– Хто ж его знает? Может, по вагонам ходит, а может, лежит под кусточком с проломленной головой… Кучерявенький мой… – Бастинда ударилась в слезливость.
Ей было и впрямь жалко расставаться с мальчиком – и деньги шли, да и привыкла… И вот опять без куска хлеба и одна…
Несмотря на всю расторопность эгидовской криминальной службы, Самарину пришлось ждать. Он сидел в кабинете, который Дубинин делил с подтянутой женщиной-аналитиком лет сорока с небольшим. Впрочем, никто специально Дмитрием не интересовался, разве что секретарша предложила чашечку кофе и бутерброд. Это оказалось как нельзя кстати. Только сейчас Самарин понял, что не ел уже очень давно, кажется со вчерашнего дня.
Он сидел за дубининским столом, пытаясь осмыслить все, что произошло за последние дни и часы.
Приходилось думать одновременно по нескольким направлениям. Как там Агнесса. Что даст экспертиза сумки. И главное – как разоблачить Анатолия Жеброва. То, что рассказала Катя Калачева, не давало покоя.
– Ну что, Дмитрий Евгеньевич, – ворвался в кабинет Дубинин, – есть пальчики, есть родимые!
– И что? – Самарин напрягся.
– Обнаружено несколько типов отпечатков, – серьезно начал Осаф Александрович. – Во-первых, принадлежащие самой Сорокиной. Далее пальчики носильщика Сучкова и его сожительницы. Это понятно. Но есть еще два отпечатка, которые не принадлежат ни одному из указанных лиц.
– Муж? Родители?
– И не им. Это также проверялось, не считайте, что я уже впадаю в старческий маразм. Рано хороните, молодой человек. Нет, это не их отпечатки.
Большой и указательный пальцы правой руки. И не на ручке, заметьте, а сбоку.
Человек, которому они принадлежат, аккуратно взял сумку, скорее всего чтобы зашвырнуть в кусты. Так было дело, я полагаю. Мужчина, возможно, крупный. Может быть, не очень высокий, но широкий в кости.
– Не Пуришкевич?
Дубинин поднял брови:
– Вы еще сомневаетесь?
– Я не сомневаюсь. Я просто уточняю факт.
– Нет, эти отпечатки, безусловно, не принадлежат Глебу Пуришкевичу. Но должен разочаровать и вас и себя: чьи они, установить пока не удалось. В картотеке их нет. Что это значит, вы понимаете.
Это означало, что убийца Марины Сорокиной ни разу не задерживался правоохранительными органами.
– Да, найти его будет не так просто.
– Не так. Но по крайней мере теперь можно проверить всех подозреваемых.
– Все Ладожское отделение… Но отпечатки пальцев сотрудников специально не фиксируются. Конечно, когда идет следствие, берут пальчики следственной бригады, но их ведь никуда не отправляют. Разве что где-то в архивах можно что-то найти… Очень трудно все это раскопать…
– Сделаем все возможное, Дмитрий Евгеньевич. Самарин встал, но затем снова сел.
– Кстати, о Сорокиной…
– Как будто все подтверждается…
– Вот, значит, откуда и машина, и квартира. С самим Константином вы не говорили?
Дубинин посуровел:
– Боюсь, что теперь это уже никому не удастся.
Самарин вопросительно взглянул на старого криминалиста.
– Покончил жизнь самоубийством. Выпил бутылку кьянти и вскрыл вены, – проговорил Дубинин скороговоркой. – Оставил предсмертную записку. Вот она, кстати. – Он указал на стол своей соседки по кабинету. – Посмотрите.
Самарин взял в руки лист бумаги, закапанный кровью и свечным парафином.
Неровным, срывающимся почерком было выведено:
Я пью за разоренный дом, За злую жизнь мою, За одиночество вдвоем И за тебя я пью, – За ложь меня предавших губ, За мертвый холод глаз, За то, что мир жесток и груб, За то, что Бог не спас.
– Но это же Ахматова…
– Значит, своих слов не нашлось…
Снова вспомнился Костя Сорокин – такой, каким Дмитрий увидел его в редакции «Домостроя». Так кто же кого обманывал: Костя Марину или она его? Если считать по большому счету?
Выйдя из «Эгиды», Самарин вместо того, чтобы повернуть к троллейбусной остановке, почему-то пошел в сторону «Техноложки». Что-то неотрывно тянуло его обратно на Ладожский вокзал. Неужели Катя Калачева действительно видела Веру?
Девочку, которая якобы сбежала вместе с Митей Шебалиным…
Возможно, она ошиблась, ведь Веру она знала только по описанию.
И все-таки стоило проверить, что за таинственное здание стоит на нейтральной полосе между транспортниками и муниципалами.
Через двадцать минут старший следователь Самарин вышел на станции метро «Ладожская».
Он пересек вокзальную площадь, прошел до конца по платформе и легко спрыгнул на пути. Неспешной походкой он пошел по хрустевшему под ногами гравию и скоро оказался на запасных путях между отцепленными вагонами, стараясь держаться теневой стороны.
Самарин примерно представлял, где могут находиться «Вагон охраны труда» и тому подобные. За ними начиналась сортировка, дальше шел товарный двор.
Вот и стена, отделяющая зону отчуждения от остального-мира. Совершенно глухая, она казалась серой, хотя днем обнаруживала грязно-желтый колер.
Самарин остановился, а затем медленно, стараясь ступать бесшумно, пошел вдоль стены. Вот и та самая брешь, о которой говорила Катя. Да это не пролом, а целые ворота. И тропинка протоптана, – значит, тут похаживают.
Дмитрий сделал шаг и оказался по другую сторону стены. Остановился, прислушался. Вокруг было темно и тихо. Ничья земля оказалась чем-то средним между свалкой и перелеском – темнел проржавевший остов неведомо как очутившегося здесь «жигу-ля», вокруг трепетали на ветру голые тонкие осинки.
В отдалении виднелись развалины неизвестно чего, а дальше высилось более крепкое двухэтажное строение. Самарин снова прислушался. С сортировки доносился обычный железнодорожный шум, который перекрывал голос: «Грузовой состав – на третий путь».
Внезапно ему показалось, что впереди между осинок и березок мелькнул свет.
Кажется, в одном из окон заброшенного здания. А может, примерещилось?
Дмитрий осторожно сделал шаг, второй, третий. Он бесшумно приближался к дому. Земля под ногами была сухой и утоптанной – здесь ходили.
Постепенно он вплотную приблизился к темному окну. Стекло и вправду подозрительно чистое. Молодец, Катька, все разглядела.
Самарин не опасался, что его могут увидеть изнутри: сумерки уже сгустились настолько, что можно считать, настала ночь, да еще пасмурная. Через несколько минут Самарин уже ничего не видел на расстоянии вытянутой руки.
Он замер. Вокруг было безжизненно и темно. Невозможно было представить, что где-то рядом есть живые люди.
Минут через десять помещение за стеклом тускло осветилось, как будто внутри приоткрыли дверь в слабо освещенный коридор. Свет был очень слабым, но показался ярким на фоне абсолютной темноты. Комната осветилась на одно короткое мгновение, но этого было достаточно. Дмитрий понял, что большая часть окна плотно закрыта изнутри чем-то вроде толстой шторы, не пропускающей свет. И только в одном углу штора немного отошла.
Как это иногда бывает, свет мелькнул и снова погас, но в глазах как будто застыло фотографическое изображение комнаты: у двери в коридор виделся силуэт.
Вера? Или другая девочка примерно того же роста.
Совсем рядом в темноте скрипнул гравий. Самарин метнулся к стене и вжался в нее, стараясь слиться с густой тенью. Похоже, его не заметили.
Кто-то приближался – осторожно и медленно. Дмитрий задержал дыхание. На миг воцарилась полная тишина. Затем послышались шаги. Темнота над дорожкой сгустилась, приняв очертания тени. Или это обман зрения?
В глубине дома снова мелькнул слабый свет – опять приоткрыли дверь в коридор. Темнота вокруг чуть рассеялась, и теперь Дмитрий определенно увидел тень человека. Он стоял совсем рядом – в нескольких шагах. Мужчина. Насколько можно понять, среднего роста, коренастый.
Свет в доме мелькнул и погас. Тень растворилась в ночной мгле. И все же Дмитрию показалось, что он когда-то видел этого человека. В фигуре угадывалось что-то знакомое. Кого-то он напомнил, но кого?
Снова скрипнул гравий – тень двинулась. Человек подошел к окну – туда, где только что стоял Самарин. Дмитрий отчетливо услышал вздох. Сам он старался дышать бесшумно.
Тень постояла у окна, видимо ожидая, что внутри снова мелькнет свет. Затем мужчина повернулся. Дмитрию казалось, что он кожей лица чувствует движение воздуха. Незнакомец двигался вдоль стены прямо на него. Самарин сделал шаг назад, еще один…
И тут под ногой предательски хрустнула ветка.
Практически в тот же миг Самарин резко нагнулся, а потому предназначенный ему удар прошел мимо. Врагу понадобился миг, чтобы сориентироваться. Этого мига Дмитрию было достаточно. Следующий удар, нацеленный ниже, снова ушел в пустоту, а через мгновение тень, лишь тяжело выдохнув, упала на землю.
Противник был дюжим мужиком, но специальными приемами не владел. Он, видимо, так до конца и не понял, почему он молотил кулаками пустоту, а сам вдруг оказался лежащим лицом вниз, с заломленной за спиной рукой.
– Что ты тут делаешь? – тихо спросил Самарин.
– Скотина…
Дмитрий вывернул руку сильнее. Противник скрипнул зубами.
– Совсем сломаю. Говори.
– А пошел ты!
Внезапно их осветил луч фонарика. Самарин вгляделся в распластанный на земле профиль. Это был путевой обходчик Гринько.
– Уходим!
Они остановились только далеко за брешью в стене. Пространство между отцепленными вагонами освещал желтоватый фонарь в железной сетке.
– Ты… – только и сказал Самарин.
– А я думал: это кто-то из НИХ… Гринько вынул папиросу и закурил.
– Ты-то как узнал? – спросил Дмитрий.
– Митька сказал. Они замолчали.
Гринько докурил, бросил окурок под ноги и затоптал.
– В тот день, когда приехал в последний раз… Я ведь сюда шел, когда меня сцапали. Помнишь?
– Шел по направлению к товарному двору, – кивнул Самарин.
– Во-во.
– Так это было уже после поджога?
– Пожара…
– Хрен с ним!
– После, конечно. Митька тогда приехал в деревню, прокрался ко мне. «Дядя Коля, они вас хотят в тюрьму посадить». Он и передал эти слова, помните? Ну что вы мне на допросе напоминали.
Придя в себя, Гринько снова стал на «вы» со старшим следователем.
Правильно, ведь Шебалин слышал разговор Самарина с Жебровым. Он происходил в детской комнате в присутствии Мити и Веры Ковалевой.
– И он не остался?
– Нет, – покачал головой Гринько. – Он сказал, что это из-за него Альбина дом спалила. Виноватым себя считал. У него же характер… Я все его звал «ежонок».
– И что он еще говорил?
– Да, считай, ничего. Я не хотел его отпускать, а он сказал: «Все равно убегу». Я ему говорю: «Милиция тебя поймает». А он смеется: «Милиция-то… Она меня не только не поймает, а к делу пристроит». Представьте, он у этого инспектора детской комнаты даже дома был-выносил мусор после циклевки полов.
«Ну Жебров!» – поразился Самарин.
– Я спросил, что он, в слуги заделался? А он: «Нет, есть другие». И ухмыльнулся нехорошо как-то. Я его спросил, где он ночует, а он сказал: «Есть одно место. Только не ищи, не найдешь». Я говорю: «На вокзале, что ли?» Не, говорит, не на вокзале. А смотрит хитро. Вот я и понял, что где-то рядом.
– Ну а потом?
– А потом что? Я его не пускал, хотел в сарае запереть, а он вырвался и тикать. Я за ним… Не догнал…
Они помолчали. Гринько снова закурил.
– Но этот гадюшник нужно накрыть, – решительно сказал он.
– Надо. Но не мы с тобой вдвоем… Они медленно шли вдоль темного ряда отцепленных вагонов. Оба молчали. Все было и так понятно без слов.
– Но этот… у меня получит, – процедил Гринько.
– Не влезай ты в это дело. Оставь на нас.
– На кого на вас-то? Действительно, на кого?
Сам собой вспомнился Дубинин и агентство «Эгида-плюс». Может быть, они?
– Найдется кому этим заняться.
Самарин остановился. Гринько замедлил шаг и тоже встал.
– Поверь, Николай. Не надо ввязываться. Это опасно.
Гринько презрительно хмыкнул.
– Я тебя не пугаю. Просто ты погибнешь, причем зря. Вот это будет обидно.
А он останется на своем месте, жив-здоров.
– Этого не будет.
– Я этого тоже хочу. Но пойми, не дотянуться тебе до него. Руки у тебя коротки.
– А у тебя нет? – снова усмехнулся Гринько. – Ты-то что можешь сделать?
– Я один – ничего. Но другие смогут.
– Посмотрим.
По лицу путевого обходчика пробежала тень.
– Вот тебе мой совет: возвращайся-ка ты в Бабино и выкинь из головы все, что видел.
Гринько ничего не ответил, а Самарин повернулся и зашагал вперед к ярко освещенному Ладожскому вокзалу.
– Эй, погоди! – раздалось сзади. Самарин обернулся.
– Слушай, ты все-таки юридический кончал, – начал Гринько издалека. – Что нужно, чтобы ребенка усыновить? Если он гражданин другой страны?
В подземное переходе под Каменноостровским, как обычно, оглушительно играл саксофон. Рядом с музыкантом на брошенной на цементный пол картонке сидел большой спокойный пес, тут же стоял мальчик. Дмитрий привычно бросил в коробку розовую двухсотку и прошел мимо. Оказавшись на другой стороне бывшего Кировского, он подошел к ряду телефонов-автоматов. К счастью, пара из них работала.
– Вас слушают, – послышался в трубке голос Дубинина.
– Осаф Александрович, это снова Самарин. Мне нужно срочно увидеться с вами. Нет… По телефону не могу. Приехать к вам домой? Разумеется. Прямо сейчас.
Выйдя из будки, Дмитрий, вместо того чтобы повернуть свои стопы к Большой Пушкарской, где располагался его дом, вышел на проезжую часть и, подняв руку, остановил бомбилу на «Таврии».
– Васильевский, улица Кораблестроителей, – бросил он, садясь рядом с водителем.
Разговор с Дубининым вышел не из коротких и не из самых легких. Пришлось излагать все с самого начала – с времен, когда по вокзальному буфету бродил Морис Матонго.
Осаф Александрович слушал внимательно, время от времени перебивая, чтобы задать вопрос или что-то уточнить.
Когда Дмитрий закончил, он вышел позвонить. Самарина на это время препроводили на кухню, где угощали пятью разными вареньями собственного изготовления. Дмитрий дегустировал одно за другим, неизменно нахваливал, хотя, положа руку на сердце, так и не разобрал, чем «пятиминутка» отличается от «витамина».
Наконец появился Осаф. Жена, понимавшая его с полуслова, поднялась, извинилась и отправилась спать.
– Загрузили вы нас работой, – покачал головой Дубинин. – Если так пойдет и дальше, все наше агентство будет работать только на вас.
Самарин так серьезно посмотрел на старого криминалиста, что тот не мог не рассмеяться:
– Да что вы волком смотрите! Шучу я. Вот молодежь пошла, шуток в упор не понимает! Да хорошо, что кто-то проводит за нас следственную работу. Ну да ладно. – Он махнул рукой. – Давайте по порядку. Отпечатки ушли куда следует. В общем, картина такая. Если их обладатель хоть когда-нибудь где-то дактилоскопировался, эта информация у нас будет. Даже если это происходило двадцать лет назад на Чукотке и он был членом следственной бригады;
Но получим мы ее не раньше чем завтра к вечеру. Быстрее не получается.
Самарин кивнул. События последних часов вытеснили поиски маньяка на второй план. Тоже важный, но все-таки второй.
– Теперь о том, что вы обнаружили сегодня. Как я понял, это помещение, где содержатся подростки, которых предполагают в дальнейшем как-то использовать.
Вас засекли. Вы понимаете, что это значит?
Самарин понимал это не хуже самого Дубинина. Это значит, завтра в этом помещении не будет не только ни одного подростка, оно примет совершенно нежилой вид, и даже стекла станут грязными.
Четырнадцать часов, а именно столько длится осенью в Петербурге темное время суток, – достаточное время, чтобы замести какие угодно следы. А подростки окажутся в другом таком же строении. Может быть, пара-тройка из них будет обнаружена в ближайшие дни на путях, в кюветах или подвалах.
– Надо действовать прямо сейчас.
– Я о том же.
Браки, как известно, совершаются на небесах, не важно, какими церемониями они сопровождаются переплетением двух кос в одну, принесением в жертву ягненка или постановкой печатей в паспорте.
Все началось, когда в подземном переходе у Ладожского появилась Зойка с маленькой Ксюшей. Зойке было лет двадцать, а Ксюше лет пять, что не мешало им быть матерью и дочерью.
Промышляли они новым для Ладожского вокзала способом. В городе таких развелось много, но тут Зойка с Ксюшей были первыми. Они не канючили нудными голосами: «Люди добрые…», не сидели, тупо уставившись в одну точку, повесив на шею картонку: «Хочу есть». Они устроились перед старым аквариумом, в котором копошились котята всех цветов и степеней пушистости. Здесь же находилась табличка: «Помогите домашнему приюту».
Дело шло бойко. Просившие на новый протез, на похороны любимого брата и на лечение, погорельцы, беженцы и прочий народ только хлопал глазами, глядя, как щедро подают кошатницам. Куда там! Не проходило дня, чтобы одного-двух котят не купили за пять, десять, а то и за пятнадцать тонн! Недостатка в новых котятах не было – их несли отовсюду.
Сперва погорельцы, собиравшие на новый протез хотели выжить конкуренток из перехода. Они перевернули аквариум с кошками и уже начали обрабатывать Зойку, но Ксюша подняла такой крик, что он долетел до милицейских ушей.
Разбираться явился сам Потапыч. И в результате Зойка не только получила прописку в переходе, но и теплое место в «крысятнике», где ей выделили целый отсек!
– Она же не одна, – важно пояснял Потапыч, – с дитями, – один свой, а сколько зверят!
Теперь Зойка по праву могла говорить о «домашнем приюте для животных».
Глава вокзальных бомжей сам нередко наведывался в «Кошкин дом».
Прошло еще немного времени, и все поняли – Потапыч обзавелся семьей.
Неформальный лидер стоял, почесывая бороду и разглядывая ценники. На «Балтику-1» хватало, но хотелось «троечки», до нее недоставало.
– Пантелеймон Потапович, – услышал он. Много лет он не слышал по отношению к себе такого обращения. Его звали или по отчеству, или «гражданин Верига».
Потому он не без интереса обернулся. Перед ним стоял следак, тот самый, что приносил Зинаиде в буфет оперативку на маньяка.
Ричард Матесон
– Вы меня помните? Старший следователь Самарин. Можно вас на минуту?
Услуги на дом
Потапыч позволил увести себя к стене, долго внимательно слушал, что ему тихо толкует старший следователь, и наконец отрицательно затряс головой.
– Не, не пойдет… – громко сказал он. – Один я еще туда-сюда, с дитем – нет.
– Но, Пантелеймон Потапович… Подумайте, она тоже, может туда попасть…
Было самое начало десятого, когда в брешь в стене, окружавшей сортировку, прошли двое – грузный бомж с всклокоченной бородой вел за руку мелкое существо в лохмотьях, поверх которых был завязан большой клетчатый платок.
Они не спеша вышли на тропинку и направились к темному двухэтажному зданию.
Однажды октябрьским вечером в дверь позвонили.
– Эй, там! – громко крикнул Потапыч (ибо это был он). – Откройте!
Дом ответил тишиной, и бомж, подойдя к запертой двери, замолотил в нее кулаком.
Фрэнк и Сильвия Гассетт только что уселись смотреть телевизор. Фрэнк поставил на стол свой джин с тоником и поднялся. Он вышел в прихожую и открыл дверь.
На этот раз над дверью зажегся яркий фонарь. Он осветил фигуры взрослого и ребенка. По-видимому, их внимательно разглядывали изнутри.
На пороге стояла женщина.
– Девчонку вам привел, – загрохотал Потапыч, – ничейную. Ходила ревела по кассовому залу. Дали бы на бутылочку…
За дверью загрохотали замками, голос крикнул:
— Добрый вечер, — сказала она. — Я представляю «Службу обмена».
«Давай ее сюда!»
– Не, господа хорошие, – покачал головой бомж, кладя руку на плечо девчушке, вцепившейся обеими-руками в полу его вылинявшей куртки. – Вы сначала дайте тысяч десять…
— «Службу обмена»? — Фрэнк вежливо улыбнулся.
– Идите сюда, оба! – приказал голос.
— Да, — сказала женщина. — Мы начинаем экспериментальную программу в вашем районе. Что касается профессиональных услуг…
Потапыч вместе с жавшейся к нему девочкой подошел вплотную к щели, из которой наружу пробивался свет. Дверь широко открылась, чтобы пропустить девочку внутрь.
– А деньги! – Потапыч выставил вперед ногу, мешая захлопнуть дверь.
Их профессия оказалась из числа древнейших. Фрэнк ахнул.
В то же мгновение все вокруг осветилось, как будто шла киносъемка и заработали софиты. Из-за дома, из чахлых кустов – отовсюду появились темные фигуры с прозрачными щитами в руках. В миг Потапыч был отброшен в сторону, дверь распахнута настежь.
Боевики ворвались в дом.
— Вы что, серьезно? — спросил он.
Их было всего шесть человек, но казалось, будто в одиноко стоящее здание вломилась всесокрушающая лавина. Ксюша не успела испугаться – вмиг она оказалась в углу под прикрытием прозрачного пуленепробиваемого щита.
— Абсолютно, — сказала женщина.
В следующий миг молодой охранник, открывший Потапычу дверь, вскрикнул и медленно осел по стене вниз.
— Но… святой боже, вы же не можете… прямо вот так приходить на дом… и… это противозаконно! Я могу потребовать, чтобы вас арестовали!
Группа захвата разделилась: часть бросилась по лестнице наверх, остальные обшаривали фонариками коридор и комнаты первого этажа.
Операция заняла ровно столько времени, сколько и было на нее запланировано: четыре с половиной минуты.
— О, но вы же не станете этого делать, — сказала женщина. Она гордо выкатила обтянутую блузкой грудь.
Кто-то нашел рубильник, и во всех помещениях одновременно вспыхнул свет.
После кромешной темноты сорокаваттные лампочки ослепляли.
— Это почему же? — поинтересовался Фрэнк и закрыл дверь прямо у нее перед носом.
Дверь открылась, и в дом вошел Самарин.
– Все осмотрели, Дмитрий Евгеньевич. – Один из боевиков снял вязаную шапочку с прорезями для глаз, и по его плечам рассыпались рыжеватые волосы.
Если бы здесь сейчас чудом оказалась Агния, она непременно узнала бы в ней ту самую девушку-пантеру, которая встретила ее на даче в Ушкове.
Улов оказался негустым. Шестеро ребят, испуганно жавшихся в углу, и среди них Вера Ковалева, и мертвый охранник, в котором Дмитрий узнал Игоря Власенко.
Он постоял, тяжело дыша. Услышал, как ее шпильки застучали вниз по ступенькам и постепенно затихли.
12 ноября, среда
Фрэнк вернулся в гостиную.
Ветер гнал по пустынной Пушкарской сухие листья и обрывки грязной газеты.
И, только посмотрев на облетевшие деревца сквера на углу улицы Ленина, Дмитрий вспомнил про Чака.
— Просто невероятно, — произнес он.
Бедная псина! Голодный, невыведенный… Как он, наверно, сейчас страдает.
Жаль, что Агнессы нет… Хотя нет, не жаль. Все-таки человек важнее собаки, какой бы любимой эта собака ни была.
Сильвия оторвала взгляд от телевизора.
Дмитрий ускорил шаг, потом бросился бегом. Он прекрасно понимал, что две-три минуты роли не играют, когда собака брошена на сутки, и все-таки не мог заставить себя остановиться.
— А что такое? — спросила она.
Он рывком открыл дверь парадной, лифт вызывать не стал (долго ждать!), а, перепрыгивая через ступеньку, бросился по лестнице наверх.
Между вторым и третьим этажом Дмитрий внезапно остановился.
Он рассказал.
Происходило форменное «не то». Чак молчал. Обычно, уже открывая внизу дверь, Дмитрий слышал приветственный лай, иногда с под-скуливанием – когда он задерживался слишком надолго и пес не просто радовался, но и жаловался. Один раз, когда они с Агнессой слишком поздно возвращались из гостей, они почти от самой Ординарной слышали душераздирающий собачий вой. «Прямо Баскервиль какой-то», – сказала тогда Агния. Подойдя ближе к дому, они убедились, что роль страшилы с болот исполняла их собственная собака. Но сейчас Чак молчал.
— Что?! — От возмущения она поднялась с кресла.
Одновременно возникло странное чувство. Самарин знал, что это такое. Это было чувство опасности. Оно есть у каждого человека, только развито в разной степени. К тому же не все привыкли прислушиваться к нему.
Они секунду постояли, глядя друг на друга. После чего Сильвия подошла к телефону, подняла трубку и набрала номер.
У Дмитрия Самарина чувство опасности было развито средне – то есть значительно лучше, чем у обычного человека. Талантливый спецназовец почувствовал бы неладное еще на подходе к дому. Обычный человек – открыв дверь квартиры. Дмитрий между вторым и третьим этажом.
— Соедините с полицией, — попросила она оператора.
Первая мысль была – что-то случилось с Чаком. Конечно, он не мог умереть от голода и жажды, потому что суток для этого мало. Разве что кома на нервной почве… Когда-то в ветеринарной клинике Дмитрию сказали, что у его собаки (тогда еще щенка редкой породы) слабая нервная система. В полной мере он понял это, когда впервые услышал душераздирающий вой из окон квартиры. И все же… не настолько же слабая нервная система, чтобы пес мог умереть от горя. Хотя кто их, псов, знает…
Или…
— Странное дело, — сказал полицейский, который прибыл спустя несколько минут.
Дмитрий прислушался. На лестнице было тихо. Монотонное жужжание электричества.
Похоже, на лестнице никого не было. Значит, в Квартире? Неужели засада?
— Действительно странное, — задумчиво протянул Фрэнк.
Дмитрий медленно и тихо поднялся на четвертый этаж и подошел к своей двери. Внутри стояла гробовая тишина.
Засада?
— Ладно, что вы собираетесь предпринять? — с нажимом спросила Сильвия.
Дмитрий внимательно осмотрел замочную скважину. Почему-то показалось, что работали отмычкой. Видимых царапин не было, но Самарин знал – имелись мелкие, невидимые. Их наверняка обнаружит экспертиза. Если… Если она будет.
В таких случаях не стоит вынимать ключ и открывать дверь. Пятьдесят на пятьдесят, что сразу после этого – свинец в грудь.
— Прямо сейчас мы едва ли можем что-то сделать, мэм, — пояснил полицейский. — Не за что зацепиться.
Но чувство опасности подсказывало – можешь идти. Там никого нет. Они были, но ушли.
Дмитрий повернул ключ и распахнул дверь. В квартире стояла кромешная темень. Размеренно капала вода из крана на кухне. Тихий, мирный звук. Но он не обманывал. Дмитрий знал: там, впереди, – ужас и смерть.
— Но а как же мое описание… — начал Фрэнк.
Господи, неужели!.. Сердце сжалось в трепещущий комок. Самарин сделал шаг вперед и, протянув руку, щелкнул выключателем. В прихожей Чака не было.
— Мы же не может разъезжать по округе и хватать всех женщин на шпильках и в белых блузках, — сказал полицейский. — Если она вернется, поставьте нас в известность. Может, это просто хулиганит какая-нибудь женская организация.
Дмитрий выждал несколько секунд. Тишину по-прежнему прерывало лишь мерное капание воды. Чувство опасности прошло. Его не было, уже когда он стоял перед дверью квартиры. Это было нечто другое. Что-то случилось. Беда. С кем-то очень близким.
— Может быть и так, — сказал Фрэнк, когда патрульная машина отъезжала от дома.
Дмитрий пошел по квартире, включая свет. Кухня, ванная и туалет, гостиная, спальня Агнессы… Перед дверью в свою спальню он остановился. Она была плотно прикрыта. Дмитрий никогда этого не делал. Он иногда закрывал дверь изнутри, когда хотел послушать радио, чтобы не мешать Агнессе или, наоборот, чтобы не слышать ее музицирования.
— Хорошо бы, — отозвалась Сильвия.
Он никогда не закрывал дверь, когда уходил. Значит, дверь закрыл не он.
— Странное событие произошло вчера вечером, — рассказал Фрэнк, пока подвозил Максвелла на работу.
Осмотр своей спальни он оставил на конец. Случайно ли? Или шестое чувство безошибочно подсказывало – это здесь.
Максвелл хмыкнул.
Самарин решительно толкнул дверь. Темнота пахла. Кровь и смерть. Ошибки быть не могло.
— Ага, к нам она тоже приходила, — сказал он.
Он привычным жестом включил свет. И зажмурился. Но не от яркости стоваттной лампочки под абажуром.
— Правда? — Фрэнк посмотрел, вздрогнув, на смеющегося соседа.
Покрывало на его кровати было откинуто. Прямо посредине белой простыни расплывалось огромное яркое пятно. Кровь. Она вытекала из отрезанной головы золотистого ретривера. Его пасть была закрыта, зубы сжимали пушистый хвост цвета топленых сливок. Рядом валялись отрубленные лапы.
— Ну да, — сказал Максвелл. — По счастью, дверь открыла моя старуха.
«Чак! Милый, любимый Чак! Больше ты никогда не встретишь меня счастливым лаем. Не будешь вертеться под ногами в ожидании прогулки. Не пробежишься перед соседом доберманом. Твой мокрый холодный нос никогда больше не уткнется в мою ладонь».
Фрэнк похолодел.
Следующая мысль была о них. О тех, кто убил его. Не просто убил, а сначала мучил, издевался над бедным животным. Сволочи! Сволочи! Сомнений не было, чьих рук это дело. Пусть не сам Жебров измывался над собакой, пусть даже он спокойно просидел весь вечер перед телевизором, обеспечивая себе железное алиби.
— Мы позвонили в полицию, — сказал он.
– Я знаю – это ты, – сказал Самарин и, только услышав свой голос, понял, что говорит вслух.
Он подошел к кровати и погладил кудлатую голову. Пусть пока лежит. Он уберет ее позже.
— Чего ради? — спросил Максвелл. — Зачем с этим бороться?
Самарин подошел к письменному столу, отпер нижний ящик и вынул табельное оружие.
Фрэнк нахмурил брови.
Уже выходя из квартиры, он подумал: «Хорошо, что нет Агнессы. На месте собаки могла оказаться она».
— Ты хочешь сказать, что не считаешь это хулиганской выходкой какого-нибудь женского клуба?
Самарин хлопнул дверью белой «шестерки». Водитель дал газ и уехал. Мимо прогромыхал трамвай. «В парк, что ли… Транспорт-то уже не ходит…»
— Черт, нет, конечно, — сказал Максвелл, — все по-настоящему. — Он принялся напевать: — Я маленькая шлюшка, Хожу от двери к двери, Хочу я быть полезной, Вы можете мне верить…
Он шел по Московскому проспекту. Дом сто девяносто шесть. Немного промахнулся, придется возвращаться назад. Дмитрий повернулся и зашагал вдоль «сталинского» дома по направлению к башне со звездой. Вот и сто девяносто два.
Не замедляя шага, вошел в просторный двор. И тут же закрыл глаза рукой, ослепленный светом фар, бившим прямо в лицо.
— Это что еще за ерунда? — спросил Фрэнк.
– Самарин! – услышал он собственную фамилию. Дмитрий остановился.
— Слышал на одном мальчишнике, — сказал Максвелл. — Мне кажется, наш город не первый, где они появились.
– Ты-то как узнал? – С ним говорил сам полковник Жебров.
— Господи боже, — пробормотал Фрэнк, бледнея.
Дмитрий подошел ближе. Начальник отделения Ладожского вокзала стоял рядом с милицейской машиной, ослепившей Самарина. Рядом было еще две, но с потушенными фарами.
— А почему бы нет? — спросил Максвелл. — Это всего лишь вопрос времени. С чего им упускать возможность поставлять услуги на дом?
– Мне позвонили, – коротко бросил Самарин прежде, чем Жебров-старший повторил свой вопрос.
— Это же просто омерзительно, — заявил Фрэнк.