, и, мать их, слесарь в одном флаконе!

Стравински уже вполне пришел в себя, чтобы вставить реплику:

— В Советском Союзе система образования отличалась обширностью и разноплановостью. У нас готовили узких профильных специалистов, а у них, напротив, ценились спецы широкого профиля.

— В таком случае здесь этот принцип должен быть доведен до совершенства, — задумчиво бормочет Брайман.

— А что по поводу оружия «мертвых»? — переводит разговор на интересную для себя тему Симпсон.

Шериф вздыхает и достает из контейнера предмет, внешне походящий на мясорубку.

— Это пулемет дикарей. От наружной рукояти внутри через хитрый привод вращается ротор, сверху в воронку засыпается гравий… Скорость снарядов достигает на выбросе около пятисот метров в секунду, а плотность — около пятидесяти в секунду.

Капитан удивленно присвистывает и рассматривает внимательнее «мясорубку». Хотя что там разглядывать? Конструкция довольно примитивная…

Коллеги, как дети в Рождество у елки с подарками, возятся с поделками «мертвых» у контейнера, а Боб решает вздремнуть — в его обязанности входит непосредственный контакт, поэтому нужно быть отдохнувшим. Тем более, после наглядно продемонстрированной технической грамотности объектов исследования.

Последующие тридцать часов Стравински только и делает, что пьет, ест, спит — он старается не думать про дикарей. Нужно иметь непредвзятый взгляд на вещи.

* * *

А затем мобилбейз прибывает на базу.

Шлюзование, быстрый медицинский осмотр.

Шериф находит Боба и торопит: