— Островов всего три, они небольшие и почти рядом с берегом, на один ведет песчаная отмель. На месте разберемся.
Альфред Бестер
Феномен исчезновения
Глава 41
Это была не последняя война. И не война, которая покончит с войнами вообще. Ее звали Войной за Американскую Мечту. На эту идею как-то наткнулся сам генерал Карпентер и с тех пор только о ней и трубил.
Жажда убийства
Генералы делятся на вояк (такие нужны в армии), политиков (они правят) и специалистов по общественному мнению (без них нельзя вести войну). Генерал Карпентер был гениальным руководителем общественного мнения. Сама Прямота и само Простодушие, он руководствовался идеалами столь же высокими и общепонятными, как девиз на монете. Именно он представлялся Америке армией и правительством, щитом и мечом нации. Его идеалом была Американская Мечта.
— Мы сражаемся не ради денег, не ради могущества, не ради господства над миром, — заявил генерал Карпентер на обеде в Объединении Печати.
Минуло три дня. Макар вспоминал то время впоследствии с самыми противоречивыми чувствами.
— Мы сражаемся лишь ради воплощения Американской Мечты, — провозгласил он на заседании конгресса 162-го созыва.
— Мы стремимся не к агрессии и не к порабощению народов, — изрек он на ежегодном обеде в честь выпускников военной академии.
Он лично, забрав Лидочку, вместе с ней спешно отвез Клавдия Мамонтова в городскую больницу Бронниц, и там раненого срочно прооперировали. День Мамонтов пробыл в реанимации, а затем его по приказу полковника Гущина перевели в Центральный госпиталь МВД в Москву, на Октябрьское Поле. Еву, доставленную «Скорой», тоже прооперировали в городской больнице Бронниц, и все дни после операции она находилась в реанимации под охраной полиции, ее состояние оставалось тяжелым, и допросы откладывались.
— Мы сражаемся за дух цивилизации, — сообщил он сан-францисскому Клубу Пионеров.
Макар, как и Гущин, за все три дня не сомкнул глаз — тревога за Клавдия и огромная масса следственно-оперативных мероприятий, что навалилась моментально, заставляли и его, и полковника держаться из последних сил. Макар больше всего боялся, что Гущин после заплыва в холодной воде сляжет с температурой или с чем похуже, учитывая состояние его легких. Однако Гущин не слег. Макар, когда с Лидочкой вез Клавдия Мамонтова в больницу, по дороге позвонил домой и попросил гувернантку Веру Павловну немедленно привезти для полковника сухую одежду — из его багажа. Старая гувернантка кроме одежды захватила еще и термос с горячим чаем. И бутылку коньяка — разбавить чай.
— Мы воюем за идеалы цивилизации, за культуру, за поэзию, за Непреходящие Ценности, — сказал он на празднике чикагских биржевиков-хлеботорговцев. — Мы сражаемся не за себя, а за наши мечты, за Лучшее в Жизни, что не должно исчезнуть с лица земли.
Следующим великим потрясением стали для Макара обнаруженные в костре кости скелета, о которых он узнал от полицейских…
Итак, Америка воевала. Генерал Карпентер потребовал сто миллионов человек. И сто миллионов человек были призваны в армию. Генерал потребовал десять тысяч водородных бомб. И десять тысяч водородных бомб были сброшены на голову противника. Противник тоже сбросил на Америку десять тысяч водородных бомб и уничтожил почти все ее города.
— Это не человеческие останки, а наглядное учебное пособие для школ, — вынесли свой вердикт при осмотре вызванные на остров эксперты-криминалисты. — Скелет и череп изготовлены из полимеров. Из пластика.
— Что ж, уйдем от этих варваров под землю! — заявил генерал Карпентер. — Дайте мне тысячу специалистов по саперному делу!
И под грудами щебня появились подземные города.
Полковник Гущин оставил «скелет» на потом, он был занят допросом Ивана Петровича Зайцева. Того вместе с сыном Василием и шофером доставили в управление. Зайцев-старший сидел в кабинете, укутавшись в шерстяное одеяло, которое ему дали полицейские.
— Мы должны стать нацией специалистов, — заявил генерал Карпентер перед Национальной Ассоциацией Американских Университетов. — Каждый мужчина и каждая женщина, каждый из нас должен стать прежде всего закаленным и отточенным орудием для своего дела.
— Мужик, оказывается, намного крепче, чем мы о нем думали, Макар, — заметил полковник Гущин. — Несмотря на свою болезнь, он сделал то, чего не смог я, — именно он остановил Еву. Если быть до конца честным, то именно он спас Адама от смерти.
Дайте мне пятьсот медицинских экспертов, триста регулировщиков уличного движения, двести специалистов по кондиционированию воздуха, сто — по управлению городским хозяйством, тысячу начальников отделений связи, семьсот специалистов по кадрам…
То же самое он объявил и самому Зайцеву-старшему, когда начал свой разговор с ним.
— Наша мечта, — сказал генерал Карпентер на завтраке, данном Держателями Контрольных Пакетов на Уолл-стрите, — не уступает мечте прославленных афинских греков и благородных римских… э-э… римлян. Это мечта об Истинных Ценностях в Жизни. Музыка. Искусство. Поэзия. Культура. Деньги лишь средство в борьбе за нашу мечту.
— Вы спасли парня. Если бы не ваш меткий выстрел, расщепивший карабин, которым ваша жена так умело воспользовалась, она бы убила сына.
— Я и представить себе не мог — какая она на самом деле, — тихо, с содроганием ответил Зайцев-старший. — Моя жена… женщина, которую я любил много лет. Безумие, что разрушило ее личность, изменило ее до неузнаваемости. Ненависть. Жажда убийства…
Уолл-стрит аплодировал. Генерал Карпентер запросил сто пятьдесят миллиардов долларов, полторы тысячи честолюбивых людей, три тысячи специалистов по минералогии, петрографии, поточному производству, химической войне и научной организации воздушного транспорта. Страна дала ему все это. Генералу Карпентеру стоило только нажать кнопку, и любой специалист был к его услугам.
— Как вы так вовремя оказались на берегу? — задал полковник Гущин самый главный вопрос.
— Вася меня разбудил на рассвете — вне себя от тревоги. Сказал, что ни Адьки, ни Евы нет дома. А в моем кабинете сейф открыт, и оттуда пропал мой охотничий карабин. Ева украла ключи от сейфа из ящика моего стола, — продолжал Иван Петрович Зайцев. — Я все понял, когда добрел до кабинета и увидел сейф … Что она вооружилась и пустит карабин в ход не задумываясь.
В марте 2112 года война достигла своей кульминационной точки, и именно в это время решилась судьба Американской Мечты. Это произошло не на одном из семи фронтов, не в штабах и не в столицах, а в палате-Т армейского госпиталя, находившегося на глубине трехсот футов под тем, что когда-то называлось городом Сент-Олбанс в штате Нью-Йорк.
— Где она научилась стрелять?
Палата-Т была загадкой Сент-Олбанса. Как и во многих других армейских госпиталях, в Сент-Олбансе имелись особые палаты для однотипных больных. В одной находились все раненые, у которых была ампутирована правая рука, в другой — все, у которых была ампутирована левая.
— Я сам ее учил. Я охотник. У меня и отец был страстный охотник. Мы с Евой ездили в леса под Кострому, охотились на уток. Она неплохо била дичь. Я знал, если что — она не промахнется…
Повреждение черепа и ранения брюшной полости, ожоги просто и ожоги радиоактивные — для всего было свое место. Военно-медицинская служба разработала девятнадцать классов решений, которые включали все возможные разновидности повреждений и заболеваний, как душевных, так и телесных. Они обозначались буквами от А до S. Но каково же было назначение палаты-Т?
— А как вы догадались, что надо ехать на залив к островам? — Полковник Гущин разглядывал смертельно больного мужчину, которого он прежде вообще не брал в расчет из-за его недуга, а тот появился столь внезапно и так резко поменял весь ход событий на острове.
Этого не знал никто. Туда не допускали посетителей, оттуда не выпускали больных. Входили и выходили только врачи. Растерянный вид их заставлял строить самые дикие предположения, но выведать у них что бы то ни было не удавалось никому.
— Ева в последнюю нашу ссору кричала про «логово», грозилась, что выследит Адама. И упоминала про острова и про того несчастного ребенка — девочку, которую в апреле нашли утонувшей в яме… В ее больном мозгу все переплелось, она убеждала меня, что это Адька крадет детей и держит их в логове на одном из островов. А я вспомнил, как он сам мне говорил — я его спрашивал: «Куда плаваешь на лодке, капитан?» А он: «По озеру, иногда на залив, на острова». Он не скрывал от меня. У нас с ним всегда были хорошие отношения. Он не искал у меня защиты от материнской паранойи — он слишком гордый парень и независимый. Тем более он понимал, что мне… не так много остается жить. И не грузил меня проблемами. — Иван Петрович Зайцев потер рукой лицо. — Когда я увидел, что карабин исчез, а их обоих нет дома, то… я решил действовать сам. Я думал, что искать их надо сначала именно на островах. От нашего дома до них рукой подать.
Уборщица утверждала, что она как-то наводила там чистоту, но в палате никого не было. Ни души. Только две дюжины коек, и больше ничего. А на койках хоть кто-нибудь спит? Да. Некоторые постели смяты. А есть еще какие-нибудь признаки, что палатой кто-то пользуется? Ну, как же! Личные вещи на столиках и все такое. Только пыли на них порядком — как будто их давно уж никто и в руки не брал.
— Но вы больны. Как у вас хватило сил?
Общественное мнение склонилось к тому, что это палата для призраков.
— Вася был со мной. — Иван Петрович Зайцев глянул на Гущина. — Мой сын… Он мне помог. С ним надежно. И он не отговаривал меня. Он сам было схватился за карабин. Надо же было спасать Адьку… Речь шла о жизни мальчика. Но разве я мог позволить сыну стрелять по своей жене? — Зайцев-старший умолк. — За такое все равно — суд, даже если адвокаты квалифицируют стрельбу как самозащиту при крайней необходимости… Но это месяцы следствия и судебных тяжб. К тому же неизвестно, как все повернулось бы на месте — он фиговый стрелок, мой Вася, в отличие от меня. Он мог убить Еву или попасть по неопытности в Адьку… или вас застрелить. Нет, я должен был все сделать сам. Это был мой долг. Мой последний долг в этой жизни. А вы как считаете, полковник?
Но один санитар сообщил, что ночью из закрытой палаты доносилось пение. Какое пение? Похоже, что на иностранном языке. На каком? Этого санитар сдавать не мог. Некоторые слова звучали вроде… ну, вот так: «Гады в ямы с их гитар…»
— Я считаю, что вы поступили правильно. Как муж, как отец. Как мужчина. Долг вы свой выполнили. И парня спасли. — Полковник Гущин смотрел ему в глаза. — Если вам будет от этого легче, знайте — у вашей жены ранение не смертельное, ее жизни уже ничего не угрожает. Но ей предстоят долгие годы лечения в закрытой психиатрической больнице специального типа. Кроме покушения на жизнь сына и причинения тяжких телесных повреждений сотруднику полиции, мы подозреваем ее в совершении еще двух убийств.
Общественное мнение склонилось к выводу, что это палата для иностранцев. Для шпионов.
— Той несчастной девочки, найденной в яме?! В смерти которой она так настойчиво и безумно обвиняла Адама?! Она отводила подозрение от себя? — хрипло воскликнул Иван Петрович Зайцев.
Сент-Олбанс включил в дело кухонную службу и установил наблюдение за подносами с едой. Двадцать четыре подноса следовали в палату-Т три раза в день. Двадцать четыре возвращались оттуда. Иногда пустые. Чаще всего нетронутые.
— Нет. То было не убийство, а трагический несчастный случай. И он не имеет никакого отношения к событиям, о которых я сейчас говорю.
Общественное мнение поднатужилось и пришло к решению, что палата-Т — сплошная липа. Что это просто неофициальный клуб для пройдох и комбинаторов, которые устраивают там попойки. Вот тебе и «гады в ямы с их гитар…»!
— А тогда кого же еще убила Ева?
По части сплетен госпиталь не уступит дамскому рукодельному кружку в маленьком городе, а больные легко раздражаются из-за любой мелочи. Потребовалось всего три месяца, чтобы праздные догадки сменились возмущением. Еще в январе 2112 года Сент-Олбанс был вполне благополучным госпиталем. А в марте психиатры уже забили тревогу. Снизился процент выздоровлений. Появились случаи симуляции. Участились мелкие нарушения распорядка.
— Вам знакома некая Анна Лаврентьева? — спросил полковник Гущин.
Перетрясли персонал. Не помогло. Волнение из-за палаты-Т грозило перейти в мятеж. Еще одна чистка, еще одна, но волнения не прекращались.
— Нет. Кто это?
Наконец по официальным каналам слухи дошли до генерала Карпентера.
— А Евгения Лаврентьева?
— В нашей битве за Американскую Мечту, — сказал он, — мы не имеем права забывать тех, кто проливал за нас кровь. Подать сюда эксперта по госпитальному делу.
— Впервые слышу.
Эксперт не смог исправить положение в Сент-Олбансе. Генерал Карпентер прочитал рапорт и разжаловал его автора.
— Ваша жена никогда не обсуждала с вами то, что произошло с ней в роддоме, когда Адам появился на свет?
— Сострадание, — сказал генерал Карпентер, — первая заповедь цивилизации. Подать мне Главного медика.
— Ее в последние месяцы терзали бредовые идеи — она постоянно их высказывала и мне, и Васе, и прислуге. Говорила, что во время родов у нее произошла клиническая смерть и якобы именно Адька ее вызвал. Еще младенцем. Как к подобному относиться всерьез?
Но и Главный медик не смог потушить гнев Сент-Олбанса, а посему генерал Карпентер разжаловал и его. Но на этот раз в рапорте была упомянута палата-Т.
— У вашей жены, возможно, психоз Капгра. Но это установит лишь судебно-психиатрическая экспертиза. В любом случае домой ваша жена уже не вернется.
— Подать мне специалиста по той области, которая касается палаты-Т, — приказал генерал Карпентер.
— А на мои похороны ее отпустят? — спросил Иван Петрович Зайцев с кривой горькой усмешкой.
Полковник Гущин сам настоял, чтобы его не задерживали, а отпустили домой под подписку о невыезде. Но никто и не возражал — даже следователь СК. Обстоятельства стрельбы на острове говорили сами за себя.
Сент-Олбанс прислал врача — это был капитан Эдсель Диммок, коренастый молодой человек, почти лысый, окончивший медицинский факультет всего лишь три года назад, но зарекомендовавший себя отличным специалистом по психотерапии. Генерал Карпентер питал слабость к экспертам. Диммок ему понравился. Диммок обожал генерала как защитника культуры, которой сам он, будучи чересчур узким специалистом, не мог вкусить сейчас, но собирался насладиться ею, как только война будет выиграна.
Макар вспоминал, как они после долго беседовали и с Василием Зайцевым — тот подтвердил слова отца, что это он разбудил его.
— Так вот, Диммок, — начал генерал, — каждый из нас ныне прежде всего закаленный и отточенный инструмент. Вы знаете наш девиз: «Свое дело для каждого, и каждый для своего дела». Кто-то там не при своем деле в палате-Т, и мы его оттуда выкинем. А теперь скажите-ка, что же это такое — палата-Т?
Диммок, заикаясь и мямля, кое-как объяснил, что это палата для особых заболеваний, вызванных током.
— Я встал отлить, — объяснил он по-простому. — Иду мимо кабинета — дверь нараспашку и сейф открыт. Меня как током шарахнуло! Все, как вы и предупреждали меня, сбылось. Но, клянусь, я сам забрать ключи никак не мог. Отец — хозяин дома — пока жив. Как бы я ему объяснил? А Ева просто взломала замок ящика в его столе и украла ключи. Оружейный сейф у нас как шкаф, там механический замок. Я думал, папа и с кровати-то не поднимется, он такой слабый, а он встал. Попросил разбудить нашего шофера, чтоб тот ему тоже помогал идти. И мы поехали втроем. Я поразился, какой он… Мой отец. Он все взял на себя.
— Значит, там у вас содержатся пациенты?
— Да, сэр. Десять женщин и четырнадцать мужчин.
И после этого разговора полковник Гущин вновь повторил Макару, что Зайцев-старший, оказывается, намного физически здоровее, чем им представлялось раньше. И может, еще поживет на свете?
Карпентер помахал пачкой рапортов.
Макар ответил, что Зайцев-старший поражен до глубины души той жаждой убийства, которая скрывалась в Еве до поры до времени. А может, она, эта жажда крови, была в ней изначально?
— А вот здесь заявление пациентов Сент-Олбанса о том, что в палате-Т никого нет.
— Вот вам и ответ, Федор Матвеевич, на сомнения Клавдия нашего — в чем ее мотив для убийств Лаврентьевых. Не только психоз. Но и ее патологическая жажда убивать. На острове она проявилась наглядно и страшно — она едва не убила Мамонтова. Если бы не первый выстрел ее мужа, она бы прикончила и сына, и вас… И даже лишенная ружья, она пыталась задушить Адама — убивать была готова голыми руками. А значит, могла в тех двух наших случаях воспользоваться и ножом, и тяжелым предметом, которым она оглушала сестер. Любое оружие она использовала. Так в ней силен безумный инстинкт, жажда крови… Штурм ГЭС, когда на ее глазах гибли члены их секты и ее любовники, сломал ее психику… А сама она готовилась принять яд.
Диммок был ошарашен.
— Насчет тяжелого предмета, — заметил задумчиво полковник Гущин. — Среди канистр, из которых Адам на глазах твоей дочки поливал свой костер с пластиковым школьным скелетом… криминалисты обнаружили небольшой ломик. Надо узнать, откуда его приволок на остров наш непредсказуемый…
— Это ложь! — заверил он генерала.
— Принц Жаба? — спросил Макар. — У меня к нему масса вопросов, Федор Матвеевич, не только этот.
— Ладно, Диммок. Значит, у вас там двадцать четыре человека. Их дело
— поправляться. Ваше дело — лечить. Какого же черта весь госпиталь ходит ходуном?
— В любом случае расследование в отношении Евы не будет полным, пока мы не найдем частного детектива, с которым она общалась, — подытожил Гущин. — Если бы лишь Ева о нем твердила, я бы, возможно, счел ее выдумкой или интерпретацией воображения утверждение, будто она якобы к какому-то детективу обращалась, пользуясь данными, которыми снабдил ее Василий Зайцев. Однако то, что детектив, наводивший справки в родильном отделении, существует на самом деле, вам с Клавдием подтвердила заведующая Полонская, лично с ним беседовавшая по телефону. Значит, детектив не очередной миф Евы. Однако пока на след его мы так и не напали — все агентства, которые мои сотрудники уже проверили, дают отрицательный ответ — нет там никакого частника по имени Андрей Григорьевич… Хотя он мог назвать вымышленное имя. Но зачем? Это была его рутинная работа — навести справки в интересах клиентки за плату, — ничего архисекретного. В любом случае мы обязаны его найти, потому что именно детектив — главное связующее звено между Евой и прежней заведующей родильным отделением Анной Лаврентьевой. Для следствия необходимый факт — доказать их связь через детектива.
— В-видите ли, сэр… Очевидно, потому, что мы держим палату-Т под замком.
— Может, она нам сама теперь что-то расскажет, когда ее из реанимации в палату переведут? — спросил Макар.
— Почему?
— Чтобы удержать там пациентов, генерал.
— Удержать? Как это понять? Они что, пытаются сбежать? Буйные, что ли?
— Ты на нее особо не рассчитывай.
— Никак нет, сэр. Не буйные.
И Макар нехотя согласился.
— Диммок, мне не нравится ваше поведение. Вы все хитрите и ловчите. И вот что мне еще не нравится. Эта самая классификация. При чем тут Т? Я справился в медицинском управлении — в их классификации никакого Т не существует. Что это еще за петрушка?
Слишком много непонятного и неразгаданного еще оставалось в этом запутанном деле. Хотя главная опасность — Ева — была уже, к счастью, нейтрализована.
— Д-да, сэр… Мы сами ввели этот индекс. Они… Тут… особый случай, сэр. Мы не знаем, что делать с этими больными. Мы не хотели огласки, пока не найдем способа лечения. Но тут совсем новая область, генерал. Новая! — Здесь специалист взял в Диммоке верх над дисциплинированным служакой. — Это сенсационно! Это войдет в историю медицины! Этого еще никто, черт возьми, не видел!
О матери Макар желал говорить с сыном.
— Чего этого, Диммок? Точнее!
Да, он не скрывал: к Адаму у него накопилось много вопросов. И не только из-за ночного похищения Лидочки. Хотя теперь Макар и в этом не был до конца уверен. Не похищение, но совместный добровольный побег на острова. Его маленькая дочка не выступала в роли жертвы в ночных событиях. Нет, она, оказывается, играла в них весьма активную и самостоятельную роль. Он осознал это, едва лишь заговорил с Лидочкой. Он не делал скидки на ее малый возраст. Его дочка умна не по годам и независима в своих поступках и симпатиях.
— Слушаюсь, сэр. Это бывает после шока. Полнейшее безразличие к раздражителям. Дыхание чуть заметно. Пульс слабый.
Так и вышло с чертовым принцем Жабой, навязавшимся на их голову…
— Подумаешь! Я видел такое тысячи раз, — проворчал генерал Карпентер.
Макар горячо убеждал полковника Гущина отправить парня к себе домой — пока в доме Зайцевых хозяйничала полиция, проводя обыски. Не стоит оставлять Адама в Бронницком УВД в кабинете под присмотром сотрудника розыска. Лучше отослать его к нам под присмотр гувернантки и горничной. Он и Лидочка — оба должны сначала отойти от стресса, от шока…
— Что тут необычного?
— Да, сэр, пока все подходит под разряд Q или R. Но тут одна особенность. Они не едят и не спят.
Макар не считал, что совершает ошибку, отправляя ночного похитителя к себе домой. Он поступил так после того, как по дороге в больницу Клавдий, борясь со слабостью от потери крови, шепотом рассказал ему, что открылось ему у костра — как сама Лидочка бросилась бесстрашно защищать принца Жабу и как схлопотала удар ногой от безумной Евы… Как они стояли у костра — Адам держал ее на руках… Да и Макар помнил, как Адам усадил его дочку в лодку и оттолкнул от берега, спасая от матери, а сам остался, вызывая ее ярость на себя…
— Совсем?
Дома в присутствии всех домашних — и сурового полковника Гущина, и молчаливой Августы — он начал свой собственный, отцовский мужской разговор с принцем Жабой. Час отца…
— Некоторые совсем.
Гнев отца!
— Почему же они не умирают?
И снова вспомнил Клавдия, глядя на Августу, настороженно созерцавшую Адама. Как Клавдий шептал ему: рисунки… Августа мне показывала свои рисунки еще раньше… Создание в лодке со змеиным хвостом вместо ног, я его счел Тритоном, но это не античный образ, а Эдемский червячок… Помнишь, как назвал нам ребенка Евы сектант? Макар, Августа обладает редким даром предвидения событий… Мы и прежде с подобным ее даром сталкивались — разве ты не помнишь? Не считай, что у меня сейчас лихорадочный бред от раны… А задумайся, ты же ее отец…
— Вот этого мы и не знаем. Метаболический цикл нарушен, но отсутствует только его анаболический план. Катаболический продолжается. Иными словами, сэр, они выделяют отходы пищеварения, но не принимают ничего внутрь. Они изгоняют из организма токсины и восстанавливают изношенные ткани, но все это без еды и сна. Как — один бог знает!
Макар перед их мужским разговором не поленился заглянуть сам в рисунки старшей дочери. И отыскал в ворохе картин Августы тот самый ее рисунок. И его поразила одна деталь — нет, не странные глаза Эдемского червячка, — желто-золотистые огни… И не змеиный хвост вместо ног. А то, что у нарисованного Августой персонажа был обнаженный торс.
— Значит, потому вы и запираете их? Значит… Вы полагаете, что они таскают еду и ухитряются вздремнуть где-то на стороне?
Адам, снявший свою толстовку и отдавший ее Гущину для перевязки раны Клавдия Мамонтова… Полуголый пятнадцатилетний подросток, которому полицейские, как и его отчиму, выдали казенное одеяло, чтобы завернуться в него и согреться. Таким — закопченным, в одеяле, — он и явился на полицейской машине в дом на озере.
— Н-нет, сэр. — Диммок был явно смущен. — Я не знаю, как объяснить вам это. Я… Мы запираем их, потому что тут какая-то тайна. Они… Ну, в общем, они исчезают.
— Чего-чего?..
— Как полицейские к нам его привезли, мы с Машей сразу напоили его горячим чаем, от еды он сначала наотрез отказался, — докладывала Макару гувернантка Вера Павловна. — Я отправила его в душ, он же весь грязный. Дала ему вашу, Макар, чистую толстовку и спортивные брюки! Потом вы Лидочку домой вернули и уехали к полковнику на весь день. А они… дети… Я с них глаз, конечно, не спускала, но у них свой особый мир. Лидочка от мальчика просто не отходила, и Августа с ними была все время. Я, как вы и просили, про ночное похищение с ним не заговаривала. Они пообедали, затем сидели на веранде. Мальчик с Лидой говорил на английском, у него великолепный английский и хорошо поставленное произношение. Он не по возрасту харизматичен, — шепнула гувернантка взволнованно. — Он рассказывал девочкам сказку — я так поняла, своего собственного сочинения.
— Исчезают, сэр. Пропадают. Прямо на глазах.
— Где ты раздобыл скелет? — спросил Макар Адама, начиная свой Час Отца.
— Что за бред!
— Моя бабушка была директором гимназии. — Адам сидел на диване в гостиной, они все расположились напротив него, и только одна Лидочка угнездилась рядом. Цепко ухватила его за руку — ее крохотная ручка тонула в его крупном худом кулаке.
— Но это так, сэр. Смотришь, сидят на койках или стоят поблизости. Проходит какая-то минута — и их уже нет. Иногда в палате-Т их две дюжины. Иногда — ни одного. То исчезают, то появляются — ни с того ни с сего. Поэтому-то мы и держим палату под замком, генерал. За всю историю военной медицины такого еще не бывало. Мы не знаем, как быть.
— Это нам известно.
— А ну, подать мне троих таких пациентов, — приказал генерал Карпентер.
— Она преподавала биологию. Когда в гимназии шел ремонт и меняли оборудование, она забрала Мертвяка домой — я ее упросил. Он прикольный.
— Скелет? Наглядное школьное пособие для уроков биологии? — не выдержал, вмешался полковник Гущин.
Натан Райли съел хлеб, поджаренный на французский манер, с парой яиц по-бенедиктински, запил все это двумя квартами коричневого пива, закурил сигару «Джон Дрю», благопристойно рыгнул и встал из-за стола. Он дружески кивнул Джиму Корбетту Джентльмену, который прервал беседу с Джимом Брэди Алмазом, чтобы перехватить его на полпути.
— Ага. Ему полсотни лет, по нему еще мой прадед школяров учил. А когда бабушка умерла, и она… не мать моя заставила меня переехать, и они с отчимом нашу квартиру продали, я забрал коробку со скелетом на память о моей прошлой жизни. Единственная вещь, которую я взял с собой… Нет, вру, еще бабушкины книги и учебники. Потом сам собрал Мертвяка заново. Как конструктор анатомический.
— Кто, по-твоему, возьмет в этом году приз, Нат? — спросил Джим Джентльмен.
— А зачем ты тогда скелет сжег на костре, раз так трепетно хранил как памятную семейную реликвию? — спросил Макар, покосившись на Лидочку — она внимательно слушала. Что она понимала в свои четыре года?
— Доджерсы, — ответил Натан Райли.
— Перформанс — сюрприз твоей дочке. — Адам в упор глянул на Макара. — Как в старой сказке — верные друзья пытаются спасти друг друга: она меня от проклятия злой ведьмы… суки безжалостной. А я ее…
— А что они могут выставить?
— От чего ты собрался спасать мою дочь? — взвился Макар.
— У них есть «Подделка», «Фурилло» и «Кампанелла». Вот они и возьмут приз в этом году, Джим. Тринадцатого сентября. Запиши. Увидишь, ошибся ли я.
— От заброшенности и одиночества, я тебе раньше объяснял, папаша. Не злись на меня — так уж вышло. Это судьба. Мы с ней встретились — как в сказке. Через пятнадцать лет ей стукнет девятнадцать, и я вообще на ней женюсь.
— Ну, ты никогда не ошибаешься, Нат, — сказал Корбетт.
— Чего?! — Макар хотел подняться. Полковник Гущин удержал его: тихо, тихо, продолжаем разговор!
Райли улыбнулся, расплатился, фланирующей походкой вышел на улицу и взял экипаж возле Мэдисон-сквер гарден. На углу 50-й улицы и 8-й авеню он поднялся в маклерскую контору, находящуюся над мастерской радиоприемников. Букмекер взглянул на него, достал конверт и отсчитал пятнадцать тысяч долларов.
— Она еще маленькая. Пусть растет, кроха. Я ее буду оберегать и защищать, когда тебя нет. А тебя вечно дома нет, папаша, насколько я успел заметить. Тебя вечно где-то носит. И старшую твою немую я стану теперь опекать. Можешь на меня целиком положиться, — Адам вещал спокойно. И не было наглости или вызова в его словах. Они звучали как нечто решенное, само собой разумеющееся. — Так лишь в сказках бывает — все, что с нами случилось. Ну, считай, что сказка стала явью, и продолжение следует. Через пятнадцать лет я приду и попрошу у тебя ее руки. Сначала-то мне надо с собой разобраться, заслужить твою дочку.
— Рокки Марчиано техническим нокаутом положил Роланда Ла Старца в одиннадцатом раунде. И как это вы угадываете, Нат?
— Размечтался. Ты больной, что ли, совсем? — Макар уже не знал — злиться ему, или иронизировать, или рукой махнуть. Но как на подобные заявления может махнуть рукой отец?
— Тем и живу, — улыбнулся Райли. — На результаты выборов ставки принимаете?
— Скажи еще, что я странный парень, я это уже сто раз слышал. — Адам усмехнулся печально. — За то, что мы уплыли с твоей дочкой на остров ночью, я прошу у тебя прощения. Можешь меня отлупить. Я никогда бы ее не забрал, если бы знал, что она… не мать явится туда с ружьем… Я не думал, что до такого дойдет. Или нет — вру, думал, конечно, что она меня прикончит. Но не в эту ночь… позже… Что у меня еще есть время пожить. А дочку твою я бы никогда не подверг опасности. Я бы лучше сам погиб.
— Эйзенхауэр — двенадцать к пяти. Стивенсон…
— Ты лодку оттолкнул с ней, а сам на берегу остался, я помню, — заметил полковник Гущин. — Поступок мужественный. Мужской. И как это все в тебе уживается? А? Я вот не пойму. Чего в тебе больше — добра или пакости разной? Ты сам объяснить нам не хочешь, а? Мы все здесь собрались, слушаем тебя. Ты другом дочери Макара себя считаешь, желаешь быть в его доме своим человеком… Ну тогда объясни нам — что ты такое и кто ты такой?
— Ну, Эдлай не в счет, — и Райли положил на стойку двенадцать тысяч долларов. — Ставлю на Айка.
— Отродье. — Адам снова криво печально усмехнулся. — Сын тьмы… Разве вы не слышали, что она орала, когда стреляла: сдохни, отродье!
Он покинул маклерскую контору и направился в свои апартаменты в отеле «Уолдорф», где его уже нетерпеливо поджидал высокий и стройный молодой человек.
— Твоя мать психически больна, — ответил полковник Гущин. — Домой она уже не вернется, наверное, никогда. Тебе надо подумать — как ты сам теперь будешь жить.
— И все же в чем заключался твой перформанс с костром и скелетом? — спросил Макар.
— Ах да! Вы ведь Форд? Гарольд Форд?
— Казнь.
— Генри Форд, мистер Райли.
— Казнь?
— И вы хотели бы, чтобы я финансировал производство машины в вашей велосипедной мастерской. Как, бишь, она называется?
— Гори, ведьма, гори… Мне твоя дочка сказала — если ведьма ищет твоей смерти, давай ее вместе убьем. Нанесем удар первыми — так это называется. Я подумал — девочка запомнит яркий перформанс и позже, когда она вырастет и мы продолжим нашу дружбу, мне будет легче ей объяснять, почему моя мать меня ненавидела… Я же должен буду это ей как-то объяснить — иначе она поверит вам, взрослым, что я гад последний… исчадие ада. Взрослые умеют лгать и убеждать. Я сам себе сто раз задавал вопрос — за что моя мать… то есть она… за что она меня возненавидела? Что я такого сделал?
— Я назвал ее имсомобиль, мистер Райли.