Кто-то проник в мою комнату и залил соевым маслом мои книги и пюпитр. После того, как они немного подсохли, я сунул их в мойку и включил ультразвуковую чистилку-сушилку. Я работал новейшими методами. Тот, кто затеял все это дело, как мне кажется, прочитал этот дневник и успел узнать, что Памела не особенно приветствовала «сексуальную связь», которую будто бы поддерживала со мной. Может быть, теперь он прочтет и это.

Работа, само собой разумеется, продолжалась: теория растений и прочее.

Я думал о целях, которые преследовали лица, пославшие мне телеграммы и отважившиеся на мордобитие.

Эти телеграммы — простые компьютерные тексты, и пославший телеграмму сначала должен был закодировать их в кристалле. Кристалл изымается. Если его не использовали снова для других целей, легко обнаружить, кто последний использовал его.

Теоретически все очень просто. Однако трудность в том, что для выяснения нужно обследовать пять или шесть компьютерных центров и каждый из нескольких тысяч кристаллов, находящихся там; к тому же, совсем не трудно стереть этот текст и закодировать на этом кристалле что-нибудь другое, если первоначальный текст больше не нужен.

Я задумался о том, как мне подстроить ловушку, не используя в качестве приманки Памелу. Для этого мой мозг оказался недостаточно развитым, вернее, ему недоставало информации. Четем же в этом отношении был продувной бестией, и у него было гораздо больше информации, поэтому я подумал попросить его помочь мне. Но он, к сожалению, уже улетел. Он находился на пути к Марсу. Тогда я решил обратиться к Бомонту.

За бутылкой вина в общей комнате его общежития мы набросали план. Он знал большинство мутантов, состоящих в Союзе, и знал также, кто из них придерживался экстремистских взглядов. Мы решили, что он посетит соответствующих лиц и сообщит о результатах мне или Памеле. Кто-нибудь должен проявить интерес к тому, чем занимается Бомонт, потому что, по его мнению, мутанты ищут друг друга л симпатизируют друг другу. И тут, в университете, я, четко выраженный мутант, подаю ужасно дурной пример… Можно ли ждать, что он отреагирует по-другому?

Бомонт сказал, что он должен начать немедленно и сообщит мне, как только получит первые результаты.

8 мая. Загадки больше не существует.

Бомонт сегодня утром по телефону сообщил мне, что разыскал того, кто затеял борьбу против меня. Как он мне сообщил, это был некто, кого я знал — речь шла о подстрекателе, который уже около года был исключен из студентов. Он видел меня только на редких встречах в клубе. Сегодня мы все трое должны встретиться в восемь часов под навесом стадиона.

Я ответил ему, что такая идея мне не нравится. На меня все же совершили нападение двое, и за всем этим могли последовать еще большие осложнения. Я слишком слаб, чтобы защитить себя, если начнется выяснение отношений, а опасные спортивные снаряды там есть повсюду. Я просто хотел вызвать полицию, чтобы она задержала моего противника. Но Бомонт считал, что без доказательств наши показания обратятся против нас самих, или полицейские не обратят на них никакого внимания, так как заявления сделали студенты.

Он сказал, что может раздобыть станнер, чтобы помешать нападению, и кроме того, он захватит с собой записывающее устройство, чтобы зарегистрировать все угрозы, если этот тип проявит какуюлибо активность. Я лично надеялся, что он ее не проявит.

Бомонт подготовил рукопись, в которой было записано все, что я хочу сказать тому, другому. Мысли звучали безобидно, но, если их истолковать по-другому, они могут вызвать нечто вроде короткого замыкания. Бомонт сам хотел пойти вперед и первым оказаться около моего противника. Я согласился, с одной оговоркой: нужно было смягчить некоторые выражения в тексте монолога.

Как всегда я пошел на утреннюю лекцию, но никак не мог сосредоточиться на сути предмета. Могло произойти все, что угодно. В это время года спортивными сооружениями пользовались в конце. недели, и я не был уверен в том, смогу ли я достаточно быстро вернуться в какое-нибудь здание в том случае, если с меня, как и в тот раз, сорвут дыхательную маску. Не было никакой гарантии того, что человек в одиночку сможет справиться с такими трудностями. Я больше, чем когда-либо, стал задумываться о том, каким нервным я стал. В конце концов, после обеда я пошел в полицию.

На шефа полиции мое сообщение, казалось, не произвело никакого впечатления. Он считал, что все это злая шутка, которую сыграли с новичком, вступающим в клуб. Он знал Бомонта и считал, что все это его проделки. Инициаторы инцидента воспользовались моими преувеличенными эмоциями.

Я возразил, что они нанесли мне безобразную рану. Но он ответил, что я никогда не подвергался серьезной опасности меня ударили просто для того, чтобы нанести легкую безобидную царапину. В противном случае она не была бы столь легкой, меня просто задушили бы.

Кроме того, он сомневался, чтобы в восемь часов кто-то мог оказаться там, потому что большинство движущихся дорожек, ведущих к тавернам и салонам наркотиков, находятся вне того района, а люди направляются туда, чтобы утолить гнев или боль. Он посмотрел на часы и сказал, что я не должен приходить к нему после обеда. В конце концов он пообещал, что постарается выделить мне одного человека, который проводит меня до условленного места встречи.

Через некоторое время меня охватило жуткое подозрение, что шеф полиции мог быть связан с напавшими на меня и что я оказался в самом центре заговора, направленного против мутантов. Тогда мое посещение полиции поставит меня и Бомонта, в еще более опасное положение.

На протяжении всего дня я пытался связаться с ним, чтобы сообщить, какой оборот приняло это дело, но Бомонта не было дома. После долгой внутренней борьбы я, около семи часов, отправился на стадион. Я не хотел, чтобы Памела обвинила меня в трусости. По пути я зашел в оружейный магазин и купил самый большой складной нож, который там нашелся. Я с самого детства ни с кем не дрался. Нужно ли будет использовать оружие, я не знал. Буду ли я в состоянии сдержать свои нервы, я тоже не знал. Голова у меня была ясной. Но и тяжесть ножа не успокоила меня.

Как и тогда, это случилось очень быстро. Я сошел с дорожки и увидел Бомонта, стоящего под навесом. Он беседовал с каким-то мужчиной. Я приблизился к ним, а затем стал ждать, когда Бомонт начнет свою игру. Когда я подошел ближе, они внезапно прекратили беседу и Бомонт вдруг истерически расхохотался. Другой, мускулистый пожилой человек, ростом даже ниже меня — возможно, самый низенький землянин из всех, кого я когда-либо видел — также засмеялся и вынул из карман куртки короткую деревянную палку.

Я вытащил нож из футляра и ногтем большого пальца отчаянно пытался нащупать углубление. Тут все еще смеющийся Бомонт вытащил станнер и выстрелил в меня.

Выстрел причинил мне адскую боль. Станнер глушит идущие от мозга и к мозгу нервные сигналы, которые управляют моторными функциями. Побочным эффектом является ощущение, словно все тело пронизывают тысячи маленьких иголок. Корчась, словно в приступе эпилепсии, я повалился на землю. Я упал лицом вниз и ничего не видел. Я слышал, как Бомонт сказал своему спутнику, что он поработает ножом, чтобы все выглядело естественно.

Это были долгие мучительные секунды. Внезапно меня схватили, перевернули, я ждал первого удара ножом. Но увидел я прямо над собой лицо шефа полиции.

Он опрыскал меня аэрозолем, чтобы успокоить боль, и сказал, что сейчас его люди доставят меня в больницу к «лучшему доктору», который мигом вылечит паралич. Он сказал, что решился использовать меня как подсадную утку и что один из его людей всю вторую половину дня находился неподалеку отсюда, ожидая Бомонта и его друга, которые уже подозревались в подобном.

Оба они лежали на земле так же жалко дрожа, как и я. Большой полицейский глайдер повис над строениями, и из него спустились два человека с носилками. Сначала они уложили на них обоих преступников. Когда меня тоже закрепили на носилках, их уже допрашивал шеф полиции, очевидно, применив гипнотические средства. Сначала он допросил Бомонта, потом его шефа. Его признания, несвязные, словно детский лепет, перемежающиеся ругательствами, гласили, что Бомонт уже многие месяцы пытался добиться внимания Памелы — для этого он использовал другие слова и, по его мнению, был уже близок к успеху, когда внезапно появился я. Я был эгоистичным ребенком, внеземлянином и соперником, который оттеснил его, как он думал.

Шеф полиции продолжил допрос, в результате чего установил, что Бомонт год назад перенес нервный срыв и после отчисления из университета находился на лечении. Он совершил несколько других актов насилия, и было также установлено, что он страдал психическим заболеванием, о котором было известно и ему самому. Но не решался на открытое лечение, потому что верил, что его болезнь как-то связана с его гениальностью. Он верил в то, что он гений, и не хотел постороннего вмешательства. Я же был уверен, что любое вмешательство в его психику может принести только пользу, но благоразумно держал это мнение при себе.

Лечение в больнице заняло всего несколько минут. Я договорился с шефом полиции о том, чтобы встретиться с ним на следующее утро, подать жалобу в суд и дать свидетельские показания. Потом я нашел телефон и позвонил Памеле.

Она с интересом все выслушала, но ни в коей мере не удивилась разоблачению Бомонта. Я рассказал ей все до мельчайших подробностей, после чего мы обсудили еще несколько вопросов. Наконец, я спросил ее, когда мы увидимся. Она с некоторой порывистостью ответила, что афера Бомонта вообще ничего не изменила, что я знаю о женщинах очень мало и лучше больше ни о чем ее не спрашивать. Мы можем и дальше оставаться друзьями, но это все интеллектуальные и чисто платонические отношения.

Когда я пишу эти строки, я думаю о том, что она мне сказала. Теперь я знаю о женщинах намного больше, чем знал несколько месяцев назад. И еще больше о ревности.

9 мая. Сегодня я начал читать книгу о кристаллоскульптуре и пьезоэлектричестве.



Пер. с англ. И. Горачина

Том Годвин

ЗОВ ДАЛЕКИХ ПЛАНЕТ

«…дружелюбная улыбка скрывает стиснутые зубы и грозный рык. С одной стороны, недооценка в реакциях внеземных созданий может оказаться фатальной, с другой — причинять им вред можно только в целях необходимой обороны.

Но доверяться им нельзя ни при каких обстоятельствах».

— Из руководства для экипажей исследовательских кораблей.

Он сидел в центральном посту корабля и прислушивался. Собственно, слушать было нечего, но тишина стояла беспокойная, зловещая, словно перед грозой. Обычно в динамиках бились самые различные звуки, доносившиеся из ближнего селения. Всего шесть часов назад он сидел у корабля с Фрууном, одним из местных, пытаясь суммировать свои познания в здешнем языке.

При ярком освещении центрального поста экран казался черным, хотя снаружи был полдень. Плотная атмосфера скрывала тусклое красное солнце, и для человеческого глаза местный день был глубокими сумерками.

Он включил мощное забортное освещение, и экран озарился, показывая пустые проплешины между рощами пурпурных деревьев. Он автоматически отметил, что цвет деревьев слегка изменился с того времени, как он прилетел сюда.

Селение скрывалось за деревьями, но на опушке различалось какое-то движение. Большего он разобрать не смог. Совсем недавно там проходила оживленная дорога.

Местные в чем-то превосходили человека, и это, судя по горькому опыту контактов, не сулило ничего хорошего. Их язык казался легким, но он так и не смог ему научиться, и это тоже тревожило.

Вдруг он почувствовал, что за спиной кто-то есть. Он положил руку на бластер — последнее время он не расставался с оружием — и резко обернулся.

Никого не было. Пусто. В центральном посту просто негде прятаться, к тому же и дверь задраена наглухо, а кнопка замка — под рукой. И рядом с кораблем — тоже никого.

Неприятное чувство понемногу проходило. Такое за последние шесть дней бывало сотни раз. И во сне он чувствовал, будто кто-то стоит рядом и нашептывает прямо в мозг. Образы сна были безликими, бесформенными, совершенно неземными. Даже в постели он не выпускал из руки бластер.

Но на корабле никого не было — он облазил все помещения, ощупал все дважды и ничего не нашел. Может быть, это штучка аборигенов, но тогда… Если у местных были телепатические способности, зачем же Фууну было биться лбом о стену, пытаясь освоить обоюдно непостижимые формы общения?

Было и второе объяснение, но ему не хотелось верить. Что, если он идет по стопам Уилла Гаррета, который после смерти брата-близнеца сошел с ума и направил свой корабль в недра ближайшей звезды?

Он глянул на соседнее кресло, кресло Джонни, которое теперь навсегда опустело, и вернулся мыслями в горькое прошлое. Как ошибался Совет Изыскателей, полагая, что близнецы — лучший экипаж для пожизненного полета! Ведь близнецы так тесно связаны друг с другом, что вслед за одним умирает и второй.

Тысячу световых лет они прошли рядом. Открыв эту планету, он назвал ее «Мир Джонни». Конечно, он никогда не позволил бы Джонни идти в горы одному, но тот так хотел сфотографировать тигроподобного зверя, которого они прозвали пещерной кошкой. Несмотря на свою пугающую внешность, звери казались безобидными и даже пугливыми.

— Я возьму для них мешок еды; может, она им понравится, сказал тогда Джонни. — Попытаюсь сделать пару приличных снимков.

А через десять минут он услышал вдалеке пальбу из бластера и побежал к горам, заранее зная, что не успеет. Сначала он нашел трупы двух пещерных кошек, а потом, у подножия крутой скалы тело Джонни со свернутой шеей. Рядом валялся разодранный мешок, вокруг — куски пищи.

На следующий день он похоронил Джонни. Холодный ветер плакал вместе с ним, когда он складывал заиндевелые камни — памятник, который увидят только дикие звери.

Высокий чистый звон прервал воспоминания. Над гиперпространственным коммуникатором зажглось оранжевое сияние — это вызывал Совет.

Он нажал кнопку и сказал:

— Пол Джеймсон, исследовательский корабль номер один.

— Ты давно не докладывал, — донесся знакомый голос Брендера. — У тебя все в порядке?

— Так себе, — ответил Пол. — Я собирался доложить завтра.

— Выкладывай самое важное.

— Аборигены, если не считать короткого бурого меха, по всем признакам — гуманоиды. Но есть несколько важных отличий: тело у них холодное, как, впрочем, и климат, и они видят в диапазоне от видимого красного до инфракрасного. Они берегут глаза от яркого света, жары, горячей воды. Например, мои бортовые огни слепят их.

— Какой у них уровень развития?

— Довольно высокий, но по всем статьям отличный от нашего. К примеру, энергию для машин они получают химическим путем, но при этом не выделяются ни пары, ни тепло, ни продукты сгорания.

— Это, то самое, что мы искали — мир с иными путями развития. Ты должен узнать как можно больше. Как у тебя с местным языком?

— На нуле, — и он рассказал Брендеру, какая тишина стоит вокруг. — Даже если Фруун явится снова, я не смогу узнать, правду он говорит или лжет. Я заучил несколько слов, но у каждого столько значений, что разобраться невозможно.

— Понятно, — ответил Брендер. — Переменные несвязанные значения, неуловимые нюансы, отсутствие разделения между словами, что хуже всего… Да, братьев Зингеров с восьмого корабля больше нет. Мы вызывали, но они не отвечают.

— Зингеры погибли?! — воскликнул Пол. — Боже мои! Ведь только месяц назад убили братьев Рамон…

— …и при точно таких же обстоятельствах, — сказал Брендер. — Они никак не могли вдолбить аборигенам, что пришли с миром. Неясные подозрения местных перешли в отчетливую враждебность. Под конец Зингеры сообщили, что обе стороны подозревают друг друга, обе хорошо вооружены, и что им приходится все время быть настороже. Они не расставались с оружием, но местным удалось-таки как-то обмануть их — последний рапорт пришел четыре месяца назад.

Брендер помолчал и добавил:

— Это уже девятый корабль из пятнадцати.

Пол не ответил обоим и так было ясно, что это похоже на конец Программы.

Всего три года назад пятнадцать великолепно оборудованных кораблей стартовали во имя галактической экспансии Земли. Это был ответ человечества на зов далеких планет, поиск собратьев по разуму. Конечный пункт Программы гласил: «Накапливать информацию и устанавливать контакты со всеми разумными жителями Галактики». Величайшее достижение землян, трехступенчатый гиперпространственный двигатель, позволял достичь любой звездной системы.

И вот девять кораблей пропали, девятнадцать человек из тридцати — погибли.

— …этот чертов языковой барьер, — сказал Брендер, кончая разговор. — Из-за него мы теряем корабли и ничего не можем поделать. Это — главная помеха…

Пол походил взад-вперед по рубке, представляя, как он поднимет корабль с проклятой планеты, похожей на могилу, и умчится в звездные дали. Без Джонни… Скорее бы!

Словно призрак коснулся его сознания — беспокойная, мучительная тоска. Он знал, что сзади никого нет, но все равно обернулся. Он был один, но чувствовал, будто кто-то внимательно оглядывает его. И тут он испугался всерьез…

Что еще выдаст мозг на первой стадии безумия?

Через десять минут явились аборигены.

На экране появилась машина с химическим приводом, в ней сидели четверо местных. Пятый лежал на полу, по-видимому, раненый.

Машина остановилась перед воздушным шлюзом, и Пол узнал лежавшего. Это был Фруун, тот самый, с кем он занимался языком.

Местные ждали. У них что-то случилось — об этом говорили суровые лица и оружие на поясах.

Фруун что-то бормотал в беспамятстве. Бурая шерсть его вылезла. Судя по всему, он умирал. Пол вышел из корабля.

Старший из местных спросил высоким голосом, указывая на Фрууна:

— Ко риигар фиин но-дран?!

Пол знал только слово «ко», оно означало «ты», означало «вчера» и много чего еще. В целом же вопрос был совершенно непонятен.

Он подвинул руку поближе к бластеру, а старший заговорил снова. Быстрая тирада закончилась резким, требовательным «кресон!»

Это означало «сейчас» или «очень быстро», остальные слова были незнакомы. Аборигены ждали. Он молчал, и их лица все больше ожесточались.

Он попытался объяснить, что не виноват в болезни Фрууна, но тут увидел ветку, застрявшую в сочленениях машины. Она была темно-пурпурной, а вся листва вокруг корабля посерела. Он, и никто другой, был виноват в болезни Фрууна.

Холодные лампы забортного освещения, под которыми они с Фрууном сидели несколько дней кряду, излучали ультрафиолет, смертельный для всего живого в этом мире.

Фруун умирал от лучевой болезни.

Пол обязан был предусмотреть это. Ничего этого не случилось бы, прими он предложение Фрууна заниматься в селении. Можно было бы захватить с собой безвредные гальванические светильники… Но он отказался, опасаясь ловушки.

Но все это было не страшно — корабельный комплекс нейтрализации излучений и регенерационная камера за несколько часов поставят Фрууна на ноги.

Он обернулся к старшему, показал на умирающего, потом на шлюзовую камеру.

— Идите туда, — сказал он на местном языке.

— Брон! — ответил старший.

Это был категорический отказ, и по лицу чужака было видно, что он не уступит.

Пять минут кряду он убеждал перенести Фрууна в корабль, а подозрения местных только крепли от этого. Он никак не мог объяснить, зачем это нужно, и в конце-концов решил как-нибудь отвязаться от этих четверых, а потом забрать Фрууна. На корабле было парализующее оружие, оно не причинило бы им особого вреда.

Он шагнул к кораблю и сказал:

— Фесвин илт п к’ла — я возвращаюсь.

Вместо ответа они схватились за оружие. Старший что-то крикнул. Он среагировал быстрее — бластер был уже в руке, когда местные вытащили свое оружие едва наполовину.

— Брон! — предупреждающе крикнул он.

Они застыли. Пол, пятясь, вошел в шлюзовую камеру, чужаки напряженно следили за ним. Оступись он — и все будет кончено. Он не опускал бластера, пока не закрылся люк.

Он был уверен, что они будут ждать, и знал, что не сможет договориться с ними.

Немного погодя он открыл люк и никого не увидел. Зато неподалеку от шлюза со страшным грохотом взорвалась ракета. Он тут же ударил по кнопке герметизации — люк закрылся прежде, чем в него ударили еще три ракеты.

«Началось», — подумал он.

Он отложил парализующий пистолет, парализовать было некого. Теперь он мог спасти Фрууна только ценой жизни его соплеменников. Конечно, можно было поднять корабль и оставить Фрууна на произвол судьбы, но это только укрепит в аборигенах страх и ненависть. И всех землян, которые прилетят следом за ним, здесь будут бояться и ненавидеть.

Программа не предусматривала создания империи, но корабли были хорошо защищены. Бортовое вооружение могло уничтожить весь этот мир, но не могло предотвратить столкновение.

Не пройдет и трех лет — и все корабли исчезнут, все исследователи погибнут.

Тут он впервые ощутил полную безнадежность. Когда Джонни был рядом, все было совсем по-другому. Если дела шли паршиво, он говорил: «Что-нибудь придумаем, Пол».

Внезапно он всем своим существом почувствовал, что Джонни где-то здесь, рядом. Его смерть представлялась теперь дурным сном. Он совершенно точно знал, что брат в центральном посту.

Какая-то часть его разума противилась иллюзии, но он ничего не хотел знать. Со всех ног, спотыкаясь, он рванулся к подъемнику. Джонни ждал его. Живой. Живой!

— Джонни! — крикнул он, вбегая в рубку.

У пульта шевели лось что-то черное и чужое, величиной с человека, но на четырех ногах. На кошачьей морде светились желтые глаза.

Пещерная кошка, вроде тех, что погубили Джонни.

Пол почувствовал страшное разочарование. Джонни не было. Он умер.

Как во сне он выхватил бластер. Кошка ударила лапой по тумблеру внутреннего освещения, и в рубке стало непроглядно тем но.

Он выстрелил туда, где видел кошку, потом еще раз. Голубое пламя выхватило разрезанную стальную дверь.

— Я не там, где ты полагаешь.

Эти слова совершенно ясно прозвучали у него в мозгу, хотя направления звука он не засек. Он задержал дыхание, пытаясь услышать шорох мягких смертоносных лап. Мозг автоматически анализировал ситуацию.

У пещерной кошки, помимо высокого интеллекта, были телепатические способности. Все время она была здесь и готовилась вместе со своими родичами захватить корабль. Чтобы облегчить себе задачу, они убили Джонни. А он сам останется в живых лишь до тех пор, пока кошки не научатся управлять кораблем.

— Ты не прав.

И снова он не смог определить направление. Удивительно, почему эта тварь не подкараулила его у шлюза.

— Ты должен был увидеть меня, иначе ты не поверил бы, что я существую. А свет я выключил, чтобы ты не убил меня, и я мог бы спокойно говорить. Это я внушил тебе, что твой брат здесь… — существо помолчало. — Прости меня. Я должен был найти другой способ.

Пол сунул бластер в кобуру, хотя со стороны штурманского пульта донесся явственный шорох.

— Мы не хотели убивать твоего брата.

Он не поверил и про молчал.

— Когда мы установили с ним телепатический контакт, он выхватил оружие и выстрелил. Он был убежден, что мы только прикидываемся безобидными тварями, а на самом деле хотим обезоружить его и убить. У нас не было времени объяснить ему все, а он не доверял нам. Потом он выстрелил еще раз. Тогда один из нас прыгнул, чтобы выбить у него оружие, но не рассчитал прыжка и сбросил его со скалы.

Пол снова промолчал.

— Мы не хотели убивать твоего брата, — пришла телепатема. — Но ты тоже не веришь нам.

— Да, не верю, — сказал он, наконец. — Вы слишком похожи на кошек, а они безошибочно оценивают расстояние. И вы чего-то хотите от меня, прежде чем убить. Так?

— Я хочу рассказать тебе о нашей расе. Мы называем себя Варн, по крайней мере, именно так это выражается в звуках. Мы — очень старая раса. Давным-давно мы жили под открытым небом, но климат вдруг резко изменился, и мы были вынуждены уйти в пещеры. Там было темно, и у нас обострились обоняние и чувствительность к нюансам температуры. Так мы могли различать объекты. В пещерах были растения, так что пищей мы были обеспечены.

Телепатическая способность издревле присуща нашей расе. В пещерах она достигла совершенства. Вместе с ней развился и наш разум. Наши неуклюжие лапы не могли построить приборов, и единственным инструментом познания остался наш мозг. Наконец мы смогли покинуть пещеры, но это нам почти ничего не дало. Ресурсы планеты были истощены, остались лишь камни и чахлая трава на равнинах. И мы обратили свои надежды на звезды, мы знали, что это — другие солнца. Наше собственное солнце каждую зиму становится далекой звездой. Мы хотели знать о них побольше, но могли только смотреть на них, словно дикие звери. Мы тянулись к знаниям, но наступал закат нашей расы. Планета была для нас тюрьмой, мы вымирали, и нам не было спасения. Но вот прилетел ты, и с тобой пришла надежда на освобождение. Мы просим тебя взять на твою планету одного из нас, чтобы он договорился с вашей расой. Здешние люди видят в нас только животных, годных лишь на меховую одежду — ведь мы живем в пещерах и не имеем орудий и техники. У тебя есть смертоносное оружие, и мы не знаем, как ты отнесешься к тому, что мы разумны и владеем телепатией. У нас очень строгий кодекс чести; он не позволяет вторгаться к кому-либо против воли, но разве ты поверишь этому?

Землянин ничего не ответил.

— Смерть твоего брата спутала наши планы. Ты собрался улетать, и у нас не оставалось времени узнать тебя получше. Поэтому я пробрался на корабль в надежде, что ты поверишь мне. Кстати, Фруун не умрет, если я помогу тебе объясниться с его соплеменниками.

— А чего ты вообще хочешь? Зачем я тебе?

— Я пытаюсь доказать, что люди должны доверять варнам. Вы исследуете Галактику. Так поделитесь знаниями с варнами… У вас есть корабли, у нас — телепатия. Наши расы смогут достичь цели только вместе.

Землянин не мог понять, правда это или ложь. Наконец, решил, что правда.

— Ваша главная цель… Ты сплоховал, рассказав мне о ней… О цели.

— Я знаю, о чем ты думаешь. Как мне доказать, что ты ошибаешься?

Не было способа доказать, что землянин неправ, что варны искренни и чужды предательству. А сотрудничество могло превратить землян в рабов.

Варн заговорил снова:

— Так ты не веришь мне?

— Я был бы наивным идиотом, если бы поверил.

— Надо быстрее кончать, а то Фруун умрет. Так вот, мне нечем доказать свою искренность. Я включу свет, и ты сможешь убить меня.

Варн рисковал своей жизнью, землянин — Программой и судьбой своей расы. Он был готов прекратить эту игру, едва от штурманского пульта донесется хоть шорох…

— Я все время был рядом с тобой.

Мягкая лапа тронула его лицо, когти прошли совсем близко от горла.

Он резко повернулся и выстрелил. Варн успел скрыться, и пламя бластера лишь опалило пол. Зажегся свет и он, проморгавшись, увидел варна.

Тот стоял у главного пульта и в упор рассматривал землянина большими желтыми глазами. Землянин поднял бластер, палец лег на спуск. Варн спокойно стоял, даже не пытаясь скрыться. Глаза его смотрели не только на землянина, но и словно сквозь него, будто видели что-то за пределами рубки. Пол в душе надеялся на контакт с этим созданием из Мира Джонни, он поставил на карту слишком много… и проиграл.

Варн не боялся и не просил пощады. Убить его сейчас было бы жестоко и глупо. Это всегда успеется, а пока — надо спасать Фрууна.

Землянин повел дулом бластера и сказал:

— Иди к шлюзу.

— А потом ты убьешь меня?

— Иди! — рявкнул землянин.

Варн промолчал и покорно поры сил по коридору.

Пол стоял в открытом шлюзе, напротив — варн. Фруун лежал в регенерационной камере. Сегодня землянин впервые осмысленно поговорил с местными.

Варн смотрел в темно-красный мрак, вслед аборигенам. Он передал: «Непонимания больше нет».

— Я ничего не обещал, — сказал землянин.

— Я ничего не требую.

— Я не возьму тебя с собой, но и здесь не оставлю. Ты легко прочтешь в моем мозгу, как построить корабли и дезинтеграторы.

— Но мы же только хотим лететь с тобой.

— Я искренне хотел бы поверить тебе, но ты знаешь, что не могу. Телепатам опасно доверять. Когда варны узнают все, что знаем мы, они сами смогут входить в контакт с другими цивилизациями. Мы поверим, что варны искренни с нами и не скроют ничего из того, что узнают, покажем им нашу планету, пересечем с ними Галактику. Но земляне уже не смогут существовать как отдельная цивилизация. Мы будем порабощены, станем основанием для новой империи — Империи Варн.

Стояла мертвая тишина, и слова словно висели между ними невидимые и холодные.

Наконец варн тихо спросил:

— Почему же проваливается Программа?

— Ты прекрасно знаешь, — ответил землянин. — Из-за коммуникационного барьера. Неземляне не могут понять намерения землян и поэтому боятся их.

— Но ведь между нами нет никакого барьера, а ты все же боишься меня и хочешь убить.

— Да, я убью тебя; ты опасен для моей цивилизации.

— А не поэтому ли другие цивилизации уничтожают исследователей?

Землянин не ответил, и за первым вопросом последовал второй:

— Какими же вы кажетесь обитателям других миров?

Каким же он кажется… Он совершает посадку, и деревья вокруг умирают. Он выходит из корабля, волоча оружие, способное уничтожить целый город. Он представляет собой страшную разрушительную силу, не доверяет никому и ничему.

И надеется на гостеприимство, дружбу и сотрудничество.

— Вот твои настоящий барьер, — заключил варн, — твои собственные подозрительность и недоверие. В каждом новом мире вы сами насаждаете их. А теперь ты хочешь установить барьер между нашими цивилизациями, хочешь убить меня и рекомендовать Совету Исследователей установить карантин для нашего мира и больше никогда не посылать к нам корабли.

Снова наступила тишина. Землянин обдумывал то, что варн сказал в самом начале: «Мы — очень старая раса». Варн мудро проанализировал случаи срыва Программы. Вместе с ним было бы легко налаживать контакты, делать новые открытия. На длинном-длинном пути Человек и Варн будут вместе.

Или они создадут Империю Варн? И если это случится, как он узнает?

Как узнает об этом кто-либо, кроме варнов?

Он снова направил бластер на варна, напрягся, отбрасывая нерешительность. Он знал: не убей он варна сейчас, им снова овладеет слабость.

— Риск слишком велик, — резко сказал он. — Мне нравятся твои слова о доверии и дружеских отношениях, но моя цивилизация не может верить словам.

Он уже давил на спуск, когда пришла последняя мысль варна: «Разреши сказать еще». Землянин ждал, чувствуя пальцем холодный металл спускового крючка.

— Ты ошибаешься. Мы хотели завоевать твое доверие, лететь с тобою вместе. Мы не хотели убивать твоего брата. Я говорил, что мы смотрим на звезды глазами диких животных. Тысячелетия в темных пещерах… А, все равно ты не поймешь!

Глаза варна смотрели на землянина и как бы сквозь него. Прекрасные, выразительные глаза, похожие на полированное золото.

— Варны — слепы!



Пер. с англ. С. Ирбисова и В. Беликовича

Борис Виан

ОСТОРОЖНО, КЛАССИКА!

Электрические часы пробили дважды, и я вздрогнул, с трудом пытаясь разобраться в путанице своих хаотических мыслей. С некоторым удивлением я обнаружил, что сердце мое начало биться несколько быстрее. Я, покраснев, захлопнул книгу; это был изданный между двумя последними войнами сборник «Я и ты», древний запыленный фолиант, чтение которого меня сильно увлекло, потому что тема его представлялась мне весьма реальной. И я, конечно, заметил, что смущаюсь не только из-за книги, но также из-за дня и часа: сейчас была пятница, двадцать седьмое апреля 1982 года и я, как обычно, ожидал свою ассистентку Флоранс Лорье.

Все это смутило меня сверх всякой меры. Я считал себя абсолютно свободомыслящим: но когда влюбляешься впервые, всякое свободомыслие испаряется; однако мы должны проявлять сдержанность, оказавшись лицом к лицу с представительницей слабого пола. Все же после того, как первоначальный испуг прошел, я нашел ему прочные обоснования — и еще нашел множество оправданий для этих оснований.

Представлять себе ученого, завоевавшего всеобщий авторитет, особенно женщину, этакой бумажной крысой — предвзятое мнение. Теперь женщины, занимающиеся наукой, обычно бывают талантливее мужчин, а в некоторых профессиях, где внешность играет определенную роль, среди них бывают и весьма симпатичные. Однако, если рассматривать эту проблему более основательно, можно достаточно быстро установить, что красивая женщина-математик встречается не реже, чем умная звезда телевидения. Причем женщин-математиков гораздо больше, чем звезд телевидения. Во всяком случае, с практиканткой мне повезло. И хотя до сегодняшнего дня она не пробуждала в моей душе никаких непочтительных желаний, надо быть объективным я, естественно, заметил, что моя ученица обладает известной привлекательностью. Этим и объяснялись теперешние мои возбуждение и смущение…

Она пришла, как обычно, в два часа пять минут.

— Вы выглядите очаровательно, — сказал я, сам удивляясь своей смелости.

На Флоранс был плотно облегающий тело лабораторный халат из нежно-зеленой материи с муаровым блеском, очень простого покроя и все же необычайно подчеркивающий ее привлекательность.

— Он вам понравился, Боб? — она имела в виду халат.

— Очень понравился.

Я вовсе не считаю, что подобная тема достойна обсуждения, даже если речь идет о лабораторном халате. И, однако, хоть это и может вызвать недоумение, я осмелюсь признать, что меня не шокирует даже женщина в пиджаке.

— Я восхищена, — шутливо ответила Флоранс.

Хотя я старше Флоранс лет на десять, она утверждала, что мы ровесники. Из-за этого наши отношения отличались от обычных отношений учителя и ученицы. Конечно, я могу сбрить бороду и коротко подстричь волосы, чтобы быть похожим на ученых добрых старых сороковых годов, но она уверяет меня, что в моей внешности есть что-то женственное и это отнюдь не придает мне внешней респектабельности.

— Как дела с агрегатом? — спросила она.

Она намекала на довольно деликатную проблему, связанную с электроникой, которую я, к своему огромному удовлетворению, разрешил сегодня утром.

— Я закончил его, — сказал я.

— Браво. Агрегат действует?

— Я узнаю об этом завтра, — ответил я. — В пятницу утром я закончу его внешние детали.

Она заколебалась, опустив глаза. Ничто не могло смутить меня сильнее, чем вид обиженной женщины, и она это знала.

— Боб… я хочу вас кое о чем попросить.

Я почувствовал себя неуютно. Женщина не должна разыгрывать в присутствии мужчины такую очаровательную дурочку. Ей же богу, не должна.

— Скажите мне, наконец, что представляет из себя агрегат, над которым вы работаете? — настаивала она.

Теперь я рассердился на нее.

— Послушайте, Флоранс, ведь это секретное задание.

Она положила свою руку на мою.

— Боб, даже самая последняя уборщица в этой лаборатории знает о всех ее тайнах столько же, сколько… сколько, ага… лучший шпион с Антареса.

Наше радио в течение последней недели систематически потчевало слушателей песенками из «Великого герцога с Антареса», фантастической оперетты Франсиса Лопеса. Что касается меня, я чувствую-отвращение к такого рода легкой музыке. Я люблю классиков: Шенберга, Дюка Эллингтона, или Винсенто Скотто.

— Боб, я прошу вас, расскажите мне! Мне так хочется знать, над чем вы работаете…

Я снова ответил отрицательно.

— Флоранс, зачем вам это нужно знать? — спросил я.

— Боб, я… я люблю вас… действительно, люблю. Поэтому вы должны сказать мне, над чем вы работаете. Я хочу помочь вам.

Вот так. На протяжении многих лет читаешь в романах описание чувств, которые испытывают герои, услышав первое объяснение в любви. И вот подобное наконец произошло и со мной. Со мной! И это было так приятно и смутило меня намного сильнее, чем я мог себе представить. Я смотрел на Флоранс, смотрел в ее светлые глаза, на ее рыжие, подстриженные очень коротко, по моде 1982 года, волосы. Я подумал, что сейчас она действительно может подчинить меня своей воле, и я не смогу ей противостоять. Раньше я смеялся над любовными историями. Мое сердце бурно билось, и я чувствовал, что руки у меня дрожат. Я с трудом сглотнул.

— Флоранс… мужчине нельзя говорить такие вещи. Поговорим о чем-нибудь другом.

Она приблизилась ко мне, и прежде чем я успел что-либо предпринять, обняла меня и поцеловала. Я почувствовал, что пол уходит у меня из-под ног и вдруг обнаружил, что сижу в кресле. Одновременно с этим у меня появилось неописуемо приятное ощущение. Я покраснел и с удивлением обнаружил, что Флоранс сидит у меня на коленях. Тут я, конечно же, снова обрел дар речи.

— Флоранс, это неприлично. Встаньте. Если кто-нибудь сюда войдет… пойдут сплетни. Да встаньте же!

— Вы покажете мне ваш агрегат.

— Я… Ох!

Мне пришлось уступить.

— Хорошо. Я расскажу вам все. Только встаньте.

— Я всегда знала, как вы добры, — сказала она и встала.

— Вы использовали ситуацию в своих интересах, — сказал я. Вам это ясно?

Голос мой срывался. Она дружески похлопала меня по плечу.

— Подойдите же ко мне, Боб, ведите себя современно.

Я поспешил перейти к техническим описаниям.

— Не напоминает ли вам это первые электронно-вычислительные машины? — спросил я.

— 1959 года?

— Еще более ранние, — уточнил я. — Существовали электронно-вычислительные машины очень примитивной конструкции; вспомните, тогда их монтировали на специальных лампах, так называемых блоках памяти, которые позволяли этим приборам усваивать отрывочные данные.

— Мы проходили это еще в школе, — сказала Флоранс.

— Теперь вспоминайте дальше: этот вид был усовершенствован в 1964 году, когда Росслер обнаружил, что подлинный человеческий мозг, помещенный в соответствующую питательную жидкость, может выполнять те же функции, занимая при этом гораздо меньший объем.

— Я знаю также, чем закончилось дело Бренна и Ренода, которые подключили себя к вычислителям такого рода, — сказала Флоранс.

— Очень хорошо, — ответил я. — Постепенно ЭВМ различных поколений оснащались всевозможными, изобретенными за многие годы, эффекторами, постепенно превращаясь в категорию механизмов, называемых роботами. Но у всех этих механизмов было одно общее. Вы можете сказать, что именно?

Теперь профессор во мне взял верх.

— У вас такие красивые глаза, — ответила Флоранс, — они желто-зеленые и мерцают, как звезды.

Я отпрянул от нее.

— Флоранс! Вы вообще слушаете меня или нет?

— Я слушаю вас очень внимательно. Эти механизмы объединяет то, что они выполняют только счетные операции, данные о которых программисты вводят в их память. Машина, перед которой стоит какая-нибудь неразрешимая задача, даже не пытается разрешить ее.

— Но почему бы не попытаться снабдить ее сознанием или способностью к логическим умозаключениям? Потому что, как недавно было замечено, достаточно того, чтобы они были снабжены некоторыми элементарными автоматическими функциями, как они начинали напоминать старых ученых с их самыми худшими привычками. Купите в магазине маленькую игрушечную электронную черепаху, и вы увидите, что она похожа на эти первые электронные автоматические механизмы: раздражительные, капризные, допускающие характерные ошибки! Скоро интерес к такого рода механизмам был утрачен, и они служили только для того, чтобы иллюстрировать деятельность человеческой психики, хотя и в этом они не принесли особой пользы.

— Милый старина Боб, — сказала Флоранс. — Мне очень нравится вас слушать. Но вы же знаете, что все это очень скучно. Нас этим напичкали еще в одиннадцатом классе.

— И вы, вы тоже невыносимы, — с достоинством ответил я.

Она внимательно посмотрела на меня. В самом деле, она смеялась надо мной. Мне было стыдно признаться, но мне так хотелось, чтобы она снова обняла меня. Чтобы скрыть возбуждение, я быстро продолжил:

— Теперь в эти механизмы стараются вложить все больше и больше эффективных систем управления и чувствительнейшие датчики, которые могли бы реагировать на самые разнообразные влияния извне. Однако до сих пор еще никто никогда не пытался обучать механизмы «культуре»; честно говоря, КПД такой машины трудно будет выразить в цифрах. Механизм, разработать который меня попросило Центральное Бюро, должен позволить ЭВМ накапливать в памяти сумму экстраординарных данных, которые дает всеобщее высшее образование. Модель, которую вы здесь видите, может заключать в своей памяти все знания, содержащиеся в шестнадцати томах энциклопедии Лярусса 1976 года издания. Этот агрегат почти совершенен, он снабжен эффекторами, которые позволяют ему самостоятельно передвигаться, брать предметы для идентификации или, если это будет необходимо, анализа.

— А для чего он нужен?

— Это машина-администратор, Флоранс. Она будет служить в качестве протоколиста-советника у посла Флор-Фины, который в следующем месяце прибудет в Париж. На каждый его вопрос она будет давать ему нужный ответ обо всех тонкостях жизни французов. При каждом затруднении она будет выбирать нужную информацию и объяснять ему, о чем идет речь и как ему вести себя, будь то случай определения гражданства младенца-космополита, или званый обед у Императора Евразии. С тех пор, как французам всемирным декретом предоставлено дипломатическое реноме, каждый может получить исчерпывающе полную информацию о нашей культуре и нашем образе жизни; итак, эта машина предназначена для каждого посла, у которого едва ли найдется свободное время для того, чтобы все подробно изучить, и она будет представлять для него огромную ценность.

— Ну, хорошо, — сказала Флоранс. — Вы хотите скормить этому бедному маленькому роботу шестнадцать огромных томов Лярусса. Как вы жестоки!

— Это необходимо! — возразил я. — Агрегат обязан проглотить их полностью. Если дать ему только часть сведений о культуре, он, вероятно, приобретет такой же характер, как и у старых, несовершенных машин на блоках памяти. И нельзя предвидеть, каким будет этот характер. Шанс, при котором он будет действовать безукоризненно, возможен только при наличии полных знаний. Вот основная предпосылка объективности и непредвзятости.

— Но он же не может знать все!

— Он узнает достаточно, — сказал я, — узнает то, что ему надо знать обо всех обстоятельствах и при этом сохранять уравновешенность. Лярусс дает некоторое приближение к реальности. Он — удовлетворительный пример бесстрастно составленной энциклопедии; по моим расчетам, у нас теперь есть точная, разумная и высокообразованная машина.

— Это же великолепно! — сказала Флоранс.

Казалось, она насмехается надо мной. Конечно, некоторые из моих коллег решают и более сложные проблемы, но, несмотря ни на что, мне удалось улучшить эту несовершенную систему, и я был вправе услышать нечто большее, чем банальное «это же великолепно!» А у женщин нет никакого понятия, как сложны и трудоемки эти мелкие доработки.

— Как она функционирует? — спросила девушка.

— О, как и всякая обычная система, — сказал я, к своему удивлению, не ощутив никакой гордости. — Вот обычный лектоскоп. Вот в это отверстие вкладывается книга, машина читает и запоминает ее. Нет ничего проще. Когда информация введена, лектоскоп убирается.

— Ах, испытайте же его, наконец, Боб! Я прошу вас!

— Я охотно показал бы вам его в действии, — сказал я. — Но у меня под руками нет Лярусса. Я получу его только завтра утром. До этого я не должен обучать его ничему, что могло бы вывести его из равновесия.

Я подошел к агрегату и включил ток. Контрольные лампочки на панели засветились красными, зелеными и голубыми точками. Послышался шум генератора. Но, несмотря на все это, я был недоволен.

— Вот сюда закладывается книга, — указал я, — потом нажимается этот рычаг — и все. Флоранс! Что вы делаете?! Эй!..

Я попытался вырубить ток, но Флоранс удержала меня.

— Это только проверка, Боб, потом мы все сотрем!

— Флоранс! Это невозможно! Стереть ничего нельзя!

Она за сунула в отверстие лектоскопа книгу «Ты и я» и нажала на рычаг. Я услышал тихий щелчок. Через пятнадцать секунд книга была прочитана. Она была считана, переварена и целой и невредимой выброшена обратно.

Флоранс внимательно осмотрела ее. Потом она внезапно вздрогнула. Агрегат мягко, почти нежно проворковал:

«Мне так хочется выразить, передать, объяснить,

Что не мыслимо высказать, только чувствовать можно!»

— Боб, что это с ней?

— Боже! — в ярости воскликнул я, — он же больше ничего не знает!.. Теперь он будет непрерывно цитировать этого чокнутого Жеральди!

— Но, Боб, почему он говорит сам с собой?

— Все влюбленные говорят сами с собой.

— А если я его о чем-нибудь спрошу?