Клайв Касслер

На грани потопа

«Flood Tide» 1998, перевод А. Дубова

Автор выражает глубокую признательность всем сотрудникам Службы иммиграции и натурализации, любезно предоставившим необходимую информацию и статистические данные по нелегальной иммиграции в Соединенные Штаты.

Автор благодарит специалистов Инженерного корпуса армии США за помощь в описании непредсказуемого характера течения рек Миссисипи и Атчафалайа, а также многих других людей, чья доброжелательная фантазия способствовала изобретению массы почти непреодолимых препятствий на пути главных героев книги — Дирка Питта и Ала Джордино

Пролог

Реквием «Принцессе»

10 декабря 1948 года. Неизвестные воды

Волнение усиливалось буквально с каждым новым порывом ветра. Прохладная и спокойная поутру, стихия совершенно распоясалась к вечеру, подобно необузданному мистеру Хайду, в которого превращался несчастный доктор Джекил. Белые барашки с гребней высоченных валов срывало штормом с такой силой, что они на глазах обращались в мельчайшую взвесь. Низко нависшие черные тучи сливались с разбушевавшимися водами, то и дело изрыгая слепящие снежные заряды. Пассажирский лайнер «Принцесса Ван Ду» продолжал мужественно противостоять волнам, ежесекундно обрушивающим на его борта и палубу тонны ледяной воды. Ни экипаж судна, ни пассажиры еще не догадывались, что от катастрофы их отделяют считанные минуты.

Положение усугублялось еще и тем, что ветер дул одновременно с северо-востока и северо-запада. Скрещиваясь в одной точке почти под прямым углом, воздушные потоки создавали такой немыслимый круговорот, что волны высотой с трехэтажный дом, словно в кулак, зажимали корпус злосчастного лайнера сразу со всех сторон. Скорость ветра вскоре достигла сотни миль в час. К сильнейшей бортовой качке добавилась килевая. «Принцесса» то глубоко зарывалась носом, и тогда обнажались бешено вращающиеся под кормой огромные лопасти винтов, то вставала на дыбы, как норовистая лошадь. Крен доходил до тридцати градусов; стальные леера постоянно захлестывало, и по прогулочной палубе прокатывались бурлящие водные потоки. Старый лайнер по-прежнему стойко сносил натиск стихии, но было заметно, что с каждым разом ему все тяжелее выправиться после очередной атаки самого мощного шторма, в который ему когда-либо доводилось попадать.

Второй помощник Пу Ли, на чью долю выпало нести вахту, мгновенно промерз до костей и нырнул обратно в помещение рулевой рубки, сопя и ругаясь сквозь зубы. Все равно в этой дьявольской круговерти даже в бинокль ничего не разглядишь. Всю свою жизнь он ходил в сравнительно теплых водах, омывающих юго-восточную оконечность Азии, поэтому снежная буря в сочетании с жестоким штормом оказалась для него в новинку. Дрожа от холода, Пу сетовал на судьбу и несправедливость богов, почему-то решивших излить свой гнев на «Принцессу», проделавшую путь длиной едва ли не в половину экватора, в тот самый момент, когда до порта назначения оставалось не более двухсот миль. За последние шестнадцать часов лайнер не смог преодолеть и четверти этого расстояния.

За исключением капитана Ли Ханта и старшего механика, вся команда «Принцессы» состояла из чистокровных китайцев. Хант был опытным моряком. Отслужив двенадцать лет в Королевском флоте, он ушел в отставку в чине лейтенанта и еще восемнадцать лет бороздил моря и океаны на судах различных пароходных компаний. Первые три года старпомом, а последние пятнадцать — полноправным капитаном. Мальчишкой он рыбачил с отцом на побережье Северного моря, а едва достигнув совершеннолетия, покинул родной городок Бридлингтон на востоке Великобритании и нанялся матросом на сухогруз, уходивший в Южную Африку. Тридцать лет в море развеяли юношеские иллюзии и превратили его в сухощавого и довольно желчного пожилого джентльмена с поредевшей седеющей шевелюрой и потускневшим взором. И без того склонный к пессимизму, Хант в настоящий момент питал серьезные сомнения по поводу того, удастся ли его судну вырваться из смертоносных объятий шторма.

На то имелись и другие причины. Двое суток назад один из матросов обратил его внимание на разошедшийся стык между двумя склепанными листами внешней обшивки корпуса. Дыра образовалась в кормовой части чуть выше ватерлинии. Тогда Хант не принял никаких мер, но сегодня без колебаний отдал бы месячное жалованье, лишь бы взглянуть на нее хоть одним глазом. К несчастью, любая попытка наружного осмотра в сложившихся условиях была равносильна самоубийству. Между тем, учитывая колоссальные перегрузки, которым подвергалось судно под неумолимым натиском ветра и волн, даже такая безобидная на первый взгляд протечка могла оказаться той самой соломинкой, что переломила хребет верблюду. Старый морской волк нутром чуял, что «Принцессе» угрожает смертельная опасность, но сделать ничего уже не мог и с присущим морякам фатализмом покорился судьбе.

Капитан недовольно покосился на залепившие стекла рубки и мешающие обзору ошметки мокрого снега и, не поворачиваясь, обратился к вахтенному офицеру:

— Мистер Пу, что у нас с обледенением?

— Плохо, сэр. Лед быстро нарастает.

— Как вы считаете, насколько велик риск перевернуться?

Помощник отрицательно покачал головой.

— Пока нам ничего подобного не грозит, но, если к утру погода не изменится, обледенение может достигнуть критической величины.

Хант на минуту задумался, потом коротко кивнул рулевому.

— Курс прежний, Цзюнь. Старайтесь удерживать судно носом к волне.

— Так точно, сэр, — откликнулся коренастый, широкоплечий китаец, крепко сжимающий заскорузлыми ладонями медные рукоятки штурвала.

Мысли капитана вновь обратились к злополучному стыку с внешней стороны корпуса. Он не мог припомнить ни одного случая, когда «Принцесса Ван Ду» по всем правилам проходила технический осмотр в сухом доке. Как ни странно, больше никто из членов команды не разделял его беспокойства за проржавевшие переборки и постоянные протечки в трюме, из-за которых судовые помпы не останавливались ни на минуту на протяжении всего рейса. Он один отчетливо понимал, что именно изношенный корпус является ахиллесовой пятой «Принцессы». Среднестатистическое океанское судно считается морально устаревшим и выработавшим ресурс по истечении двадцати лет с момента спуска на воду. Но то статистика. А эту источенную коррозией коробку нещадно эксплуатировали уже почти тридцать пять лет. Казалось чудом, что она вообще держится на поверхности воды.

Построенный в 1913 году для «Сингапурской тихоокеанской линии», гордый красавец-лайнер сошел со стапелей верфи Харленда и Вольфа под нежным названием «Ланаи»[1]. Его водоизмещение составляло около одиннадцати тысяч тонн, длина — от прямого форштевня до напоминающей очертаниями бутылку шампанского кормы — четыреста девяносто семь футов, а ширина в центре шкафута[2] — шестьдесят футов. Бронзовые лопасти двух винтов вращали паровые машины совокупной мощностью в пять тысяч лошадиных сил. В свои лучшие годы «Ланаи» без особых усилий развивал вполне достойную скорость в семнадцать узлов. Вплоть до 1931 года лайнер курсировал между Сингапуром и Гонолулу, выполняя регулярные пассажирские рейсы, после чего был продан компании «Кантонские линии» и переименован в «Принцессу Ван Ду». Переоборудованный в грузопассажирское судно, он продолжал перевозить людей и всякого рода товары, только теперь уже между многочисленными портами Юго-Восточной Азии.

Во время Второй мировой войны австралийское правительство реквизировало крупнотоннажное судно, превратив его в военный транспорт. По окончании военных действий сильно пострадавшую от бомбежек и обстрелов японской авиации «Принцессу» вернули прежним хозяевам. До весны 1948 года отремонтированное на скорую руку судно моталось между Гонконгом и Шанхаем, после чего было окончательно списано и продано в Сингапур на металлолом.

Первоначально лайнер мог принять на борт пятьдесят пять пассажиров первого класса, восемьдесят пять — второго и триста семьдесят — третьего. Экипаж и обслуживающий персонал составляли еще сто девяносто человек. Но в свой последний рейс он отправился с командой всего в тридцать восемь человек.

Ханту временами казалось, что на борту этого крошечного кусочка тверди, окруженного со всех сторон разъяренной стихией, разыгрывается какая-то непонятная драма, у которой нет ни содержания, ни смысла, ни зрителей. В такие минуты ему становилось немного жаль старушку, израненную и сплошь усеянную боевыми шрамами, но все же не поддающуюся непрестанным усилиям шторма утащить ее на дно. «Принцесса» натужно скрипела и стенала всеми своими расшатавшимися и прохудившимися стыками, однако всякий раз упрямо выбиралась из-под очередной волны и храбро таранила форштевнем накатывающуюся следом. Умом капитан понимал, что судну давно пора на слом. Да и ему самому не мешало бы задуматься о покое. Быть может, именно поэтому он испытывал какое-то странное чувство единения с пароходом?

Одно утешало: за все время плавания такие же изношенные и одряхлевшие, как корпус, машины ни разу не дали сбоя.

* * *

В машинном отделении скрипы и стоны терзаемого металла ошущались с особенной остротой. Течь заметно усилилась, и в поднявшейся почти до уровня переходных решеток воде плавали крупные хлопья ржавчины. Под напором стихии одна за другой выскакивали заклепки, скрепляющие стальные листы обшивки. Некоторые из заклепок вышибало с такой силой, что они со свистом разлетались во все стороны наподобие картечи. Китайцы — смазчики и младший механик — взирали на происходящее с апатичной бесстрастностью. На судах, построенных до внедрения сварки, такое явление считалось в порядке вещей. И только один человек среди них испытывал настоящий ужас, глядя на расползающуюся на глазах обшивку.

Стармех Гэллахер по прозвищу Гонконг, пышноусый здоровяк-ирландец, чья неизменно кирпичного цвета физиономия свидетельствовала о тесной дружбе с крепкой выпивкой, повидал в своей жизни немало всякого и отличить нормальное судно от такого, что вот-вот пойдет ко дну, мог, что называется, невооруженным глазом. Усилием воли он заставил себя преодолеть приступ панического страха, выбросил из головы все второстепенное и принялся хладнокровно размышлять о том, как спасти свою шкуру в этой катавасии. И не только свою...

Осиротевший в одиннадцатилетнем возрасте, Йен Гэллахер без сожаления покинул опостылевшие трущобы Белфаста и ушел в море, начав свою карьеру с мальчика на побегушках, что, как правило, куда более соответствует действительности, чем излюбленный романтиками термин «юнга». Впрочем, юнгой он пробыл недолго. У смышленого подростка обнаружился врожденный талант к общению с судовыми машинами. Поработав какое-то время смазчиком, он очень скоро дослужился до третьего помощника чифа[3], а к двадцати семи годам, окончив соответствующие курсы, сам стал дипломированным механиком. Ходил он, главным образом, на мелких и средних каботажных судах, осуществляющих грузоперевозки между бесчисленными островами в южной части Тихого океана. Прозвище свое Гэллахер заработал после эпического побоища в каком-то портовом кабаке Гонконга, когда он в одиночку уложил восемь докеров-китайцев, вздумавших на свою голову поиздеваться над обладающим бычьей силой ирландцем. Летом сорок пятого Гэллахеру исполнилось тридцать, и тогда же он подписал контракт на должность старшего механика «Принцессы Ван Ду».

С побледневшим, но исполненным решимости лицом Гэллахер повернулся ко второму механику Чжу Вэню.

— Быстро дуй наверх, парень, и будь готов покинуть судно, как только капитан даст команду.

Китаец, чуть не проглотивший от неожиданности торчащий у него из уголка рта окурок, озабоченно уставился на начальника.

— Вы думаете, что мы тонем, сэр?

— Я знаю, что мы тонем, — безапелляционно отрезал Гэллахер. — Эта прогнившая посудина не продержится и часа!

— Могу я узнать, вы уже уведомили об этом капитана, сэр? — вежливо поинтересовался Чжу.

— Капитан сам должен понимать, что творится, — огрызнулся ирландец. — А если не понимает, пускай глаза разует. И уши заодно.

— А как же вы, сэр? — заколебался китаец.

— Дуй, тебе говорят! — рявкнул Гэллахер. — За меня не беспокойся, я здесь тоже не задержусь.

Чжу Вэнь аккуратно вытер руки куском ветоши, коротко кивнул и без дальнейших рассуждений полез по трапу, ведущему на верхние палубы.

— А вы что стоите? — набросился ирландец на смазчиков, застывших в нерешительности рядом с паровой машиной. — Вам особое приглашение требуется?

Те переглянулись и последовали за Чжу.

Гэллахер бросил последний взгляд на свои любимые лоснящиеся маслом, шипящие, плюющиеся паром механизмы, с тоской представив их на дне — холодными и безжизненными, окруженными стайками рыб. Внезапно он вздрогнул и напрягся, услышав долгий, скрежещущий звук, эхом прокатившийся под сводами машинного отделения. Механик хорошо знал, что он означает. Давала о себе знать годами копившаяся усталость металла — скрытый недуг, поражающий не только суда, но и летательные аппараты. Ее почти невозможно выявить, когда все идет нормально, но в экстремальных условиях она часто становится решающим фактором, разделяющим жизнь и смерть. С другой стороны, «Принцессе» и в молодости не приходилось испытывать таких невероятных перегрузок, как в свое последнее плавание. Достаточно сказать, что сила удара волны по ее корпусу достигала двадцати тысяч фунтов на квадратный дюйм.

Сердце стармеха на миг замерло, когда он увидел разошедшиеся на добрый фут два листа обшивки по левому борту. Разрыв на глазах увеличивался. Ирландец метнулся к переговорной трубе и вызвал мостик.

— Вахтенный слушает, — услышал он знакомый голос Пу Ли.

— Это Гэллахер. Капитана мне. Срочно!

— Что случилось, мистер Гэллахер? — осведомился Хант после короткой паузы.

— В машинном только что открылась крупная течь, растущая с каждым мгновением, сэр.

Капитана потрясло это сообщение. В глубине души он все же надеялся успеть достичь земли до того, как положение станет критическим.

— Серьезная течь, говорите? А что с помпами?

— Они и раньше не справлялись, а теперь и вовсе захлебываются.

— Благодарю вас, мистер Гэллахер. Вы сможете удержать машины на ходу, пока мы не окажемся в безопасности?

— Сколько, по-вашему, времени понадобится для этого, сэр?

— По моим прикидкам, где-нибудь через час мы выйдем в сравнительно спокойные воды.

— Исключен\", сэр, — твердо ответил Гэллахер. — У нас осталось не более десяти минут.

— Еще раз спасибо, чиф, — тяжело уронил Хант. — Рекомендую вам убраться из машинного, пока еще есть время.

Капитан устало повернулся и выглянул в иллюминатор. Кормовая часть заметно погрузилась в воду, вследствие чего качка несколько уменьшилась. От его первоначального плана — дойти до ближайшего берега и выброситься — теперь, очевидно, придется отказаться. А чтобы выйти из зоны урагана и добраться до спокойной воды, необходимо повернуть право на борт и лечь на новый курс, что, в свою очередь, чревато не меньшими последствиями. «Принцесса» набрала слишком много воды. Стоит ей теперь стать бортом к волне в промежутке между двумя валами, и ее либо опрокинет, либо захлестнет и потащит на дно. Учитывая быстро нарастающее обледенение, судно в любом случае обречено.

Глаза Ханта на миг затуманились, и он мысленно вернулся назад — на два месяца и десять тысяч миль — в шанхайский портовый док на реке Янцзы, куда поместили «Принцессу», чтобы снять с бывшего лайнера все ценное, прежде чем отправить на переплавку в Сингапур. Особенно отчетливо вспомнилось ему неожиданное появление на причале роскошного «паккарда». Выбравшийся из него офицер в форме майора армии националистов сообщил капитану, что генерал Юй Кун желает побеседовать с ним и приглашает в машину.

* * *

— Прошу простить за столь внезапное вторжение, капитан, но я выполняю личную директиву генералиссимуса Чан Кайши. — Генерал Юй Кун, чье лицо и руки поразили Ханта какой-то неестественной белизной, выглядел необычайно важно и представительно в своем идеально сидящем, пошитом на заказ мундире. Кроме того, генерал был невероятно толст и один занимал добрых три четверти заднего сиденья, отчего Ханту пришлось притулиться на самом краешке, неудобно вжимаясь спиной в дверцу и боковое стекло. — Согласно данной директиве, — продолжал Юй, — вам и вашей команде предписывается подготовить судно к длительному плаванию и быть готовыми выйти в море, как только поступит соответствующий приказ.

— Должно быть, тут какая-то ошибка, сэр, — растерялся Хант. — О каком длительном плавании может идти речь, если «Принцессу» уже списали на металлолом? У меня на борту минимум команды, а провизии и топлива едва хватит, чтобы доползти до Сингапура.

— Забудьте о Сингапуре, — величественно отмахнулся генерал. — Припасы и горючее не проблема, а в усиление к экипажу прибудут двадцать отборных матросов. А когда основной груз будет поднят и размещен на борту... — Юй сделал паузу, чтобы вставить сигарету в длинный мундштук и прикурить, — что произойдет, по моим подсчетам, дней через десять, вы получите от меня дополнительные распоряжения.

— Извините, сэр, но я должен уведомить об этом руководство моей компании, — решительно заявил Хант.

— Можете не беспокоиться, капитан. Совет директоров «Кантонских линий» уже поставлен в известность о том, что «Принцесса Ван Ду» временно реквизирована правительством для выполнения специального рейса.

— И они согласились? — не поверил своим ушам Хант.

Генерал ухмыльнулся.

— Учитывая весьма и весьма солидную компенсацию — заметьте, золотом! — они были просто счастливы оказать генералиссимусу эту небольшую услугу.

— Ну хорошо, — сдался Хант, — а что потом? Я имею в виду, когда мы доставим ваш груз по назначению?

— Как только это произойдет, вы свободны и можете следовать в свой Сингапур.

— В таком случае позвольте узнать, куда именно направляется «Принцесса»?

— Не позволю! — строго отрезал Юй.

— И что за груз, тоже, наверное, не скажете? — догадался капитан.

— Не скажу. Порученная мне миссия носит совершенно секретный характер. Начиная с этой минуты вы и ваш экипаж лишаетесь права покидать борт и сходить на берег. Вам также запрещено общаться с родственниками или друзьями. Мои люди будут охранять судно днем и ночью для обеспечения полной безопасности.

— Понятно, — сказал Хант, хотя на самом деле ни черта он не понял, кроме того, что влип по самые уши. А еще ему очень не понравилось, как бегают поросячьи глазки генерала.

— Кстати, — добавил Юй, — пока мы тут с вами беседуем, мой адъютант, вероятно, уже позаботился о том, чтобы все средства связи на борту были либо сняты, либо уничтожены.

— Да как же можно выходить в море без радио?! — потрясенно воскликнул Хант. — В случае чего мы даже сигнал бедствия подать не сможем!

Юй безмятежно разглядывал инкрустированный серебром мундштук с тлеющей в нем сигаретой.

— Полагаю, никаких непредвиденных случайностей не произойдет, — усмехнулся он.

— По-моему, вы слишком оптимистично настроены, генерал, — нахмурился Хант. — «Принцесса» стара и во предела изношена. Она не в том состоянии, чтобы успешно противостоять штормам и океанской волне.

— Уверяю вас, капитан, важность этой миссии такова, что оправдывает любой риск. Кроме того, вы и ваш экипаж получите крупную награду золотом после ее успешного завершения. Генералиссимус Чан Кайши лично гарантирует, что вся сумма будет незамедлительно выплачена, как только судно прибудет в порт назначения.

Хант с тоской покосился сквозь лобовое стекло «паккарда» на бурый от ржавчины борт «Принцессы» и снова повернулся к собеседнику.

— Боюсь, сэр, что от золота мало проку, когда лежишь на дне морском, — вздохнул он.

— Ничего, капитан, — улыбнулся Юй, — в случае чего, как вы выразились, лежать будем рядом. Я отправляюсь с вами.

* * *

Запомнилась капитану лихорадочная активность, сопровождавшая подготовку «Принцессы» к отплытию. Судовые танки под завязку залили мазутом, а у кока чуть глаза на лоб не вылезли, когда подсобки и холодильники камбуза доверху набили продуктами высшего качества. А вскоре начал поступать основной груз, доставляемый к причалу нескончаемой вереницей крытых брезентом армейских грузовиков. О том, что таилось внутри больших деревянных ящиков, переносимых в трюм и на палубу с помощью двух портальных кранов, можно было только догадываться.

Спустя несколько дней погрузка застопорилась. Трюмы заполнились до отказа, а грузовики продолжали прибывать. Генерал Юй приказал выкинуть из пустующих пассажирских кают все лишнее и размещать ящики там. Когда и там не осталось свободного места, складировать стали в коридорах. К концу недели был задействован каждый кубический фут пустого пространства на «Принцессе», вплоть до верхней палубы. Содержимое последних грузовиков пришлось оставить на прогулочной палубе под открытым небом, предварительно закрепив и накрыв брезентом. И, наконец, в сопровождении вооруженных до зубов телохранителей прибыл на борт сам генерал, чей багаж состоял из десятка сундуков и трех дюжин ящиков марочных вин и коньяков.

«Ну и для чего, скажите на милость, нужна была вся эта секретность? — с горечью подумал Хант. — Сколько трудов и усилий положено ради того лишь, чтобы перед самым финишем уткнуться носом в грязь, да еще не по своей вине, а по капризу матушки-природы!» А ведь начало путешествия отнюдь не предвещало никаких неприятностей. Море было спокойным, а на запросы встречных судов «Принцесса» не отвечала по причине отсутствия на борту даже самой примитивной радиоаппаратуры.

Капитан бросил исполненный последней надежды взгляд на экран установленного перед самым отплытием из устья Янцзы радара, но тот оставался девственно чист — никаких судов в радиусе пятидесяти миль не наблюдалось. К тому же Юй позаботился о том, чтобы они даже SOS подать не могли...

Дверь в рубку неожиданно отворилась, и в проем бочком протиснулся тучный генерал. Его обычно мучнисто-белое лицо заметно позеленело; к губам он прижимал испачканный носовой платок.

— Что, морская болезнь замучила? — не без ехидства осведомился Хант.

— Проклятый шторм! — простонал Юй. — И когда только он кончится?!

— Понятия не имею. — Капитан пожал плечами. — Могу только сказать, что вы оказались неплохим пророком, генерал.

— О чем вы говорите? — изумился тот.

— О том, что на дне мы с вами будем лежать рядышком. Потерпите, ждать осталось недолго.

* * *

Гэллахер белкой взлетел по трапу и пустился бегом по коридору к своей каюте. Он отнюдь не паниковал: каждое его движение было строго выверенным, в глазах сквозила решимость и холодная целеустремленность. Ирландец точно знал, что собирается сделать. В течение всего плавания он держал каюту запертой. Но сейчас его больше не волновали такие мелочи, поэтому он не стал возиться с ключом, а попросту вышиб дверь мощным пинком.

Лежащая на койке молодая блондинка с длинными распущенными волосами подскочила от неожиданности и выронила иллюстрированный журнал. Примостившаяся у нее в ногах карликовая такса проснулась и разразилась возмущенным тявканьем. Гэллахер остановился на пороге, невольно залюбовавшись своей невестой. Соблазнительный шелковый пеньюар с глубоким вырезом выгодно подчеркивал безупречные формы ее стройного тела. Нежная бархатистая кожа, чуть вздернутый носик, слегка выдающиеся скулы и широко распахнутые очаровательные глаза цвета утреннего июльского неба заставили бы неровно забиться сердце любого истинного ценителя женской красоты. Для женщины она была довольно высока ростом, хотя доходила макушкой всего лишь до подбородка великану Гэллахеру. Узнав вошедшего, она успокоилась, грациозно опустила на коврик изящные босые ножки и села на краешке койки, вопросительно глядя на него.

Гэллахер шагнул к девушке, схватил за руку и рывком поставил на ноги.

— Собирайся, Катя, — сказал он, на секунду прижав ее к груди и тут же отстранившись. — Быстрее. Каждая секунда на счету.

— Что случилось? — растерянно спросила она. — Мы входим в порт?

— Нет, дорогая. Мы идем ко дну.

— Боже! — испуганно вскрикнула девушка.

Гэллахер тем временем уже рылся в шкафах и выворачивал на койку содержимое чемоданов, выхватывая из общей кучи один предмет одежды за другим и швыряя их к ногам Кати.

— Натягивай на себя все, что сможешь. Несколько свитеров, несколько пар брюк... Побольше носков — сначала свои, потом мои. Короче говоря, одевайся слоями, как луковичка. Что потоньше — вниз, что потолще — сверху. Только поскорее, умоляю тебя. Эта старая лохань может отдать концы в любую минуту.

Девушка открыла было рот, собираясь, очевидно, выразить протест, но ей хватило одного взгляда на мрачное, сосредоточенное лицо Гэллахера, продолжающего рыться в вещах, чтобы передумать. Больше не колеблясь, она скинула пеньюар и стала поспешно облачаться, как было приказано, начав, разумеется, с нижнего белья и проявив в этом деле незаурядную сноровку. Поверх своих брюк в обтяжку она ухитрилась натянуть еще две пары принадлежащих ирландцу. За ними последовали три блузы и пять шерстяных свитеров. Слава богу, ей было из чего выбирать. Отправляясь на недельное — как они тогда полагали — свидание с женихом, Катя прихватила с собой целый чемодан с тряпками, да и у самого Гэллахера за годы странствий накопился солидный гардероб. Шесть пар обычных и три пары шерстяных носков с трудом втиснулись в объемистые сапоги ирландца, напоследок накинувшего ей на плечи свой безразмерный бушлат.

Маленький песик в возбуждении носился у их ног, отрывисто тявкая и хлопая длинными ушами. Гэллахер подарил щенка Кате в приложение к обручальному кольцу с изумрудом в тот самый день, когда сделал предложение и получил благосклонное согласие. Шею собачки украшал шикарный красный ошейник лаковой кожи с болтающимся на нем брелоком в виде золотого дракона.

— Прекрати, Фриц! — рассердилась девушка, чуть не наступившая на своего любимца. — Ступай на койку. Лежать!

Екатерина Гарина потеряла отца в двенадцатилетнем возрасте и с тех пор воспитывалась в семье бабушки, эмигрировавшей в Шанхай после краха Белого движения на Дальнем Востоке. Решительная и самостоятельная, она сама нашла работу в местном филиале «Кантонских линий» и за короткий срок дослужилась от простого клерка до секретаря-референта директора. С Гэллахером она впервые встретилась в офисе компании, куда тот явился с докладом о техническом состоянии машин «Принцессы Ван Ду». Девушку с первого взгляда потянуло к этому жизнерадостному увальню. Возможно, ему не хватало образования и манер, но он остро напоминал ей отца-капитана, пропавшего без вести вместе со своим судном где-то в Океании. К тому же гигант-ирландец оказался таким пылким и нежным, что она отбросила все сомнения и без колебаний дала согласие стать его женой.

Они встречались почти каждый день и очень скоро стали любовниками, проводя бурные ночи, исполненные страсти и взаимного наслаждения, в просторной каюте Гэллахера. Они незаметно прокрадывались на судно под носом вахтенных и капитана, что придавало их отношениям дополнительную пикантность. Особенно возбуждающе нелегальное пребывание на борту действовало на Катю, воображающую себя в такие минуты героиней захватывающего любовного романа. Они могли бы спокойно встречаться в ее уютной квартирке в престижном районе Шанхая, но девушке куда больше нравилось заниматься любовью тайком, ежеминутно рискуя быть разоблаченной и с позором изгнанной. Что и привело в конечном счете к совершенно непредсказуемым последствиям.

Когда генерал Юй отдал свой драконовский приказ о полной изоляции судна и экипажа, нагнав в док целый взвод автоматчиков, перекрывших все входы и выходы, Катя оказалась в ловушке. Гэллахеру пришлось все рассказать капитану. Хант пришел в ярость, но все же согласился помочь. Однако на все просьбы отпустить девушку на берег генерал ответил категорическим отказом. На протяжении всего плавания Катя почти не покидала каюту, а если и выходила изредка на палубу подышать свежим воздухом, то только в сопровождении жениха. Долгие часы вахты Гэллахера она проводила взаперти, в обществе маленького Фрица, которого от нечего делать обучила нескольким забавным трюкам.

Ирландец между тем собрал все документы, деньги и ценности, сложил их в водонепроницаемый пакет и засунул себе за пазуху. Затем сорвал с вешалки запасной бушлат и повернулся к Кате.

— Ты готова?

Она подняла руки над головой и критическим взором окинула бесформенную массу одежды, делавшую ее чуть ли не вдвое толще, чем на самом деле.

— Милый, мне ни за что не застегнуть поверх всего этого спасательный жилет, — жалобно проговорила девушка. — А без него я камнем пойду ко дну. Ты же знаешь, я не умею плавать.

— Ну, на этот счет можешь не волноваться, — хмуро усмехнулся Гэллахер. — Я тебе не рассказывал, но наш лучший друг генерал Юй еще месяц назад распорядился выкинуть за борт все спасательные жилеты.

— А шлюпки?

— Шлюпки остались в Шанхае. А если бы они и были под рукой, при таком волнении их все равно не спустишь. Шарахнет разок волной и по борту размажет.

Мария Жукова-Гладкова

Она посмотрела на него долгим взглядом, в котором не было и тени страха.

— Ты хочешь сказать, что мы обречены, да? Даже если мы не утонем, то погибнем от холода?

Мумия для новобрачных

Вместо ответа Гэллахер нахлобучил ей на голову непромокаемую зюйдвестку, привлек девушку к себе и мягко поцеловал в губы.

— Успокойся, дорогая, — произнес он ободряющим тоном. — Неужели ты никогда не слышала, что ирландцы не тонут? А знаешь почему? — добавил он с усмешкой. — Нет? Да потому что им суждено быть повешенными.

Автор предупреждает, что все герои этого произведения являются вымышленными, а сходство с реальными лицами и событиями может оказаться лишь случайным.
Схватив Катю за руку, Гэллахер без лишних слов потянул ее за собой из каюты и дальше по коридору, ведущему на верхнюю палубу.

© Жукова-Гладкова М., 2022

Забытый в спешке Фриц, послушно выполнивший последний приказ хозяйки, растянулся на одеяле, закрыл глаза и задремал, пребывая в полной уверенности, что она скоро вернется и принесет ему что-нибудь вкусненькое.

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Свободные от вахты члены экипажа занимались своими обычными повседневными делами. Одни спали, другие играли в домино или карты, третьи делились воспоминаниями о преувеличенно жутких штормах, в которых им довелось побывать. И никого не заботило, что судно в буквальном смысле разламывается на куски у них под ногами. Кок с помощником освобождали столы после ужина, разнося добавочные порции кофе засидевшимся матросам. Несмотря на ураган и жестокую качку, команда испытывала своеобразную эйфорию при одной мысли о том, что до порта и окончания рейса осталось всего несколько часов ходу. Хотя от них до сих пор скрывали название конечного пункта их рейса, все на борту с точностью до тридцати миль знали местонахождение «Принцессы».

Глава 1

Совсем другая атмосфера царила в рубке. Хант с остановившимся взором продолжал пялиться на корму, тускло освещенную редкой цепочкой бортовых огней и едва различимую в снежной пелене. Внезапно он вздрогнул и вышел из оцепенения, в ужасе глядя на ют[4], изгибающийся под неестественным углом по отношению к центральной части судна. Это странное явление сопровождалось перекрывающим вой бури визгливым скрежетом рвущегося металла. Капитан инстинктивно потянулся к кнопке сигнала общей тревоги, но Юй, следивший за каждым его движением, молниеносно перехватил руку в запястье.

Мы делили в суде кота. То есть это я пришла делить кота. В иске фигурировал еще недостроенный особняк, в который мы собирались переезжать. Хотя, если подумать, я не хотела никуда переезжать из своей любимой квартиры. Меня устраивал гостевой брак. У меня не было имущественных претензий к Косте. Хотя кот тоже считается имуществом. Но это личность! И я его не отдам. Даже Косте. Я его никому не отдам. А уж чтобы Филя жил с какой-то неизвестной бабой… Нет, нет и нет.

— Я запрещаю покидать судно! — прохрипел он угрожающим шепотом.

И Филя – это память о Косте. О нашем знакомстве. Мы познакомились благодаря Филе. Он – это то единственное, что осталось у меня от Кости.

Хант с отвращением окинул взглядом жирную фигуру китайца.

— Хотя бы умрите мужчиной, генерал, — сухо посоветовал он.

Я вообще не понимала, что с Костей, моим мужем случилось. То есть теперь уже бывшим мужем. И этого не понимал никто из нашего окружения – ни его друзья, ни музыканты его группы, ни мои подруги, ни его мать, ни его сын, ни его первая теща, ни моя дочь. Вообще-то вердикт был вынесен практически единогласно: «Эта тварь (гадина, хищница, возможны и другие варианты, включая непечатные) его приворожила». Хотя я человек сугубо прагматичный, но была вынуждена тоже склониться к этой версии. Возможно, гипнотизировала, что-то подмешивала, может, использовала какую-то технику, чтобы влиять на подсознание. Сейчас же столько всего изобретено, в частности доморощенными Кулибиными! И какая-нибудь «ведьма» вполне может использовать некий аппарат, воздействующий дистанционно. Я не знаю!

— Я не имею права умереть! Я дал священную клятву любой ценой доставить груз в порт назначения.

Костя вдруг изменился. Я не понимала, что происходит. Мы никогда не жили постоянно в одной квартире, все время перемещались – иногда ночевали у него, но гораздо чаще у меня. У меня несовершеннолетняя дочь, животные и цветы. Потом Костя решил строить загородный дом – в любом случае надо было куда-то вложить деньги. А зарабатывает он очень прилично – и в частности это (в дополнение к известности) всегда тянуло к нему женщин. И тянуло хищниц, одной из которых и оказалась Лиля.

— Ничем не могу помочь. «Принцесса» разламывается пополам. Теперь уже ничто на свете не спасет ни вас, ни ваш драгоценный груз.

Костя говорил, что в доме места должно хватить всем – и нам, и нашим родственникам, если пожелают жить с нами. По крайней мере, у каждого будет своя комната, если захотят переночевать. А у Кости будет своя студия звукозаписи. У меня – оранжерея. И мы сможем еще подобрать бездомных животных и дать им дом. Вон у одного из певцов вроде сорок кошек проживает в загородном особняке. Сорок – это, конечно, перебор, но пять мы точно сможем взять. Ведь их же не только накормить надо. Животным еще требуется внимание и общение с хозяевами. А если учесть, что у меня в квартире, кроме Фильки, живут еще две пушистые дамы (которых Филька гоняет в хвост и в гриву)…

— Тогда вы обязаны хотя бы зафиксировать точное местонахождение судна, чтобы впоследствии его можно было поднять.

— Зафиксировать? Для кого? По вашей милости мы остались без шлюпок и даже без спасательных жилетов. Радио вы нас тоже лишили. Подать сигнал бедствия мы не можем. Вы слишком хорошо замели следы, генерал. Никто не знает, что мы находимся в этих водах, в том числе ваш обожаемый генералиссимус Чан Кайши. Единственное, о чем ему рано или поздно доложат, так это о том, что «Принцесса Ван Ду» бесследно исчезла где-то на пути протяженностью в десять тысяч миль. Вас обоих подвело маниакальное пристрастие к секретности, вот только расплачиваться за это придется вам одному.

Но это я отвлеклась. Не будет особняка. То есть наверняка будет и в нем будет хозяйничать Лилечка. Она будет оформлять его по своему вкусу. Пусть делает все, что хочет. Ведь это явно она накрутила Костю, чтобы делил со мной дом, а Костя вписал в иск кота. Или это Лилечка решила сделать мне больно? Еще одну маленькую пакость добавить? Мало ей, что она у меня мужика увела.

— Нет! — в отчаянии выкрикнул Юй. — Этого не должно произойти!

Костю материальное вообще всегда мало интересовало. Хотя он очень рано начал зарабатывать музыкой. Деньги легко приходили и легко уходили. Купил квартиру, потом другую, квартиру сыну от первого брака. Что-то было надо – покупал. Машины часто менял. Чтобы ездить на ней было удобно, чтобы по любым дорогам могла пройти, за престижем никогда не гнался. Его это не волновало! Ему просто должно быть комфортно. Во всем и везде – в одежде, которая на нем надета, на диване, на котором он лежит, в комнате, где этот диван стоит. Еда должна быть вкусной, сытной, но без изысков. На всю новомодную дрянь ему всегда было плевать. Фуа-гра ел, потому что вкусно, он вообще печень любит – куриную, говяжью, жареную, тушеную, домашний и даже покупной паштет из одного магазина рядом с моим домом. Но он всегда должен знать состав того, что ест. Он не станет есть никакую экзотику. Он мне рассказывал, как их с музыкантами в одном из крупных российских городов пригласили в очень модный в том городе фьюжн-ресторан. Вообще фьюжн-кухня – это кухня, сочетающая элементы различных кулинарных традиций. На Российской земле в таких ресторанах можно встретить очень странные «инновации». В таких местах, как Калифорния, фьюжн-кухня – это часть культуры. Вообще в любом месте, где много мигрантов, обязательно будет фьюжн-кухня и фьюжн-культура. Но у нас не надо ждать сочетания, например, узбекских и русских традиций в одном блюде. У нас во всем и всегда свой путь.

Хотя обстановка отнюдь не располагала к веселью, Ханту сделалось по-настоящему смешно при виде перекошенной от ярости физиономии китайца, чьи заплывшие глазки уже не бегали, а излучали неподдельный ужас.

Генерал никак не мог заставить себя признать Неотвратимость конца. В бешенстве рванув на себя дверь рубки, он выскочил наружу и уставился на корму, уже изогнувшуюся под углом около десяти градусов. Только теперь, когда он увидел все собственными глазами, ему наконец стало ясно, что судно доживает свои последние минуты. Болтающуюся на честном слове корму волной отнесло влево, как автомобильный прицеп на крутом повороте. Юй застыл на месте, в оцепенении наблюдая, как очередная волна, предательски шарахнув наискосок в ахтерштевень, окончательно оторвала ее от парохода и понесла прочь, кружа и швыряя, словно бумажный кораблик. В следующее мгновение все огни на судне мигнули и погасли.

В том ресторане, про который мне рассказывал Костя, подавали каши. Но все каши были с какими-то морскими гадами. Пшенная с крабами, гречневая с креветками, рисовая с мидиями и так далее. Костя любит каши, он – единственный мой знакомый мужчина, который их любит. И я по вечерам варила пшенную или гречневую, закутывала кастрюлю в одеяло, чтобы каша дошла к утру. И дочь стала есть каши, глядя на Костю. До этого выпендривалась. Каша – фу… Костя вообще хорошо на нее влиял. Хотя раньше мужика у нас в доме не было.

Из люков на палубу, покрытую снегом и льдом, посыпались полуодетые члены экипажа, на все лады проклиная генерала, лишившего их шлюпок и спасательных жилетов. Катастрофа произошла так быстро, что застала команду врасплох. Температура забортной воды не превышала тридцати четырех градусов по Фаренгейту[5], а воздуха — пяти градусов[6]. Люди в панике прыгали за борт, очертя голову и не вспоминая о том, что ледяная вода убивает вернее пули. Нетренированный организм способен сопротивляться переохлаждению всего несколько минут, но очень часто человек погибает сразу — от остановки сердца, вызванной шоком от слишком резкого перепада температур.

И ест он, только когда захочет. Костя не понимает, что такое завтрак, обед и ужин. Он – творческая личность. Он может писать стихи и музыку до утра, потом в восемь утра поужинать и лечь спать. Встать в пять вечера или в шесть, позавтракать, поехать давать концерт, отыграть, побузить, потом снова писать музыку. Или просто гулять до утра. У него нет режима дня. Никакого. И никогда не было. За появлением на концертах вовремя следит помощник продюсера. Собирает всех музыкантов и привозит, куда нужно. И они мгновенно мобилизуются на сцене. Еще они могут два-три дня снимать клип… Это отдельная история, о ней как-нибудь в другой раз.

Отделившаяся корма затонула ровно через четыре минуты. От «Принцессы» осталась только носовая часть с уродливо притулившейся на самом краю разлома трубой и небольшой кучкой людей на остатках палубы, цепляющихся за что попало в тщетной попытке продлить жизнь хотя бы на несколько минут. Волна за волной перехлестывали через борта, смывая уцелевших одного за другим.

– Наталья Геннадьевна, вы претендуете на недостроенный дом планируемой площади одна тысяча двести… – вывела меня из размышлений судья.

Вцепившись мертвой хваткой в руку Кати, Гэллахер буквально выволок ее наверх по трапу через аварийный люк близ рубки, за которой находился большой надувной плот, каким-то чудом избежавший расправы со стороны генерала и его подручных наряду со всеми остальными спасательными средствами. То ли не обратили внимания, то ли просто не знали, что это такое. К несказанному удивлению ирландца, на плоту не оказалось ни души. Вероятно, ни один из матросов или офицеров «Принцессы», охваченных смятением и паникой, так и не вспомнил — или не успел вспомнить — о его существовании. Скользя и спотыкаясь на обледеневшей палубе, Катя и Гэллахер добирались до заветной цели чуть ли не ползком. Ураганный ветер обжигал им лица, мокрый снег слепил глаза.

— Фриц! — внезапно воскликнула Катя. — Мой маленький Фриц! Мы забыли моего малыша в каюте.

– Нет, не претендую, – сказала я. – Мне не нужен дом. Мне нужен кот. Кота не отдам.

— У нас нет времени, чтобы вернуться за ним, — отрывисто произнес Гэллахер.

– Наташа, – вдруг каким-то робким голосом произнес Костя.

— Но мы не можем его бросить! — возмутилась девушка.

Я посмотрела на бывшего. И мне показалось, что у него словно что-то замелькало в глазах – будто быстро-быстро прокручиваются кадры.

Ирландец посмотрел в глаза любимой и с грустью произнес:

– Я не отдам тебе кота, Костя. Твой особняк мне не нужен. У меня нет к тебе имущественных претензий. У меня вообще нет к тебе претензий. Я была с тобой очень счастлива. Это были самые счастливые два с половиной года моей жизни.

— Прости, я тоже виноват. Но уже слишком поздно. Жизнь щенка не стоит обеих наших, поверь.

– Так и мне никакой особняк не нужен, – сказал Костя. – Мне ты нужна, Наташа.

Катя попыталась вырваться, но Гэллахер не позволил. Схватив девушку в охапку, он перевалил ее через высокий надувной бортик и строго проговорил:

– Господи, проснулся! – подала реплику свекровь. – Впервые нормальную женщину встретил, так нет, развелся с ней, а теперь еще имущество делит. Где твоя совесть? Не ожидала от тебя, сынок. Всем бабам все оставлял, а с Наташей решил имущество делить? Позор!

— Садись на дно и держись крепче. И прекрати истерику, иначе врежу.

– Я делю имущество с Наташей? Я развелся с Наташей? – Удивление на Костином лице было искренним. – Наташа, что мы с тобой здесь делаем?! Мы сейчас где?!

Катя впервые видела своего жениха, обычно нежного и предупредительного, в таком состоянии. Испуганно ойкнув, она прекратила дергаться и послушно вцепилась в опоясывающие борт плота по периметру крепления для рук. Гэллахер извлек из-за голенища сапога нож и принялся перепиливать толстые канаты, которыми плот был принайтован к платформе. Покончив с последним, он приподнялся на цыпочки и заглянул сквозь иллюминатор. Рубку тускло освещала пара аварийных лампочек. У штурвала, спокойный и сосредоточенный, стоял капитан Хант, готовый разделить участь своего последнего судна и команды.

Судья странно посмотрела на Костю. Зал был забит до предела. Пришли Костины музыканты, обслуживающий персонал и продюсер, его мать, его первая теща, его сын и моя дочь. И еще были полчища журналистов и Костиных поклонников и поклонниц. Поклонницы, возможно, хотели убедиться, что известный рокер опять становится свободным мужчиной. Правда, с Лилечкой им, думаю, ничего не светит.

Гэллахер забарабанил кулаком в стекло, пытаясь привлечь внимание Ханта, но тот даже не обернулся, только демонстративно засунул руки в карманы, всем своим видом показывая, что не намерен, подобно крысе, бежать с тонущего корабля. Прямой и строгий в белом капитанском кителе, он смотрел вперед широко раскрытыми глазами, и кто знает, какие дали и горизонты открывались ему там, за непроницаемой вьюжной завесой?

Костя смотрел на всех этих людей и явно не понимал, где мы все находимся и с какой целью собрались. Хотя наличие такого количества публики и журналистов не являлось для него ничем из ряда вон выходящим. Это было нормальное рабочее явление.

Ирландец с досадой стукнул кулаком в последний раз и отвернулся. Внезапно его внимание привлекла чья-то массивная фигура, вынырнувшая из темноты и снежной круговерти. Неизвестный оступался и падал, но тут же поднимался и снова продвигался вперед, тоненько подвывая от страха, как будто за ним гналась целая стая голодных баньши[7]. Наткнувшись на плот, он споткнулся и по инерции перевалился через бортик головой вперед. Гэллахер низко наклонился над ним и только тогда смог опознать в этом человеке с остановившимся и совершенно безумным взором еще вчера вальяжного и неприступного генерала Юя.

– Константин Алексеевич, вы подали иск в суд, в котором изложили ваши имущественные претензии к вашей бывшей жене Наталье Геннадьевне Толстовцевой, – заговорила судья.

Видимо, человеческое присутствие благотворно подействовало на рассудок генерала. Не прошло и нескольких секунд, как взгляд его вновь сделался осмысленным и он с любопытством огляделся. Похоже, генерал оказался не такой уж сухопутной крысой, потому что, судя по загоревшимся у него в глазах огонькам, сразу понял, куда его занесло. Схватив Гэллахера за руку, он хрипло проговорил:

– У меня нет к Наташе никаких претензий, – объявил Костя. – И как это бывшей жене? У меня одна жена – Наташа. Вот она. – Он кивнул на меня.

— Нам необходимо поскорее перерезать канаты. У меня есть нож. Сейчас...

– Вы официально развелись, – напомнила судья и назвала дату. – Вы готовы отдать особняк Наталье Геннадьевне?

Ирландец покачал головой.

– Конечно, – сказал Костя.

— Не стоит беспокоиться, генерал, я уже позаботился об этом.

— А вы не боитесь, что плот затянет в воронку, когда судно пойдет ко дну?

– Он мне не нужен, – одновременно сказала я.

— Не затянет. В такую погоду нас смоет и отнесет на целый кабельтов[8], прежде чем вы успеете крикнуть «мама!» Ложитесь на дно и держитесь крепче.

– А кота готовы отдать? – продолжала задавать вопросы судья.

Юй молча кивнул и последовал совету Гэллахера. Тот тоже занял свое место рядом с Катей, полуобняв ее за плечи левой рукой.

– Зачем его отдавать? – не понял Костя. – Филька наш общий кот. Мы его вместе спасли. Я не понимаю, о чем вы меня спрашиваете.

– Константин Алексеевич, вы делите имущество с вашей бывшей женой.

Приглушенный гром, сопровождаемый сильнейшим толчком, прокатился по внутренним отсекам «Принцессы». Ледяная вода добралась наконец до машинного отделения, и котлы взорвались. Остававшаяся на плаву носовая часть судна вздрогнула и начала быстро уходить под воду. Форштевень взмыл вверх, обнажив обросшее ракушками и пучками водорослей днище. Стальные растяжки, поддерживающие дымовую трубу, полопались под ее тяжестью, и массивный цилиндр высотой с водонапорную башню с громким всплеском обрушился в пучину.

– Как бывшей? Я не разводился с Наташей!

Я на той процедуре не присутствовала. Не видела смысла. Я просто подписала все документы. И на момент развода имущественных претензий у Кости ко мне не было. Общих детей мы не нажили, про особняк я тогда вообще не думала. Да, ушел к другой женщине. Не он первый, не он последний. А уж рокеры и прочие творческие люди вообще могут жениться по пять-шесть раз, и это не предел. Я не стала бороться, хотя все мое окружение и его окружение убеждало меня это делать. Насильно мил не будешь. «Только ты можешь его спасти», – сказала мне рыдающая у меня на кухне свекровь.

Набежавшая волна подхватила спасательный плот и, как предсказывал Гэллахер, сразу отнесла далеко в сторону от гибнущего судна. Последним, что увидел ирландец, была застывшая, как гранитная статуя, фигура капитана Ханта, обеими руками сжимающего медные рукоятки штурвала. Все произошло очень быстро, в течение нескольких секунд, хотя пассажирам плота они показались вечностью. Некоторое время до них еще доносились из мрака отчаянные крики о помощи, но вскоре стихли и они, оставив чудом спасшихся наедине с первозданным хаосом бури. Минуту или две Гэллахер и Катя завороженно следили за вздымающимся, словно исполинский коготь, форштевнем, но на больший срок запаса плавучести не хватило. Испустив последний жалобный вздох, «Принцесса Ван Ду» камнем пошла ко дну. Темная пучина поглотила ее вместе с остатками экипажа и покоившимся в трюмах таинственным грузом.

— Конец, — одними губами еле слышно прошептал Юй Кун, в безнадежном отчаянии вглядываясь в сомкнувшиеся над местом катастрофы воды. — Всему конец!

— Быстренько сдвигаемся поближе и прижимаемся друг к другу, — приказал Гэллахер. — Тепло надо беречь, а другого источника, кроме собственных тел, у нас нет и не предвидится. Если доживем до утра, появится неплохой шанс, что кто-нибудь нас заметит и выловит.

Но я не стала унижаться. Я считаю унизительными попытки вернуть мужчину, который ушел. Не важно – к другой женщине или просто от тебя. Но мужики обычно уходят к другой женщине. Или возвращаются к маме. Костина мать ко мне очень хорошо относилась. Относится. Хотя ей есть с кем сравнивать… До меня Костя был женат один раз, в девятнадцать лет «по залету». Ему едва исполнилось двадцать, когда родился сын. К отцовству он тогда готов не был. В двадцать три он стал вдовцом. Я не знаю деталей, только что у жены развилась какая-то болезнь. Диагностировали поздно, лечения вроде нет нигде в мире, да и тогда денег точно не хватило бы, не уверена, что хватило бы на лечение и при нынешних его заработках. Костя ушел в запой, принимал, нюхал или колол какую-то дурь, но смог взять себя в руки. Как он мне рассказывал, ему приснилась умершая жена и сказала: «Что же ты делаешь со своей жизнью? А наш сын? А музыка? Я не могу отсюда на тебя смотреть».

Беспросветная морозная ночь сомкнулась над спасательным плотиком, увлекаемым неведомо куда ураганным ветром и бушующими волнами.

* * *

И Костя завязал. Нет, выпить он, конечно, не дурак, но норму свою знает. Никаких наркотиков он больше не употреблял никогда. Сам, добровольно не употреблял.

Но что с ним творила Лиля?!

– Я не мог развестись с Наташей, – твердым голосом объявил Костя судье. – Она моя жена. Я ее люблю. Я хочу встретить с ней старость! Я хочу умереть с ней в один день.

К рассвету волнение несколько улеглось, хотя плот по-прежнему немилосердно швыряло с гребня на гребень, а видимость ограничивалась какой-нибудь сотней ярдов. Чернильный мрак ночи уступил место серенькому туманному утру. В сплошь затянутом низкими свинцовыми облаками небе не наблюдалось ни единого просвета. Немного похолодало, и мокрый снег сменился секущей ледяной крупкой. Ветер заметно стих, и теперь его скорость не превышала двадцати миль, да и высота волны упала почти втрое. Плот стойко выдержал все испытания минувшей ночи, но на нем не было ни комплекта аварийного снаряжения, ни неприкосновенного запаса воды и провизии. Оказавшимся на плоту в ожидании спасения людям приходилось рассчитывать только на ресурсы собственного организма и силу духа, чтобы выжить.

– Прозрел наконец, а то мы все за головы хватаемся, я последние волосины выдернул, – произнес с неподражаемым еврейским акцентом продюсер Александр Моисеевич и провел рукой по абсолютно гладкому загорелому черепу, на котором волос не было уже в день нашего с ним знакомства.

– Наташа, когда и где мы развелись? – спросил Костя.

Катя и Гэллахер, предусмотрительно позаботившиеся о соответствующей экипировке, провели ночь сравнительно сносно, а вот генерал Юй, выскочивший на палубу в одном мундире, медленно, но верно превращался в сосульку. Кинжальные уколы ветра без труда пронизывали дорогую, но тонкую габардиновую ткань кителя и брюк с широкими лампасами, и даже солидные жировые прослойки не могли уберечь китайца от чувствительных укусов мороза. Волосы у него на голове заиндевели. Юй постоянно дрожал и клацал зубами. Не помог и теплый бушлат, одолженный генералу сжалившимся над ним сердобольным ирландцем. Даже Катя понимала, что доверенный Чан Кайши долго не протянет.

Я ответила, что на развод не ходила. Ко мне домой приехал адвокат, как я поняла – присланный Костей. За меня даже госпошлину оплатили. Потом какой-то молодой человек привез мне домой свидетельство о расторжении брака. Вроде нас развели в каком-то отделении ЗАГСа. Меня подобный вариант очень устроил. Хотя, конечно, я не хотела разводиться с Костей. А сегодня я лично пришла в суд, потому что кота Косте отдавать не собираюсь. С особняком он может делать все, что хочет. Квартира была у меня до заключения брака, как и машина. У Кости аналогичная ситуация.

Плот вел себя выше всяких похвал. Казалось невозможным, что эта нелепая на первый взгляд конструкция способна сколько-нибудь долго противостоять совместной атаке ураганного ветра и гигантских водяных валов, однако всякий раз, стремглав скатываясь с гребня очередной волны почти под прямым углом, плот каким-то чудом успевал выправиться и начать неторопливо взбираться наверх по склону следующей. Он ни разу даже воды не зачерпнул, если не считать мелких брызг, заносимых на борт порывами ветра, с ожесточением срывающего шапки пены с набегающих волн.

Костя повернулся к адвокату, представлявшему его интересы.

– Вы подписали бумаги, Константин Алексеевич, – пожал тот плечами.

Гэллахер каждый час вставал на колени и пристально обозревал горизонт с высоты, ловя момент, когда плот заносило на гребень, и ловко балансируя при этом, чтобы не вывалиться за борт. Но все его упражнения в эквилибристике ни к чему не привели: оказавшиеся столь негостеприимными для «Принцессы» и ее экипажа воды оставались такими же пустынными, как в ночь катастрофы. Ни гудка, ни огонька, ни хотя бы клочка паруса.

– Я не мог этого сделать!

— Ни за что не поверю, что поблизости нет ни одного судна, — стуча зубами, проговорила Катя.

– Мог, не глядя, – сказал Александр Моисеевич.

Гэллахер покачал головой.

– Эта шалава тебе их подсунула, ты и подмахнул, – высказала свое мнение свекровь.

— Прости, дорогая, но горизонт пуст, как свинарник бездомного сиротки, — произнес он, не сочтя нужным упомянуть при этом, что видимость сократилась до пятидесяти ярдов.

Все заговорили одновременно. Музыканты кричали, что видели, как с Костей происходило что-то не то. Продюсер заявил, что после расставания со мной Костя ничего даже просто приемлемого написать не смог. Свекровь повторяла, что все глаза выплакала и не знала, что делать, ее полностью поддержала первая Костина теща, которая, как оказалось, успела сходить к гадалке, и та ей однозначно заявила: приворожили мужика.

— Никогда не прощу себе, что забыла Фрица, — прошептала девушка одеревеневшими губами; покатившиеся из ее глаз слезы замерзали, не успевая скатиться с щек.

— Это я прошляпил, — утешал ее Гэллахер. — Надо было схватить его и сунуть за пазуху, да в спешке из головы вылетело.

– Папа, снова женись на тете Наташе, – подал голос Родион. – А то вы тогда просто зашли в ЗАГС, расписались и дальше поехали по своим делам. Давайте все погуляем на свадьбе.

— Фриц? — В замерзающем китайце на миг проснулось любопытство. — Кто это?

Эта идея была восприняла «на ура» всеми гражданами, собравшимися в зале суда. Журналисты уже явно собирались оповещать свои редакции о развитии событий при дележе имущества, которое, похоже, перерастет в свадьбу. Поклонники (из правоохранительных органов и простые граждане) что-то строчили в телефонах, вероятно, информировали знакомых, которые не смогли приехать на шоу или им просто не нашлось места в зале. Все происходящее народ снимал на телефоны, журналисты еще и на профессиональные камеры.

— Мой маленький песик, — пояснила Катя.

– Так, Наталья Геннадьевна, Константин Алексеевич, вы что-нибудь делить собираетесь из совместно нажитого имущества? – спросила судья. – Ваше совместно нажитое имущество – это недостроенный загородный дом и кот, так?

— Песик?! — Генерал рывком приподнялся и сел, в изумлении уставившись на нее. — Вы скорбите по какому-то паршивому песику, а что делать мне, по чьей вине утрачены душа и сердце моей родной страны? — Юй запнулся и натужно закашлялся, сотрясаясь всем телом; в глазах его сквозило безнадежное отчаяние. Он выглядел как человек, безвозвратно лишившийся всего, что составляло смысл его жизни. — Я нарушил клятву и не выполнил свой долг. Я должен умереть. Отныне мне нет места среди живых.

– Все, что у меня есть – Наташино, – сказал Костя. – Нам нечего делить.

— Эй, не пори горячку, приятель, — посоветовал ирландец. — Коньки отбросить завсегда успеешь. — Мы обязательно прорвемся, нужно только потерпеть еще маленько.

– Ты свои лучшие песни написал, пока с Наташей жил, идиот, как можно было такую женщину упустить или почти упустить, променять на эту… прости господи, – выдал Александр Моисеевич.

– Да я думала, что наконец могу умереть спокойно, – вставила свекровь.

Но Юй, похоже, уже не слушал, что ему говорят. Одного взгляда на его осунувшееся и за одну ночь постаревшее лицо было достаточно, чтобы убедиться в том, что он окончательно утратил волю к жизни. Некоторое время спустя Катя, почувствовав неладное, наклонилась, заглянула ему в глаза и в испуге отпрянула, встретив потухший и уже начавший стекленеть взор.

– Наталья Геннадьевна?

— Кажется... кажется, он умер, — пролепетала девушка. Гэллахер хладнокровно осмотрел тело и убедился, что она права.

– Кот мой, остальное меня не волнует. Я не позволю, чтобы мой кот жил с твоей новой бабой.

— Укройся за ним от ветра, дорогая, — мягко сказал он, — а я спрячусь за тобой. Так нам обоим будет полегче.

– Кот наш общий, – поправил меня Костя, потом пораженно посмотрел на меня. – Какой новой бабой?

Катя с опаской прижалась к мертвецу, но уже через минуту обнаружила, что соседство с ним не вызывает неприятных ощущений — возможно, благодаря ее собственному многослойному одеянию. К тому же после всех переживаний и испытаний — потери Фрица, гибели судна и людей, случившейся на ее глазах, и бессонной ночи, проведенной на пляшущем по волнам плотике, — все происходящее казалось ей чем-то нереальным, напоминающим кошмарный сон, который вот-вот закончится. Она вздохнула и еще глубже втиснулась в безветренное пространство между двумя мужчинами, один из которых был уже мертв.

– Да той, которая тебе голову задурила, – заорала Костина мать. – Которая тебя накрутила в суд подать – с Наташей развестись и еще имущество делить. Все ей мало, ненасытной!

– Я не мог этого сделать, – повторил Костя, на этот раз очень тихо. Все это время он неотрывно смотрел на меня. Выражение его глаз менялось каждую секунду. Мне показалось, что он снова начинает смотреть на меня так, как раньше, – с любовью, идущей от самого сердца.

В течение дня и следующей ночи волнение полностью прекратилось, а скорость ветра понизилась до вполне приемлемой, но минусовая температура по-прежнему оставалась основным фактором, влияющим на выживание. Ноги и руки Кати почти утратили чувствительность, и она все чаще проваливалась в какое-то обморочное состояние, сопровождаемое яркими, причудливыми видениями, возможно навеянными тем обстоятельством, что во рту у нее вот уже почти двое суток не было ни крошки. То ей мерещились ресторанные столы, ломящиеся от деликатесных блюд, то залитый солнцем песчаный пляж, пальмы и с азартным лаем носящийся вдоль линии прибоя Фриц, то давно умерший отец в белоснежном капитанском кителе. Он стоял в центре плота, смотрел прямо на нее и ободряюще улыбался. Отец говорил, что земля уже близко, что она обязательно спасется и будет жить долго и счастливо, после чего исчез так же внезапно, как появился.

— Который час? — сипло прошептала Катя, очнувшись.

Потом Костя вдруг вышел вперед, развернулся и бухнулся передо мной на колени на радость всему честному народу. – Наташа, выходи за меня замуж, а? За дурака. Наташа, Родион правильно сказал. Отметим свадьбу. Все погуляем. Наташа, прости меня. Наташа, я люблю только тебя.

— К вечеру близится, — сообщил Гэллахер. — Точнее сказать не могу: мои часы остановились еще на «Принцессе». Наверное, обо что-то стукнулся.

– Константин Алексеевич, встаньте! – закричала судья.

— Давно мы здесь?

– Не встану, – ответил Костя.

— По моим прикидкам, после катастрофы прошло примерно тридцать восемь часов.

– Я вас сейчас оштрафую!

— Земля совсем рядом, — неожиданно громко и отчетливо произнесла девушка.

– Штрафуй, – сказал Костя, даже не поворачивая головы (он стоял к ней спиной). – Только дай мне любимой женщине сказать, как я ее люблю.

— С чего ты это взяла, солнышко? — удивился Гэллахер.

— Мне сказал отец.

Зал разразился аплодисментами. Никто явно не ожидал такого шоу. Судья рассмеялась и подперла щеку кулачком. Наверное, ей тоже хотелось, чтобы любимый мужчина (пусть и не рок-звезда) говорил ей то, что говорил мне Костя. В этом зале, занимаясь делами о разводах и разделе имущества, она обычно слышала совсем другие вещи. А у нас получалось приятное разнообразие.

– Давайте-ка вы прямо сегодня в ЗАГС проедете, – вдруг подала голос свекровь. – Вот прямо отсюда. Сейчас мальчики из милиции-полиции, из суда кто-нибудь позвонят и попросят, чтобы вас сразу расписали.

— Отец, говоришь? Интересно...

– Бабушка, что ты такое говоришь? – почти хором произнесли моя тринадцатилетняя дочь и Костин сын Родион.

Гэллахер изо всех сил старался, чтобы тревога за состояние рассудка Кати не отразилась у него на физиономии. Впрочем, это удалось ему без особого труда: ледяные кристаллики, густо усеявшие его пышные усы, ресницы и брови, делали ирландца похожим на какого-то арктического монстра из второразрядного фильма ужасов. Девушка мельком подумала, что и сама, наверное, выглядит не лучше, хотя у нее на лице растительности было не в пример меньше.

Дети хотели настоящую свадьбу.

— Неужели ты ничего не видишь? Взгляни еще раз!

– А мы с Полиной Петровной сейчас возьмем ребят из милиции-полиции и еще вон Васю и поедем выселять эту шалаву из Костиной квартиры. Чтобы духу ее там не осталось. Погуляете потом. Или сегодня. А лучше и сегодня, и потом. Но с этим делом нужно закончить раз и навсегда! Сегодня! Чтобы духу этой Лильки в твоей жизни не осталось!

Вася – это барабанщик из Костиной группы, самый мощный внешне из музыкантов. Он мгновенно выразил готовность составить компанию Костиной матери в таком благородном деле. Сотрудники правоохранительных органов, присутствовавшие в зале (как я поняла, по велению души, а не профессиональной необходимости), как один согласились помочь в наведении порядка в личной жизни рок-звезды. Если в личной жизни каких-нибудь рок-звезд вообще возможно наведение порядка.

Похрустывая закоченевшими суставами, Гэллахер послушно высвободил руки, которыми прижимал к себе Катю, и поднялся на колени. Прищурив глаза, чтобы в них не попадал продолжающий падать снег, он медленно обозревал доступное его взору пространство. Ничего! Для очистки совести ирландец решил сделать еще одну попытку. Внезапно он вздрогнул и машинально попытался вскочить на ноги. Плот угрожающе закачался. Спохватившись, Гэллахер принял прежнюю позу и напряженно всмотрелся в туманную даль, где несколько секунд назад мелькнуло что-то темное. Нет, глаза его не обманули: то были огромные валуны, торчащие из воды близ берега, от которого плот отделяло не более пятидесяти ярдов. Сразу за прибрежной полосой начинался лес. Усыпанные снегом еловые лапы напоминали о доме и Рождестве. А на самой опушке ирландец с замиранием сердца узрел самую настоящую бревенчатую хижину. Она была наполовину завалена снегом и наверняка необитаема, и все же это зрелище придало ему сил и решимости.

– Так, дамы, господа, секундочку, – послышался низкий хорошо поставленный мужской голос, который его обладатель вроде даже не повышал, но он разнесся по всему залу, дошел до всех уголков и каждого присутствовавшего человека.

Гэллахер, кряхтя, стащил с правой ноги сапог и принялся грести, используя его в качестве весла. Спустя несколько минут мышцы его разогрелись и уже не отзывались мучительной болью на каждое движение.

Оказалось, что нас уже какое-то время слушает председатель суда, тоже большой поклонник Костиного таланта. Сколько у Кости поклонников! Я всегда этому поражалась. Мне самой медведь на ухо наступил. Но Костины песни – это в первую очередь тексты. И эти тексты берут людей за душу. Я сама рыдала, когда просто прочитала текст песни, которую он написал в двадцать три года после смерти жены. Крик души, одна сплошная боль, открытая рана, на которую сыпется и сыпется соль…

— Крепись, родная, еще немного! — бормотал он сквозь зубы.

Его музыканты говорили мне, что самые радостные песни он написал после встречи со мной. В его текстах появился совсем другой дух. Было видно, что он счастлив. А после встречи с Лилькой эта радость ушла. Да и он вроде написал всего две песни, и народ их не принял. То есть они не звучали из каждого утюга, как предыдущие, я даже расстроилась, прочитав комментарии.

Плот несло вдоль берега довольно быстрым течением, и Гэллахер изо всех сил старался вырваться из его цепких объятий.

Еще он частенько высказывается на политические темы, на злобу дня – по любым вопросам, у него много стеба, он просто развлекается. Он сам говорил, что никогда не знает, что его может подвигнуть на написание текста. Вначале всегда текст, а потом он слышит музыку. Слова порождают музыку, соединяются, сливаются с ней – и получается нечто единое.

Но это оказалось нелегкой задачей. Порой у него возникало ощущение, что он завяз в патоке — настолько ничтожным было продвижение вперед в сравнении с приложенными усилиями. Казалось, до заснеженных деревьев уже рукой подать, тогда как в действительности дистанция по-прежнему оставалась в пределах полусотни ярдов.