— Сейчас нам очень важен соответствующий умственный настрой, Энни. Терапия, лекарства — ничего не будет работать само по себе, необходимо, чтобы вы захотели этого. Думайте о здоровье, думайте о том, что вы снова будете ходить, сосредоточьтесь лишь на этой мысли и окажите стопроцентную помощь миссис Бродфилд, хорошо?

Я кивнула, и доктор улыбнулся, при этом кончики его красновато-коричневых усов поднялись вверх. Я не сказала ему про боль и другие ощущения, которые испытывала в своих ногах, потому что надо было сделать нечто очень важное, прежде чем я могла даже подумать о себе.

Мужчина в темном макинтоше прибыл в Даймон Корнерс ровно в два тридцать после полудня, в пятницу. Прямо с автобусной остановки он вошел в бар, где не было никого, кроме полной седой женщины за прилавком. Она перетирала посуду.

— Доктор… — Я подтянулась вверх, уперевшись руками в кровать. — Я хочу, чтобы меня свезли к месту захоронения моих родителей. Я достаточно окрепла, чтобы поехать туда, и не могу сосредоточиться на своем выздоровлении до тех пор, пока не сделаю этого. — Мне не хотелось, чтобы мои слова показались упрямыми и раздраженными, но боюсь, что так оно и было.

— Пожалуйста, — произнес он с акцентом, — скажите, где я могу найти суд?

Доктор Малисоф посмотрел на меня, подумал немного, потом взглянул на Тони. Обменявшись с ним взглядом, доктор слегка кивнул головой.

Она взглянула на него сквозь ободок стеклянного бокала и увидела перед собой рослого и красивого мужчину лет тридцати с небольшим.

— Хорошо, — сказал он. — Еще один день отдыха, а затем мистер Таттертон отдаст соответствующие распоряжения. Но я хочу, чтобы сразу же после этого вас доставили прямо сюда и дали успокоительного, — добавил он, снова взглянув на Тони.

— Спасибо, доктор.

— Суд? — с интересом переспросила она.

— И постарайтесь хорошо есть. Вы поразились бы, узнав, как много энергии требует выздоравливающий организм.

— Ах да, как вы это говорите? Констебль? Как это будет по-английски?

— Я попробую.

— Шериф?

— Через неделю я хочу, Энни, чтобы пальцы на ваших ногах уже двигались и чтобы вы хихикали, когда я буду щекотать ваши пятки. Поняли? — Он покачал своим длинным указательным пальцем правой руки, как отец, наставляющий своего ребенка.

— О, ну конечно, — улыбнулся мужчина, — шериф. Где я могу найти его?

— Да. — Я улыбнулась и легла.

После подробных разъяснений, полученных от барменши, он неторопливо вышел на улицу, в сырой и серый день. Потоки дождя были нескончаемы с самого раннего утра, с той минуты, когда он проснулся в автобусе и увидел, что машина пересекает долину Каска. Мужчина поднял воротник, спрятал обе руки в карманы своего макинтоша и быстро пошел вниз в поисках главной улицы городка.

Он чувствовал себя виноватым оттого, что не приехал сюда раньше. Но у него было столько дел, столько хлопот с его собственными двумя детьми! Он точно знал, что с Фанни и с Холгером произошло что-то ужасное, но до сих пор был просто не в состоянии выехать из Германии. А ведь в последний раз он говорил с Нильсенами около полугода назад! Очень странно, что Холгер выбрал для себя такое отдаленное и труднодоступное место.

Он кивнул и направился к выходу в сопровождении миссис Бродфилд и Тони. Я слышала, как они шептались за дверью и так долго совещались, что мне подумалось, не собираются ли они вернуть меня обратно в больницу. Первым в спальню вернулся Тони. Он сразу подошел к кровати и, взяв меня за руку, покачал головой.

Профессор Вернер пошел еще быстрее, он отчего-то очень разволновался. Нужно поскорее выяснить, что случилось с Нильсенами и с их сыном, думал он. Их успехи были просто феноменальными — пример их сына вдохновлял всех остальных участников четырехстороннего эксперимента. Вернер чувствовал, что с Нильсенами случилось что-то страшное, и одновременно пытался убедить себя, что у них, может быть, все в порядке. Но тогда оставалось непонятным их долгое молчание.

— Я зол на себя, — заявил он, — поскольку чувствую свою вину за неважные результаты твоего осмотра. Я не должен был рассказывать все эти печальные и трагические истории вчера в старых комнатах твоих родителей.

Вернер в раздумье склонил голову. Может быть, все дело в этом городке? Вот у Элкенберга же случилась остановка в его работе, а все из-за бесконечных подсматриваний и советов — иногда вполне невинных, иногда навязчивых. Что-нибудь в этом роде могло случиться и с Нильсенами. Когда живешь в таком захолустье, это невольно меняет направление мыслей, это очень мешает в работе.

Офис шерифа помещался в строении посередине следующего квартала. Вернер быстро прошагал по дорожке, ведущей к дому, затем раскрыл дверь и оказался в большой, хорошо протопленной комнате.

— Не надо винить себя, — заявила я твердо. Теперь я боялась, что они изменили свое мнение об организации молебна на кладбище.

— Да? — спросил шериф, поднимая голову от каких-то бумаг, лежащих перед ним на столе.

— Я хочу узнать у вас об одной семье, — сказал Вернер. — О семье Нильсенов.

— Тони, вы отвезете меня завтра к памятнику?

Шериф Гарри Уилер взглянул прямо в глаза высокому незнакомцу.

Кора гладила брючки Пола, когда зазвенел телефон. Она поставила утюг на гладильную доску, вышла из кухни и сняла трубку с настенного аппарата.

— Конечно. Ведь доктор дал согласие на это. Я отдам распоряжения о молебне прямо сейчас.

— Да? — спросила она.

— Вы пригласите Дрейка и Люка? Я хочу, чтобы они оба были там вместе со мной.

— Кора, это я.

— Я постараюсь. Дрейк должен вернуться из Уиннерроу сегодня вечером к ужину, — ответил он с улыбкой.

Ее лицо побледнело.

— Гарри, случилось что-нибудь?

— Думаю, что у вас не возникнет трудностей отыскать Люка! — сказала я не очень уверенно. И подумала: что, если Люк проводит время с… каким-нибудь новым приятелем? Тогда его не застанет ни телефонный звонок, ни оставленное для него послание, или же он получит его слишком поздно. Я хотела, чтобы он был здесь, я нуждалась в нем. — Дрейк, например, нашел его без особого труда.

Он молчал.

— Я не думаю, что возникнут какие-либо проблемы. Я скажу моему секретарю прямо сейчас, чтобы он занялся этим.

— Гарри?!

— Спасибо, Тони. Спасибо.

— Здесь у меня один человек из Германии.

Он продолжал держать мою руку даже тогда, когда я откинулась на подушку. Я закрыла глаза. Даже это небольшое волнение вызвало во мне чувство слабости и усталости. Мне подумалось, что они, очевидно, были правы, когда говорили о необходимости оберегать меня. Я решила еще немного отдохнуть, но миссис Бродфилд не дала мне поспать.

Кора стояла, не двигаясь, уставясь в настенный календарь, в какое-то число перед ее глазами.

— Пора поднимать ее и готовить к завтраку, — обратилась она к Тони.

— Кора, ты слышишь меня?

Он кивнул и отпустил мою руку.

— Да, — медленно проговорила женщина.

— Я вернусь вскоре после ленча. Желаю тебе доброго утра.

— Я… Я привезу его к нам домой, — сказал Гарри.

Она прикрыла глаза.

Утро прошло, как обычно, за исключением того, что я на этот раз заставила себя съесть весь завтрак. Я не хотела давать повода ни миссис Бродфилд, ни кому-либо другому заявить, что я не могу поехать к памятнику моих родителей на следующий день. Вдруг Тони связался с Люком и он приедет, и окажется, что все отменено? Не состоится и его визит сюда. Сама мысль, что я могу лишиться возможности в последний раз посмотреть на Люка, ввергла меня почти в панику. Я должна была собрать все силы, чтобы успокоиться, прежде чем это заметит миссис Бродфилд.

— Я понимаю, — сказала она и повесила трубку.

После завтрака миссис Бродфилд провела сеанс терапии. Я чувствовала ее пальцы по всей длине своих ног, но не сказала ей ни слова, опасаясь, что каким-либо образом она использует это против меня и тогда будет отменена поминальная служба. Какой бы сильной ни была боль, я терпела ее, сохраняя по возможности безразличное выражение на лице. Остаток утра я пролежала в кровати и смотрела телевизор. Вскоре после ленча, который я тоже съела целиком, пришел Тони.

Повернувшись, женщина тихо подошла к окну. Идет дождь, подумалось ей. Что же, погода очень подходит к предстоящей сцене.

— Вы поговорили с Люком? — сразу спросила я, как только он вошел в мою комнату.

— Нет, но я оставил для него записку в общежитии. Уверен, что он позвонит сегодня позднее или, возможно, появится прямо на поминальной службе. Ее проведет мой старый приятель преподобный Картер. Я назначил ее на два часа.

«Нет! — Это было в самом ее дыхании. — Нет!»

— Но, Тони, вам следует продолжать попытки связаться с Люком! До тех пор, пока это не удастся. Может быть, вы попробуете еще раз? Пожалуйста, Тони, — просила я.

— Если я не свяжусь с ним сам, то попрошу кого-нибудь об этом. Не надо беспокоиться, моя дорогая. Пожалуйста, не расстраивайся из-за этого.

Через какое-то время она раскрыла полные слез синие глаза и стала смотреть на дорогу перед домом. Так и замерла она, припоминая тот день, когда к ней пришел мальчик.

— Хорошо, не буду.

Тони казался на удивление оживленным, видимо, из-за того, что я не уехала из Фартинггейла после его исповеди.

Если бы пожар случился не ночью, а днем, был бы еще какой-то шанс спасти дом. От Даймон Корнерс до них было двадцать две мили, пятнадцать миль по шоссе, а дальше — по плохой земляной дороге, петлявшей среди холмов с перелесками.

— Ты, наверное, беспокоишься о том, что тебе надеть завтра, не так ли? — спросил он, совершенно неправильно истолковав мой озабоченный вид.

К тому же пожар заметили, когда пламя уже вовсю бушевало, да и это произошло случайно.

— Что надеть?

Бернард Клаус и его семья жили неподалеку от них, в пяти милях, на холме, который назывался Скайточ. Клаус поднялся с постели посреди ночи и пошел на кухню выпить воды. Окошко кухни выходило на север, вот почему он увидел языки пламени и яркие отсветы в темноте.

— У тебя не могло бы быть большего выбора, чем сейчас, — сказал он, направившись к шкафу. Он раздвинул дверцы и показал множество платьев. — Здесь их так много, что Хевен не представилось возможности надеть каждое хотя бы по разу. И что самое удивительное, любое из них будет твоего размера! Конечно, — продолжал он, снимая с вешалки одно из платьев, — некоторые были ее любимыми. Я помню, вот это она надевала один раз на похороны. — Тони поднял вверх черное хлопчатобумажное платье с длинными рукавами и длинной юбкой и с нежностью погладил его, как бы видя в нем мою маму. Затем он повернулся ко мне. В его глазах было то же отсутствующее выражение, а сам он был погружен в воспоминания. — Когда она, войдя в церковь, пошла по проходу, все очарованно смотрели на нее, даже преподобный Картер поразился. Я видел, насколько он был удивлен: не ангел ли спустился и вошел в церковь, чтобы присутствовать на его службе? — Тони засмеялся и покачал головой. — Так же как и у ее матери, черный цвет подчеркивал светлый образ Хевен. — Он улыбнулся мне. — Я уверен, что этот цвет так же поступит и с тобой.

— Мой бог! — вскричал он и пулей вылетел из кухни. На ощупь, спотыкаясь, он добрался до телефона в гостиной и стал остервенело крутить диск.

— Я не беспокоюсь о том, как я буду выглядеть, Тони. Я не делаю это для других людей.

— Горит дом Нильсенов! — крикнул он после того, как ему удалось разбудить дежурного в городской управе.

— Да, я знаю, но если ты будешь одета во что-то типа этого платья, то тем самым почтишь память своей матери и своей бабушки. — Он положил платье на мою кровать и отступил назад, его взгляд, как под гипнозом, не отрывался от него. Затем Тони изучающе посмотрел на меня. — Ты знаешь, Энни, если ты покрасишь свои волосы в светло-серебристый цвет, ты будешь копией своей бабушки. — Он быстро посмотрел вокруг и остановил свой взгляд на одной фотографии в серебряной рамке на туалетном столике. — Подожди, я покажу тебе, что я имею в виду. — Он взял фотографию и поднес ее ко мне. — Видишь?

Ночной час, полная неожиданность происшествия и еще несколько случайностей погубили дом Нильсенов. В Даймон Корнерс не было профессиональной пожарной команды. Для тушения пожаров и вообще в случаях общественных потрясений поднимали добровольцев. В самом городке этого было вполне достаточно, но с далекими усадьбами дело обстояло иначе.

На фотографии моя бабушка Ли была приблизительно моего возраста. Я действительно должна была признать, что сходство большое и оно бы усилилось, имей я такие же светлые волосы.

Шериф Уилер собрал несколько человек и повез их тушить пожар в старом грузовичке по тряской лесной дороге, но, когда они добрались до места, спасать было уже нечего. Пока четверо из шести мужчин пытались сбить пламя из брандспойтов, шериф Уилер и его помощник Макс Эдерман обошли дом вокруг.

— Не попробуешь ли ты сделать это? Может быть, просто для того, чтобы немного отвлечься, для забавы, пока прикована к кровати и коляске? Я достал бы лучшего парикмахера, чтобы он прибыл сюда. Что на это скажешь?

Пути внутрь дома не было. Они стояли перед стеной огня, пытаясь рассмотреть в пламени хоть что-нибудь, морщась от яркого света и дыма.

— Покрасить свои волосы в светло-серебристый цвет? Тони, вы это серьезно?

— Они могли, могли уйти, — кричал Макс сорванным на ветру голосом.

— Абсолютно. Серьезнее и быть не может. Представь себе всеобщее удивление, когда они придут навестить тебя.

Шериф Уилер был в ужасе.

— Не знаю. — Я чуть было не рассмеялась, но затем еще раз посмотрела на фотографию бабушки. В ее лице было что-то обворожительное… ее глаза, нос, подбородок так напоминали мою мать и меня! Может быть, поэтому мама красила свои волосы?

— Мальчик, — шептал он, но Макс его не слышал.

— Имеется много фотографий твоей матери, где она тоже со светлыми волосами, — заметил Тони, как бы читая мои мысли. Он принес мне другую фотографию в серебряной рамке. На ней была изображена мама, когда они с моим отцом впервые приехали сюда после своей свадьбы. Они были сняты на частном пляже. Я держала одну фотографию рядом с другой.

Только очень сильный ливень мог бы потушить этот полыхающий старый дом. Все шестеро долго еще ходили вокруг дома с брандспойтами, стараясь тушить хотя бы загоравшиеся ветки деревьев. Их мрачные фигуры бродили по краю сплошной полосы огня, мужчины поливали водой случайные языки пламени.

— Любопытно, не правда ли?

Мальчик нашелся, когда вершины холмов на востоке осветились северным рассветом.

— Да.

Шериф Уилер подошел поближе к горящему дому, стараясь заглянуть в одно из окон, как вдруг в стороне послышался крик. Повернувшись, он побежал вперед, не разбирая дороги, среди стволов высоких деревьев, дальше в чащу леса. Прежде чем он успел всмотреться во что-нибудь, перед ним выросла фигура Тома Полтера. Почтальон, согнувшись, пошатывался от веса Паала Нильсена.

— Когда тебе понадобится парикмахер?

— Где ты нашел его? — спросил Уилер, разглядев ребенка на спине старика.

— Тони, я не говорила, что хочу сделать это. Я не знаю.

— Внизу под холмом, — ответил Полтер. — Он лежал на земле.

— Ты только посмотри, как прекрасно выглядела твоя бабушка со светлыми волосами и твоя мать тоже. Что ты думаешь на этот счет?

Его глаза блестели от возбуждения.

— Он обгорел?

— Я не знаю. Ну, может быть.

— Вся эта терапия, лекарства и одиночество могут быть очень утомительными. — Он посмотрел вокруг. — Позволь мне сделать это, — взмолился он. — Разреши мне нанять парикмахера. Ты почувствуешь себя снова веселой и красивой молодой женщиной, а не инвалидом.

— Не похоже на то. Его пижама цела.

Его воодушевление вызвало у меня улыбку. Да, было бы приятно снова почувствовать себя хорошенькой. Я еще раз взглянула на фотографии. Мне представилось, что, если мои волосы будут такого же цвета, как у моей матери в моем возрасте, я снова буду чувствовать себя ближе к ней. Она выглядела такой счастливой там, на пляже. А моя бабушка Ли с ее какой-то дикой красотой. Светлые волосы так хорошо гармонировали с цветом ее кожи! Но пойдут ли они мне?

— Давай его мне.

— Ну, что ты думаешь? — настаивал Тони, раскачиваясь надо мной, словно стоял на иголках.

Шериф протянул к ребенку свои крепкие руки и увидел два огромных зеленых детских глаза, беспомощно и удивленно глядящих на него.

— Да ты очнулся, — изумился Гарри.

— Ах, Тони, я действительно не знаю. Я никогда не думала о том, чтобы выкрасить свои волосы в другой цвет. Может, получится что-то ужасное.

Мальчик продолжал безмолвно смотреть на него своими блестящими, переливающимися глазами.

— Если это не подойдет тебе, я еще раз позову парикмахера и он восстановит прежний цвет твоих волос.

— Сынок, что с тобой? — спросил Уилер.

— Может быть, после службы, Тони. Мне не хотелось бы сейчас любоваться собой. Спасибо. — Я вернула ему фотографии. Он был разочарован, но с пониманием кивнул головой.

Ему казалось, что он держит на руках статую. Тело мальчика было неподвижным, его чувства точно застыли.

— А что относительно этого платья?

— Дрейк должен привезти мне что-нибудь подходящее. Я включила в список свое собственное черное платье.

— Нужно завернуть его в одеяло, — бросил старику шериф и побежал с ребенком на руках вниз, к машине. Когда он бежал мимо горящего дома, то обратил внимание, как мальчик смотрел на огонь — его лицо оставалось бесстрастным, только то же изумление в широко раскрытых детских глазах.

— Может, ты хотя бы примеришь его?

Я видела, как сильно он этого хотел, да и самой мне стало интересно посмотреть, как я буду в нем выглядеть.

— Шок, — прошептал старый Полтер, и шериф мрачно кивнул.

— Хорошо.

— Я пришлю миссис Бродфилд прямо сейчас, чтобы она помогла тебе. Когда наденешь его, позови меня. — С этими словами он быстро вышел из комнаты, не дав мне возможности сказать хотя бы слово. Я не собиралась примерять это платье в ту же минуту, но Тони выглядел таким возбужденным, как ребенок в рождественское утро. Я не могла лишить его этого удовольствия. Тотчас появилась миссис Бродфилд. У нее был недовольный вид.

Они уложили мальчика на сиденье в машине, завернув в одеяло. Он поднялся и сел. Он молчал. Кофе, которым пытался напоить ребенка Уилер, стекал с детских губ и подбородка. Двое мужчин стояли по сторонам грузовика, а Паал безмолвно смотрел на горящий дом.

— Нет никакой необходимости делать это прямо сейчас, миссис Бродфилд, если вы заняты чем-либо другим.

— Плох он совсем, — сказал Полтер, — говорить не может и даже не плачет.

— Если бы я была занята, меня не было бы здесь.

— Он не обгорел, — задумчиво сказал Уилер. — Как он мог вообще выйти из дому, совершенно не обжегшись?

Она взяла платье с кровати и какое-то время смотрела на него. Затем пожала плечами и подошла ко мне, чтобы помочь снять ночную сорочку и посадить меня в кровати. После того как мы общими усилиями надели на меня платье, сестра помогла мне перебраться в коляску, чтобы я могла посмотреть на себя в громадное зеркало на стене.

— Может, его родители тоже спаслись, — сказал Полтер.

— Тогда где же они теперь?

Поскольку я сидела, было трудно определить, как я выглядела в этом платье, но, во всяком случае, платье не делало меня старше. Я не особенно много занималась своими волосами с того времени, как произошла авария, и теперь, увидев себя не в ночной сорочке, а в платье, поняла, как ужасно я выглядела на самом деле. Мои волосы казались грязными и сальными. Черное платье подчеркивало бледность моего лица и усталость в моих глазах. Я чуть не разразилась слезами, глядя на свое отражение.

Старик покачал головой:

— Плохо дело, Гарри.

Миссис Бродфилд отступила в сторону, сложив руки, и смотрела на меня, как скучающая продавщица в магазине одежды. Помогать надевать мне платье, очевидно, не входило, по ее мнению, в круг обязанностей медицинской сестры. Я не услышала, как вернулся Тони. Он стоял в комнате у самой двери и смотрел. Почувствовав его взгляд на себе, я повернулась к нему. На лице Тони было восхищение и та странная улыбка, которую я видела у него все чаще и чаще последнее время. Миссис Бродфилд не произнесла ни слова. Она просто покинула комнату.

— Лучше уж я отвезу его домой, к моей Корс. — Шериф задумался о чем-то. — Нечего ему сидеть тут и смотреть на все это.

— Мне тоже лучше всего поехать в город, — отозвался Полтер, — ты уж освободи меня, отпусти домой.

— Хорошо.

— О Тони, я так ужасно выгляжу! Я даже не представляла себе насколько. Мои волосы вызывают отвращение. Никто не сказал мне ничего об этом — ни Дрейк, ни вы, ни кто-либо из прислуги.

Уилер сказал всем остальным, что он приедет через час с продуктами и со сменой. Потом Полтер и шериф сели в кабину по сторонам от мальчика. Полтер нажал на газ, грузовик немного покряхтел, потом двинулся с места. Шериф любил эту машину за то, что в ней было тепло, а не за хороший ход.

— Ты прелестна. Твоя красота не может поблекнуть от времени или от болезни. Она бессмертна. Я знал, что платье будет тебе как раз впору. Ты наденешь его, не правда ли?

Дорога медленно петляла среди холмов и наконец вышла к шоссе.

— Я не знаю, Тони. Сейчас я не понравлюсь себе ни в чем, так что это не имеет значения.

Пока горящий дом не скрылся из виду, Паал, обернувшись, смотрел в заднее окошечко на огонь. Затем он медленно повернулся, и одеяло соскользнуло с его худых детских плеч. Том Полтер заботливо закутал ребенка и ласково спросил его:

— Конечно, это будет иметь значение. Я уверен, что твоя мать улыбалась бы сверху и думала, какой красавицей стала ее дочь.

— Тепло тебе так?

— Но мои волосы! — повторила я, подняв прядь растрепанных волос и с отвращением отшвырнув ее обратно.

Молчаливый мальчик окинул Полтера таким взглядом, точно ему никогда раньше не доводилось слышать человеческого голоса.

— Я уже говорил тебе… позволь мне послать за парикмахером прямо сейчас. Посмотри, как скверно ты чувствуешь себя из-за внешнего вида. Я не врач, но знаю, что, если мы плохо думаем о себе, мы не поправляемся. Фактически наше состояние может стать хуже и хуже.

Как только на улице послышался шум мотора, Кора Уилер правой рукой включила плиту, а левой схватила сковородку, и прежде чем шаги ее мужа раздались в прихожей, бекон и оладьи из взбитого теста были уже поджарены, а кофе — готов.

— Гарри!

Каким настойчивым он был! Но все же его слова имели смысл. Делала ли я ошибку, думая о своей внешности в такое время?

Она задохнулась от удивления и жалости, когда увидела ребенка на руках у мужа. Она невольно подалась вперед.

Затем Тони сказал то, что окончательно убедило меня:

— Я думаю, что его нужно срочно уложить в постель, — сказал Гарри своей жене, — я думаю, что у него шок.

— Люк не видел тебя с тех пор, когда ты была еще в больнице. Я уверен, он надеется, что ты выглядишь уже лучше.

Хрупкая женщина, покачнувшись отчего-то, побежала к спальне, в которой раньше спал Дэвид, и распахнула настежь ее дверь. Когда Уилер появился на пороге, она уже расправляла теплые одеяльца, взбивала подушки и даже принесла откуда-то в постель электрическую грелку.

«Люк, — думала я, — окружен сейчас хорошенькими сокурсницами, здоровыми, счастливыми девушками, которые могут ходить, смеяться и шутить с ним. Может быть, он не торопится посетить меня, так как ему трудно видеть меня такой. Я удивлю его, я буду выглядеть лучше, более крепкой, и мне действительно станет лучше».

— Он ранен? — спросила Кора.

— Хорошо, Тони, посылайте за парикмахером, но я еще не говорю, что позволю ему покрасить мои волосы. В настоящее время мне хочется только, чтобы их помыли и уложили в прическу.

— Нет. — Гарри уложил ребенка в кровать.

— Как ты пожелаешь. — Он сделал несколько шагов назад. — Как хорошо это платье сидит на тебе! Ты наденешь его, не правда ли? Ты должна, — сказал он, кивнув головой и напряженно глядя на меня. — Это платье принадлежало твоей матери.

— Мой бедненький, — прошептала она, поправляя одеяло вокруг мальчика и стараясь уложить его поудобнее. — Мой бедный малыш!

Еще раз он произнес магические слова.

Она откинула с его лба двумя пальцами нежные белокурые кудри и склонилась к ребенку, улыбаясь:

— Я надену его, Тони.

— Теперь, мой хороший, нужно спать. Все в порядке, и тебе нужно спать.

— Прекрасно. Ну а теперь меня ждут дела. Этот парикмахер будет здесь, если даже за ним придется мне поехать самому. — Он подошел ко мне ближе. — Спасибо тебе, Энни, за то, что ты дала мне этот шанс после всего рассказанного мною. Ты действительно великодушная и замечательная личность. — Он нежно поцеловал меня в щеку. — Скоро вернусь, — сказал он и быстро ушел.

Уилер стоял рядом с ней и видел семилетнего мальчика, того же самого, которого он недавно нашел в лесу, с тем же удивленным выражением лица. Это выражение нисколько не изменилось с тех пор, как мальчика вынесли из леса.

Шериф повернулся и вышел на кухню. С кухни он позвонил и договорился насчет подмоги, а после этого взялся за оладьи и бекон. Он сам налил кофе себе в чашку и уже пил его, когда Кора вошла в кухню и остановилась напротив него.

Довольно долго я просто сидела в коляске и смотрела на себя в зеркало. Мне вспомнилось, что у мамы в Уиннерроу было несколько черных платьев, одно из них очень походило на это. Может, именно поэтому, глядя в зеркало, у меня возникло чувство, что ее душа соединилась с моей. Я видела ее глаза в своих глазах, улыбка на ее губах стала моей улыбкой. Это было подобно фокусировке фотоаппарата, когда сводятся вместе линии снимаемого объекта, чтобы снимок получился четким и ясным.

— Его родители?.. — начала она.

— Я ничего не знаю, — ответил Уилер. — Нам не удалось войти в дом.

— Но мальчик…

Мое сердце вновь сжалось от боли, стоило мне подумать, что мама уже не подойдет ко мне, как она делала, когда я собиралась на какой-нибудь вечер или в школу, клала руку на мое плечо, гладила волосы, давала мне советы или целовала в щеку. Одевшись в это платье и став еще более похожей на нее, я только острее почувствовала эту мучительную правду.

— Том Полтер нашел его в стороне.

— В стороне… — как эхо повторила Кора.

— Мы не знаем, как он выбрался из дома, — сказал шериф. — Единственное, что о нем известно, — это то, что он теперь здесь.

Откатившись от зеркала, я подъехала к туалетному столику, чтобы взять бумажную салфетку. Вытирая глаза, мельком взглянула на фотографии. Одна из них привлекла мое внимание. На ней в довольно глупой позе была изображена моя мать у конюшни. Может быть, этот снимок делал папа. Но меня заинтересовал Тони, стоявший поодаль. Он смотрел на мою мать совершенно так же, как он только что глядел на меня. И с той же искривленной улыбкой.

Кора молчала. Она выложила ему на тарелку еще горячих оладий и поставила тарелку перед ним. Затем погладила мужа по плечу.

— Ты неважно выглядишь, — заметила она. — Не хочешь ли прилечь?

— Потом, — отозвался Уилер.

Несколько секунд я изучала этот снимок, потом обратилась к другим. Одна из фотографий моей бабушки Ли стояла отдельно. Я поставила ее рядом с фотографией моей матери и сразу поняла, почему они привлекли мое особое внимание. Моя бабушка также стояла около конюшни и в такой же глупой позе. И костюм для верховой езды был точно такой же. Когда эти снимки стояли рядом, то мои мать и бабушка выглядели скорее сестрами.

Она удивилась, пожала плечами и пошла из кухни.

— Там, на сковородке, еще есть горячий бекон, — сказала она.

Он немного помолчал, поводил вилкой по оладье и сказал:

Может быть, поэтому Тони и улыбался так странно. Это могло вызвать улыбку и у меня, но я не улыбнулась.

— Я думаю, что они мертвы, Кора. Пламя было просто адское, пожар все еще продолжался, когда я уезжал оттуда. Мы совсем ничего не смогли для них сделать.

— Ох, бедный мальчик, — вздохнула Кора.

Она стояла на пороге, глядя, как ее муж ест.

— Я попыталась поговорить с ним, — сказала она вдруг, подняв голову, — но он не сказал мне в ответ ни слова.

— И нам он тоже не сказал ни слова, — ответил ей Уилер, — только таращился своими глазищами.

Он уставился в пол, прожевывая кусок.

— Сдается мне, Кора, что он вообще не умеет говорить.

После десяти часов утра начался ливень, и горящий дом залило потоками воды. Остались только почерневшие, коегде дымящиеся руины.

— Собираетесь вы снять это платье или будете носить его весь день? — резко спросила миссис Бродфилд.

Сонный шериф Уилер с красными глазами неподвижно сидел в кабине грузовика, ожидая, пока потоп не схлынет. Потом он глубоко зевнул, открыл дверцу машины и спрыгнул на землю. Он поднял воротник плаща и надвинул свою широкополую шляпу на самые скулы. Шериф прошелся вокруг грузовика и крикнул:

— За мной!

Голос его прозвучал хрипло. Люди повыпрыгивали из кузова и потащились к дому сквозь слякоть и грязь.

Парадная дверь еще стояла на месте. Уилер и его люди обошли ее и вскарабкались на полуразрушенную стену бывшей гостиной дома Нильсенов. Они вошли внутрь через этот пролом, и шериф почувствовал вокруг себя тепло от еще тлеющих потолочных балок и вонючий пар от курящихся бревен, который забивал ему легкие. Кобура на поясе неудобно врезалась ему в живот.

Он перешагнул через несколько полуобгоревших книг, лежащих на ковре, и переплеты хрустнули у него под ногами. Он продолжал идти внутрь холла, стараясь дышать ртом сквозь плотно стиснутые зубы. Дождь лил по его плечам и спине. «Я верю, что они ушли отсюда, — подумал он, — я верю, что Бог помог им уйти отсюда!»

Но нет, они не ушли. Они все еще лежали в своей кровати — больше не люди, обгоревшие дочерна, скрученные вместе, хрупкие. Лицо шерифа Уилера побледнело и передернулось, когда он взглянул на них — на то, что от них осталось.

Я повернулась и увидела, что она стояла в дверях, подперев бока руками. Если ее раздражали приказания Тони, почему она должна проявлять эти свои чувства в отношении ко мне. Не желая больше играть в покорность и беспомощность, я подняла свою голову высоко и горделиво и с вызовом ответила ей:

Один из его людей ткнул мокрой веточкой во что-то на матрасах.

— Конечно, нет. Я его сниму и отложу до завтра.

— Глядите, трубка, — расслышал Уилер его слова сквозь шум дождя, — должно быть, мужчина уснул, а трубка тлела.

Ее глаза расширились от удивления. Мой тон заставил ее убрать свои руки с бедер.

— Принесите сюда какое-нибудь одеяло, — сказал Уилер, — отнесите их в кузов грузовика.

— Прекрасно. В любом случае пора начинать вашу гидротерапию.

Двое из его людей пошли наружу, и он услышал, как они шагают по битому щебню и головешкам.

Миссис Бродфилд направилась в ванную комнату готовить горячую воду. На этот раз вода, казалось, ошпарит меня. Я вскрикнула от боли, но сестра проявила полное безразличие. Между тем моя кожа становилась под водой малиновой. Я выдохнула воздух и попыталась подняться, чтобы выбраться из ванны, но она, нажав на плечи, удерживала меня погруженной в обжигающую воду.

Он был не в состоянии поднять глаза на то, что осталось от профессора Нильсена и его жены Фанни. Это нечто было дьявольской, гротескной усмешкой над прекрасной парой, которую так хорошо запомнил Уилер: высокий, мощный Холгер, спокойный и властный; хрупкая Фанни, с пышной копной каштановых кудрей, нежная, розовощекая…

— Вам надо выработать терпимость к этому, — объяснила сестра после моей вторичной жалобы. Потом включила форсунки, и вода стала пузыриться и разбрызгиваться. Горячие брызги доходили до груди и шеи, отдельные капли ударяли по щекам и как бы кололи их. Она оставила меня, ухватившуюся за края ванны, а сама пошла готовить мазь для массажа.

Шериф резко отвернулся и пошел, спотыкаясь, из комнаты. Солнце почти не проникало сюда, и он то и дело натыкался на рухнувшие балки.

Я смотрела на свои предательские ноги и делала то, что велел мне доктор, — думать об исцелении… исцелении… исцелении. Необходимо было выбраться из этого положения как можно скорее. Уставившись на пальцы ног, я направила все мысли на то, что они должны двигаться. Вдруг я увидела, как вздрогнул большой палец.

— Миссис Бродфилд!

Мальчик — что теперь будет с ним? Вчера Паал впервые покинул свой родной дом, остался без родителей, которые были для него опорой, — Уилер знал об этом очень хорошо. Что же странного, если шок и удивление не сходили с лица мальчика? Но как тогда он узнал о том, что его мать и отец мертвы?

Сестра не пришла на мой зов, полагая, что я просто хочу, чтобы меня вытащили из горячей ванны.

Когда шериф шел через бывшую гостиную, он увидел, что один из его помощников разглядывает полуобгоревшую книжку.

— Миссис Бродфилд, идите посмотреть! — потребовала я. После того как я позвала ее в третий раз, она вернулась.

— Взгляните сюда, — сказал мужчина, протягивая книгу Уилеру.

— Я сказала вам, что вы должны…

Уилер взглянул на обложку, прочитал заглавие: «Неизвестное сознание».

Он напряженно отвернулся.

— Нет-нет. Это мой большой палец на ноге! Большой палец на правой ноге двигался.

— Брось ее! — скомандовал он человеку, выходя из дома длинными, быстрыми шагами. Память о том, как раньше выглядели Нильсены, мучила его, и еще одно не оставляло его в покое.

Как Паал выбрался из горящего дома?

Паал проснулся.

Она посмотрела вниз на воду.

Он долго всматривался в неясные тени, танцующие на потолке. Снаружи шел дождь. Наверное, ветер качал верхушки деревьев за окном, и от этого тени наполняли своими таинственными танцами эту незнакомую комнату. Паал тихо лежал под одеялами в кровати, и холодный воздух входил в его легкие — холодный, если сравнить его с распаленными со сна щеками.

Где же они все-таки? Паал закрыл глаза и постарался ощутить их присутствие. Их точно не было в этом доме. Тогда где же они? Где его отец и мать?

— Подвигайте им еще раз.

Руки моей матери. Паал очистил мысли от всего остального и сосредоточился на этом пусковом символе. Руки появились из тьмы, точно покоясь на черном бархате его сосредоточенности, — светлые, прекрасные руки, такие нежные и теплые, когда они касались его. Эта простая уловка очищала его сознание за считанные секунды.

В его родном доме не было никакой нужды в этом. Его родной дом слышал его и помогал ему: любой предмет в нем, сам воздух этого дома имел власть приносить ясность его мыслям. Вместе с ощущениями Паала менялся его прежний дом, помогая ему сохранить сосредоточенное внимание.

Я попыталась, но ничего не получилось.

Но здесь все обстояло иначе. Он нуждался в особенных усилиях воли, чтобы заставить себя отрешиться и сосредоточиться.

«Итак, я думаю, что каждый ребенок имеет от рождения эту инстинктивную способность». Слова отца вспомнились ему и представились чем-то вроде росистой паутины на пальцах рук матери. Он мысленно снял эту паутину, и руки стали снова свободными. Они медленно разводили тьму его ментального фокуса. Глаза мальчика были прикрыты. Лоб избороздился упрямыми линиями, свидетельствующими о крайней степени сосредоточенности. Стиснутые губы были бескровны. Уровень сознания, точно уровень воды, быстро поднимался.

— Он двигался! Я видела это. Я видела!

Он почувствовал себя в полном порядке, неподвластным ничему извне.

Сестра покачала головой:

Звуки снаружи сплетались в прихотливую путаницу. Он слышал шорох, журчание и стук дождя, пение ветра в воздухе, шум и скрип веток, гудение воздуха на чердаке дома: каждый звук свидетельствовал о каком-то явлении, появлялся и пропадал.

— То, что вы видели, было просто колебание воды. Оно и создало впечатление, что палец якобы двигался.

Чувство обоняния приносило ему множество резких запахов — дерева и шерсти, сырости и пыли, сладкий запах крахмального белья. Его напряженные пальцы ощущали тепло и холод, вес одеяла, нежное, ласкающее прикосновение простыни. Он ощущал во рту вкус холодного воздуха, запах жилья. Все это он чувствовал, не открывая глаз.

— Нет, я видела. Клянусь вам.

Молчание, никакого ответа. До этого ему ни разу еще не приходилось ждать отклика так долго. Обычно они с легкостью и сразу же отвечали ему. Руки его матери были так чисты и близки! В них пульсировала се жизнь.

Не получив никакого ответа, он стал подниматься еще выше. «Этот основной уровень сознания представляет собой величайший феномен». Слова отца. Паал никогда раньше не пытался пробиться сквозь этот основной уровень сознания.

— Угу. Очень хорошо. — Она развернулась на своих каблуках и ушла продолжать готовиться к массажу.

Еще, еще — точно прохладные руки поднимали его в тонкую и разреженную высоту. Он пытался пробиться еще выше, к самым вершинам, сквозь какую-то пелену. Руки разогнали эту пелену. Пелена исчезла.

Ему показалось, что он несется вперед, к черному остову своего родного дома, и дождь блестящими струйками мелькает у его глаз. Он увидел перед собой парадную дверь, все еще стоящую на месте, точно в ожидании его руки. Дом придвинулся. На миг все точно заволоклось какой-то мглой. Ближе, ближе…

Удрученная и обессиленная, я откинула голову назад, закрыла глаза и стала ждать, когда миссис Бродфилд сочтет, что с меня достаточно горячей ванны. Наконец она вернулась и помогла мне выбраться из воды. Моя кожа была такой красной, как если бы я обгорела, случайно уснув на пляже Вирджиния-Бич в июле месяце, и вся я походила на переваренные макароны. Сестра уложила меня на живот на полотенца, расстеленные на кровати. Я закрыла глаза, а ее сильные пальцы задвигались медленными круговыми движениями вниз по телу, начиная с основания шеи и кончая ягодицами.

— Паал, нет!

Услышав голос Тони, я сразу открыла глаза. «Боже мой, — подумалось мне, — я ведь совершенно голая на этой кровати!» Попытка быстро повернуться и натянуть на себя какое-нибудь полотенце не увенчалась успехом, а миссис Бродфилд практически не помогала.

Его тело содрогнулось в кровати. Мозг обдало холодом. Дом внезапно исчез, унося с собой две ужасные черные фигуры, лежащие на…

— Извините, — сказал он. — Я невольно увидел процедуру краешком правого глаза. Проходя мимо, хотел лишь сказать, что парикмахер будет здесь завтра в три часа. Извините еще раз, — повторил он и вышел.

Паал содрогнулся еще раз, неподвижно глядя перед собой, с застывшим, точно маска, лицом. Его сознание вихреобразно вернулось в прежнее состояние. Он запомнил из всего увиденного только одно. Он знал, точно знал, что они как-то вышли из горящего дома, что их там нет. Что они вывели оттуда его, спящего.

— Миссис Бродфилд, почему вы не закрыли мою дверь, когда начали массаж? — потребовала я.

Все равно. Даже если они и сгорели.

— Это меня меньше всего касается.

Вечером стало ясно, что мальчик не умеет разговаривать.

— Но зато совсем небезразлично мне. У меня еще осталась кое-какая скромность, к вашему сведению. Тони — мужчина.

Это было необъяснимо, для этого не существовало никаких видимых причин. Его язык был в порядке, горло выглядело абсолютно здоровым. Уилер сам осмотрел мальчика и убедился в этом. Но Паал молчал.

— Я знаю, кто такой Тони, спасибо. Простите, — спохватилась она через секунду. — В следующий раз я постараюсь закрыть дверь.

— Прошу вас.

— Ничего не поделаешь, так уж оно случилось, — сказал шериф.

Даже после того, как она натерла меня смягчающим кремом и я надела свежую ночную сорочку, моя кожа продолжала зудеть от горячей ванны. Я почувствовала облегчение лишь после короткого сна. Миссис Бродфилд принесла мне сок, а позднее вернулась сказать, что прибыл дамский парикмахер. Едва я успела снова перебраться в коляску, как Тони вошел вместе с высоким худощавым мужчиной с вьющимися светлыми волосами и светлыми, почти незаметными бровями. У него была очень белая кожа и ярко-розовые губы. Я подумала, что любая женщина отдала бы душу за его мягкие зеленые глаза.

Тони представил его просто как Рене и тут же добавил, что он француз. Однако у меня создалось впечатление, что хотя он и имеет французские корни, родился здесь, в Америке. Его акцент был несколько искусственный, скорее, предназначенный для его клиенток. После работы Рене, очевидно, говорил, как любой коренной американец.

Он устало склонил голову вниз. Мальчик уже спал.

— А, мадемуазель. — Он отступил назад и склонил свою голову вначале направо, затем налево, потом покивал ею, как бы раздумывая, что следует сделать с моими волосами. Он наклонился, взял прядь моих волос в свою ладонь и покачал головой. — Густые и très[4] толстые, — заявил он. — Но, увы, неухоженные n’estcepas[5]. — Он повернулся к Тони за подтверждением. Тот кивнул. — Не беспокойтесь, мадемуазель, Рене совершит чудо. За короткое время руки Рене сделают чудеса.

— О чем ты говоришь, Гарри? — спросила Кора, причесывая свои темно-русые волосы перед настольным зеркалом.

— Я хочу только, чтобы их помыли и уложили.

— Немного раньше мы с мисс Франк пытались уговорить Нильсенов отправить мальчика в школу. — Он перебросил свои брюки через спинку кресла. — Но ничего не добились. А теперь мне ясно почему.

Она взглянула на его отражение в зеркале и сказала:

— Может быть, ему сейчас очень плохо, Гарри.