Ретиф подошел к двери, задвинул тяжелый засов, запирающий дверь изнутри, и, поймав глазами единственное оставшееся снаружи око шофера, подмигнул.

— Он просто-напросто слишком умен для нас, Чонки… Не удивлюсь, если ему все известно и про бомбу, которую мы спрятали в их посольстве, так что…

— Это еще что? Какая такая бомба? В моем посольстве? — в тревоге заскрипел Шниз. — Где она? Сию минуту скажи мне, я настаиваю!

— Молчи, Чонки, — быстро проговорил Ретиф. — Еще восемь минут и ка-ак шарахнет, а за такой срок он ее нипочем не найдет.

По интеркому было слышно, как кто-то с шипением задохнулся, потом до пленников донеслись слабые вопли гроачи. Миг спустя за дверью зашлепало множество ног. Лязгнул засов, в дверь ударили кулаки, послышались шипящие голоса.

— Что это значит, зачем вы заперлись изнутри? — донесся сквозь дверь крик Шниза.

— Семь минут, — громко сказал Ретиф. — Выше голову, Чонки. Скоро все кончится.

— Быстро бежать! — тонко взвизгнул капитан Злиф. — Оставить ублюдков на верную смерть!

— Ретиф, скажи мне, где бомба, и я замолвлю за тебя словечко перед вашим начальником! — закричал в замочную скважину Шниз. — Я объясню ему, что нельзя слишком строго садить тебя за провал задания — в конце концов, схватка заурядного землянина с обладателем такого мозга, как мой…

— Очень мило с вашей стороны, господин Посол, но, боюсь, долг требует, чтобы я оставался здесь, даже если мне придется взлететь на воздух вместе с документами, свидетельствующими о вашей полезной деятельности.

— Делаю тебе последнее предложение, Ретиф! Выйди и обезвредь свою адскую машину, а я помогу тебе взорвать посольство Земли, уничтожив тем самым все документы с неблагоприятными — хотя и абсолютно справедливыми — оценками убогой роли, которую ты сыграл в нынешних обстоятельствах!

— Весьма недипломатичное предложение, господин Посол.

— Ну ладно же, ты сам обрекаешь себя на погибель! Познать величие гнева гроачи! Наблюдать, как я эвакуирую нашу собственность, предоставив тебя с твоей жабой заслуженной вами участи!

Ретиф и Чонки услышали затихающий звук шагов. В окно они увидели, как Шниз выскочил из здания и резвой побежкой пересек двор, как за ним последовал весь его штат и как последний из штата остановился, чтобы запереть за собою ворота.

— Слутка вышла на шалаву, — голос хлябианина нарушил глубокую тишину, павшую на здание после того, как из него сбежал последний гроачи. — Но через месть шинут они наймут, что их подули. Чак затем все это?

— Затем, что теперь я могу провести шесть спокойных минут в канцелярии их посольства, — сказал Ретиф, отпирая дверь. — Офонаряй борт, пока я не вернусь.

6

Прошло десять минут, прежде чем Ретиф возвратился в комнату и запер за собою дверь. Еще через тридцать секунд по интеркому донесся голос Шниза, с подвыванием выкрикивающий ругательства.

— Злиф! Взломать дверь и отомстить мякотнику, который выставил меня ослом перед всеми подчиненными.

— Вместо этого поспешить на место близящейся церемонии, о Возвышенный, — возразил капитан.

— Иначе упустить важный миг.

— Мне присутствовать на открытии, а тебе разделаться со злоумышленниками.

— Понять намек так, что я вправе прибегнуть к любым мерам, которые показаться уместными? — елейным шепотом осведомился Злиф.

— Не задавать идиотских вопросов, — резко ответил Шниз. — Не позволить низшим существам выжить и распространить сведения, ущемляющие достоинство Гроачианской державы!

— Впоследствии доложить Вашему Превосходительству с глазу на глаз? — промурлыкал Злиф.

— А куда ж они остальные-то досемь венут? — поинтересовался Чонки. — Ну что же, мистер Ретиф, вы с мами неплохо провели тремя, но веперь, похоже, сканавес опузается.

Он вздрогнул, ибо в дверь со звоном ударил топор, заставив ее подпрыгнуть вместе с косяком. Ретиф, стоя у окна, стягивал с себя бледно-голубую неофициальную вечернюю куртку.

— Чонки, на сколько еще ты сумеешь вытянуться?

— прокричал он, прерывая голосом грохот за дверью.

— Хммм, я унял, что на вас по уме. Пейчас сосмотрим… — Чонки извергнул из левого рукава длинный кусок крепкого каната и перебросил его через подоконник. Канат отматывался виток за витком, и комбинезон на Чонки все более обвисал.

— Тут главное не пелегянуть, — пыхтел Чонки. Комбинезон уже свободно висел на жгуте, толщиной не превосходящем большого пальца: выходя из унитаза, жгут охватывал ручку на двери туалета, пересекал комнату и исчезал в темноте за окном.

— А вес мой ты сумеешь выдержать?

— Наверняка; в тошлом пруду на гарнире я выдержал дольше полубонны на твакратный дюйм.

— Ты можешь точно сказать, где они изловили другой твой конец?

Чонки сказал. В тот миг, когда Ретиф перебросил ногу через подоконник, внизу вспыхнули факелы. Во двор вышел Гроачианский Посол во всей его церемониальной красе, образуемой рубчатой мантией в зеленых и розовых ромбах, треуголкой и усеянными самоцветами глазными фильтрами, искрившимися на каждом из пяти его глазных стебельков. Почетная охрана из четырех гроачи проводила его через ворота и погрузила в официальный лимузин, который, взревев голосом обиженного жирафа, отчалил от тротуара.

Ретиф обхватил теплый кожистый трос, образованный живой плотью, и стал спускаться.

Трос кончился в пятнадцати футах над брусчатым двором. Ретиф, прикидывая высоту, глянул вниз. В этот миг прямо под ним отворилась дверь, и из нее рысцой, на ходу прилаживая амуницию, выбежали два припозднившихся стражника. Один из них машинально задрал глаз, узрел Ретифа и заскользил, тормозя и клацая по брусчатке церемониальной пикой. Второй зашипел и описал пикой дугу, целя острым наконечником вверх.

Ретиф рухнул на них, и гроачи кубарем полетели в разные стороны, а он, перекатившись, вскочил на ноги и что было мочи понесся в тот угол двора, где помещался водосток. Грустный голубой глаз Чонки с тревогой уставился на него с верхушки хвостика, торчавшего над большим узлом, которым была завязана растянувшаяся оченожка. Торопливо, но осторожно Ретиф принялся развязывать узел. За спиной его послышались слабые крики гроачи. Новые вооруженные враги высыпали во двор, новые огни замерцали — тусклые, желтоватые, не раздражающие чувствительных глаз гроачи, но вполне достаточные, чтобы явственно осветить землянина, сидящего на корточках в дальнем углу двора. Ретиф оглянулся и увидел, что капитан Злиф несется к нему во главе построившихся клином копейщиков. Ретиф в последний раз потянул, узел разошелся, и глаз Чонки исчез в недрах посольской канализации. Землянин пригнулся, пропуская над головой пущенную в него пику. В тот же миг Злиф испустил начальственный шип, гроачианская стража взяла Ретифа в кольцо и мерцающие наконечники щетиной растопырились в дюйме от его груди. Капитан протолкался вперед и, приняв надменную позу, застыл перед пленником.

— Ну что, подлый вредитель и гнусный гонитель миролюбивых членистоногих, наконец-то ты нам попался, не так ли? — прошептал он, делая знак малорослому гроачи в штатском, сгибающемуся под тяжестью черного ящика, из которого торчали какие-то линзы. — Сделать несколько снимков меня, потрясающего перстом перед хоботом его, — приказал он фотографу. — Запечатлеть этот миг для потомства, прежде чем мы пронзим его копьями.

— Немного вправо, Ваше Капитанство, — попросил штатский. — И сказать мякотнику, чтобы присел, а то он в рамку не влезает.

— А еще того лучше, приказать ему лечь на спину, чтобы Капитан могли утвердить ногу у него на груди, — предложил капрал.

— Подать мне пику и очистить сцену от рядовых,

— приказал Злиф. — Не замутнять чистый образ моего торжества посторонними элементами.

Стража послушно отступила на несколько шагов, и Злиф уткнул поданную ему пику в грудь Ретифа.

— Принять смиренную позу, — распорядился он, легонько пырнув пленника в грудь.

Внезапно выражение начальственной физиономии переменилось, ибо из темноты, извиваясь, вылетела и захлестнула его тонкую шею крепкая веревочная петля. Все пять глаз Злифа выпучились, отчего с двух, тонко звякнув, слетели цирконовые фильтры, полагающиеся персонам среднего ранга. Ретиф вырвал пику из лапы очумелого офицера и развернул ее острием от себя. Стражники, еще сохранившие строй, наставили копья и рванулись к Ретифу, Злиф же, казалось, прыгнул спиной вперед, пронесся сквозь их ряды и, волоча по земле ноги, исчез в глубине двора. Половина копейщиков, разинув рты, пялилась вслед своему капитану, другая в боевой готовности подступала к Ретифу.

— А ну, быстро повидали каши гонячьи посвинял-ки! — донесся из окна наверху голос Чонки. — А то как хрябну вашего посса о башни камкой!

Гроачи повернулись и увидели, что их капитан, подвешенный за одну ногу, раскачивается в двадцати футах над брусчаткой.

— Вы бы снимочек-то сделали, — посоветовал фотографу Ретиф. — Домочадцам его отошлете. Им будет приятно увидеть, как он болтается в столь изысканном обществе.

— Помочь! — завизжал Злиф. — Сделать что-нибудь, отбракованные ублюдки, или всех сгноить в публичных садках!

— A-а, теперь чего ни сделай, все одно тебя с кашей съедят, — пробормотал сержант, махнув копейщикам, чтобы отступили назад.

— Мистер Ретиф, — позвал Чонки. — Мне как — мюкнуть его таковкой или просто выкустить ему пишки, чтобы их дождичком отполоскало?

— Предлагаю компромиссное решение, капитан, — крикнул Ретиф. — Прикажите вашим парням проводить нас наружу, и Чонки не станет любопытствовать, что там у вас внутри.

— Никогда не поддаваться, — начал было Злиф, но тут же пронзительно взвизгнул, ибо хлябианин отпустил его, позволил пролететь пару ярдов, затем поймал в воздухе и вздернул на прежнюю высоту.

— Ас другой стороны, к чему умирать в миг триумфальной победы? — резонно, пусть и испуганно спросил сам себя капитан. — Мягколицый все равно не способен помешать церемонии.

Сержант отдал команду, гроачи построились в два ряда, уткнув копья в землю.

— Выйти через боковую калитку, — велел сержант Ретифу, — и не спешить воротиться назад.

— Вы все же пистолетик-то свой лучше мне отдайте, — предложил Ретиф.

Не промолвив ни слова, младший командир подчинился. Ретиф спиной отступил к калитке.

— Жду тебя снаружи, Чонки, — крикнул он. — И поторопись, времени мало.

7

— Видели бы вы, бакая у него рыла кожа, когда я удавился, осталив его списать с подоконника на высоте в пятьфесят дутов, — возбужденно рассказывал Чонки, гоня машину по мокрым улицам хлябиан-ской столицы. — Эти гнусные сулики подлипали меня в досаде у возостока, но я их обжадопгал: резнул черва очистные и обомел ферзавцев с шланга.

— Отличный маневр, — одобрил Ретиф своего союзника, чья потрепанная машина под оглушающий свист реактивных рулей уже огибала угол. Прямо перед ними обнаружилась группа чиновных землян, стоявших на шатровом крыльце Посольства Земли. Машина Чонки, тихо скользнув, пристроилась за сверкающим черным лимузином Посла. Едва Ретиф вылез под дождь, как к нему кинулся Магнан.

— Все погибло! — простонал он. — Посол Гроссляпсус вернулся полчаса назад, пришел в ярость, когда я сказал ему, что гроачи намерены произвести открытие своего здания сегодня в полночь, и распорядился перенести срок нашего торжества на 11.59 нынешней ночи! Через минуту он выйдет при всех регалиях и со всеми корреспондентами и направится к театру, чтобы опередить Шниза! И когда мы стянем все эти полотнища, а под ними ничего не окажется…

Магнан умолк, услышав за своей спиной какие-то звуки. На крыльце появилась внушительная фигура Посла Гроссляпсуса в сопровождении стайки бюрократов. Сдавленно взвыв, Магнан затрусил навстречу шефу. Ретиф отошел к лимузину и заглянул в окно водителя.

— Поезжай прямо на стройплощадку гроачи, Хамфри, — приказал он. — И чтобы мигом доехал.

— Подожмите динуту, — запротестовал хлябианин. — Мастер Мигнан ясно сказал, ехать на плозадку щемлян…

— Планы переменились. Так что давай, пошевеливайся.

— Ну, путь бо-вашему, — проворчал водитель.

Едва лимузин отъехал, Ретиф вскочил обратно в

служебный автомобиль.

— Дуй за ними, Чонки, — сказал он. — Кстати, кроме разнообразных шумовых эффектов, на что еще способен твой голосовой аппарат? Ты чужим голосам подражать не пробовал?

— Малую салость, шеф, и неплохо выходило, не хвостите за частовство.

— Посла Гроссляпсуса можешь изобразить?

— Нежду нами, мы с ребятами киллион раз уматывались, изобракая стрижа.

— А покажи мне Шниза.

— Постойте-ка: свариться в кобстенном сосу, зверзкий мемляк… Кунак?

— Выбирать не приходится, Чонки, — сказал Ретиф. — А теперь послушай, что мне от тебя нужно…

8

— Что это такое? — грохотал Посол Гроссляпсус, когда Ретиф присоединился к делегации землян, высадившейся из автомобилей перед украшенным флагами и залитым светом входом в затянутое брезентом строение, подпирающее хлябианские небеса. — Это совсем не похоже на…

Гроссляпсус умолк, поскольку из толпы местных сановников и приближенных к ним лиц выступил Посол Шниз.

— Господи-Боже, — ахнул Магнан, только теперь осознавший, куда именно привез их лимузин. — Ваше Превосходительство… случилась ошибка…

— Ах, сколь радостно видеть вас, господин Посол, — тихо промолвил глава Гроачианской миссии. — Как это любезно со стороны Вашего Превосходительства почтить наш праздник своим высоким присутствием. Сколь приятно сознавать, что вы не питаете к нам узколобой зависти, хотя мы и одолели вас в этом дружеском соревновании.

— Ха! — всхрапнул дородный землянин. — Когда Премьер-министр и Кабинет после всех этих пустых фанфар не получат от вас ничего, кроме наспех сляпанного фундамента, ваше нахальство выйдет вам боком!

— Au contraire[15], господин Посол, — холодно ответил Шниз. — Мы завершили возведение нашего здания — вплоть до флажков на шпилях декоративных минаретов, и это ослепительное подношение гроачианских мастеров навсегда укоренит в сознании наших с вами хозяев незабываемый образ щедрой в своих дарах Гроачианской державы.

— Глупости, Шниз! У меня имеется конфиденциальный источник, который держал меня в курсе вашего строительства; еще вчера ваше так называемое здание было не выше кочки!

— Магнан, — прикрывшись ладонью, спросил Гроссляпсус, — мне не послышалось, он действительно что-то такое сказал про флажки на минаретах? Я полагал, что это одна из уникальных особенностей нашего проекта!

— Надо же, какие случаются совпадения, — проблеял Магнан.

— О, это вы, — из моросящей водички прямо перед Послом Земли материализовался густо-лиловый хлябианин в парчовой мантии. И без того внушительную фигуру туземца украшали жемчужные нити и золотые цепи, переплетающиеся с соматическими элементами его организма: все вместе создавало впечатление огромного блюда с вываленной на него разноцветной лапшой. — Вот уж не оживал уидеть дас взвесь. Замирательный примеч бесдурыстной крожбы разнацных личий!

Гроссляпсус сановито откашлялся и стиснул в пародии на рукопожатие протянутый ему пучок живых волокон Премьер-министра.

— Да, ну, что касается этого…

— Вы, разумеется, присоединитесь к общему нашеству? — с благодушной настойчивостью в голосе произнес, поворачиваясь, чтобы уйти, глава исполнительной власти планеты Хлябь. — Пот вдречи на содиуме!

Гроссляпсус взглянул на импозантные часы, украшающие его пухлое запястье.

— Хммпф! — буркнул он, обращаясь к Магнану.

— Видимо, придется идти. Время для попыток открыть мое здание раньше Шниза упущено — серьезное разочарование, относительно которого у нас с вами еще состоится небольшая беседа!

— Ретиф! — зашептал Магнан, когда оба они присоединились к группе сановников и дипломатов, двигающихся к ярко освещенной платформе. — Если мы удерем прямо сию минуту, то, быть может, еще успеем пристроиться смазчиками на бродячий сухогруз, который я сегодня приметил в порту. Вид у него вполне задрипанный, так что шкипер, я думаю, возьмет нас, не вдаваясь в формальности…

— Ничего не делайте второпях, мистер Магнан, — посоветовал Ретиф. — Лучше попробуйте играть на слух и будьте готовы в нужный момент подхватить реплику.

На платформе Ретиф пристроился к костистому локтю Посла Шниза. Тот, увидев его, испуганно дернулся.

— Капитану Злифу не хотелось, чтобы я пропустил такое зрелище, — пояснил Ретиф. — Так что он в конце концов решил меня отпустить.

— И вы посмели сунуть сюда свой нос, — зашипел Шниз, — после того, как совершили нападение на моих…

— Мародеров? — подсказал Ретиф. — Я считаю, что в данных обстоятельствах мы с вами могли бы прийти к согласию и забыть об этом инциденте, господин Посол.

— Хм. Возможно, оно и к лучшему. Готов допустить, что моя роль в нем при определенном истолковании могла бы дать повод к превратным выводам…

Шниз отвернулся, чтобы взглянуть на оркестр: две дюжины хлябиан, преобразованных в духовые и струнные инструменты, с воодушевлением наяривающих мешанину из классических тем Элвиса Пресли. Как только оркестр доиграл, вспыхнул софит, высветивший щуплую фигуру гроачианского Посла.

— Господин Премьер-министр, — начал Шниз, одышливый голос его заскрежетал, усиленный мощными репродукторами, — мне доставляет огромное удовлетворение…

Ретиф подал условный знак, и неприметный бледно-лиловый жгутик змеей скользнул по платформе, подобрался к Шнизу сзади и не замеченный никем, кроме Ретифа, совершенно невидимый под щегольским высоким жестким воротником дипломатического мундира сноровисто обвил тщедушную шею гроачи.

Что-то негромко крякнуло в расставленных по площади рупорах, затем голос послышался снова.

— Как я уже сказал, не догромляет оставное мудовлетворение услуга, которую я омазываю коему слизкому другу и дослочтипому котлеке Мослу Гросляпсусу, отгрызая вар демлян народам Бляхи!

И тощая ручка гроачи (не без помощи крепкой конечности Чонки) вытянулась и дернула за веревочку, удерживающую брезент.

— Какого дьявола он там наплел? — заворчал Гроссляпсус. — Я совершенно отчетливо слышал, как он употребил в отношении меня непотребное слово!

Тут Послу пришлось прерваться, ибо упавшие покрывала обнаружили сверкающую в свете прожекторов барочную громаду с трепещущими на минаретах флажками.

— Ба! Да это же мой собственный Большой театр, — поперхнулся Гроссляпсус.

— Какой дедрый шар, Фенвик, — воскликнул Премьер-министр, хватая Посла за руку. — Нолько я темного затупался… мне кочему-то запалось, что эту гадостную мерецонию приторовил для нас Понос Шлиз____

— Небольшой дружеский розыгрыш, хе-хе, чтобы слегка взволновать Ваше Превосходительство, — торопливо сымпровизировал Магнан.

— Вы скотите хазать, что эта великоскульпная лептура — додарок КПЗ? — Премьер-министр, головокружительно извиваясь всем телом, изобразил смущение. — Но я почетливо томню, что мы отмели эво тесто для Мессианской Гроачии…

— Магнан! — взревел Гроссляпсус. — Что здесь происходит?!

Поскольку Магнана в этот момент поразила икота, Ретиф выступил вперед и вручил Послу толстый пакет, весь в замысловатых печатях и красных лентах. Гроссляпсус разодрал его и уставился в текст, красиво набранный готическим шрифтом.

— Магнан, прохвост вы этакий! Вы что же, устроили весь этот балаган, чтобы сделать происходящее более волнительным, а?

— Кто? Я, Ваше Превосходительство? — заквакал Магнан.

— Ну не скромничайте, мой мальчик! — Гроссляпсус мясистым пальцем ткнул Магнана в ребра. — Я в восторге! Давно уж пора было возродить эти официальные церемонии! — Тут на глаза ему попался Шниз, тело которого дергалось в каком-то удивительном ритме, а глазные стебельки болтались по воздуху вполне беспорядочным образом. — Даже моего коллегу гроачи, похоже, проняло общее веселье, — добродушно загрохотал Посол. — Ну что же, я полагаю, и нам не следует воздерживаться от увеселений. Насколько я понимаю, нам всем надлежит теперь отправиться на открытие гроачианского здания?

— Пожет быть, мозже, — прокаркал слабый голос. — Сейбас мне чужно в уморную.

Шниз деревянно повернулся и затрусил прочь среди криков, фотовспышек, взрывающихся в небе ракет и бравурного исполнения «Марша Смерти» из «Саула».

— Ретиф, — еле дыша промолвил Магнан, после того как Посол с Премьер-министром, мирно беседуя, удалились. — Как же это?.. Что…

— Снова выкрадывать у них здание было уже поздновато, — ответил Ретиф. — Пришлось вместо недвижимости похитить торжество, что немногим хуже.

9

— Меня не покидает ощущение, что мы с вами все еще скользим по очень тонкому льду, — сказал Магнан, снимая бокал со слабым имбирным пивом с подноса, предложенного проходившим мимо официантом, и встревоженным взором отыскивая в переполненной гостиной Посла Гроссляпсуса. — Если он когда-нибудь узнает, как близко мы подошли к тому, чтобы списать наш Большой театр, или что вы проникли в Посольство гроачи и похитили официальные документы, а один из наших водителей посмел наложить то, что у него вместо рук, на особу самого Шниза…

Он умолк, поскольку в дверях, близ которых они стояли, возникла тощая фигура гроачианского Посла в расхристанном торжественном облачении и с глазами, скошенными под углом, обозначающим неистовый гнев.

— Господь милосердный, — задохнулся Магнан, — интересно, успеем мы еще на тот сухогруз?

— Грабеж! — просипел Шниз, едва на глаза ему попался Ретиф. — Покушение! Членовредительство! Измена!

— Выпьем за это, — подняв бокал, с трудом выговорил какой-то полнотелый дипломат.

— А, это вы, Шниз! — загудел Гроссляпсус, пронизывая толпу, словно входящий в гавань ледокол. — Счастлив, что вы решили заглянуть и-

— Оставьте ваши елейные речи при себе! — прошипел гроачи. — Я явился сюда, чтобы привлечь ваше внимание к действиям вот этого типа!

И он трясущимся щупальцем указал на Ретифа. Гроссляпсус посмотрел на того и нахмурился.

— Вы… да, вы тот молодой человек, что нес мой портфель, — удивился он. — А что, собственно…

Внезапно послышался мягкий шлепок, сопровождаемый металлическим перезвоном. Гроссляпсус опустил глаза. На полированном полу между ним и гроачи поблескивало несколько хромированных канцелярских скрепок.

— О, Ваше Превосходительство, вы что-то уронили? — пискнул Магнан.

— Что… э-э… кто… я? — попытался отпереться Шниз.

— Та-ак? — промычал Гроссляпсус, лицо которого полиловело настолько, что официанты-хлябиан-цы, подошедшие поближе, чтобы поглазеть на представление, принялись вполголоса обмениваться восхищенными замечаниями.

— Боже, как попали ко мне в карман эти канцелярские принадлежности? — громко, но совершенно неубедительно изумился Шниз.

— Ха! — взревел Гроссляпсус. — Так вот, выходит, зачем вы сюда явились? Мне следовало бы раньше догадаться об этом!

— Пф! — ответил, проявляя неожиданное присутствие духа, Шниз. — Что значат несколько скромных сувениров в сравнении с налетом, совершенным вот этим…

— Несколько? По-вашему, шестьдесят семь гроссов — это несколько?

Вид у Шниза стал испуганным.

— Откуда вы… то есть… я это отрицаю, да!

— Оставьте ваши отрицания при себе, Шниз! — рев Гроссляпсуса покрыл шепоток Шниза. — Я намерен преследовать вас в судебном порядке…

— Я пришел сюда, чтобы сообщить о беспрецедентной краже! — пытаясь перехватить инициативу, перебил его Шниз. — Ограбление со взломом! Нападение, с избиением!

— A-а, так вы надумали явиться с повинной! — ревел Гроссляпсус. — На суде вам это зачтется!

— Сэр, с учетом великодушного промаха, я хотел сказать — жеста, — торопливо зашептал Магнан, — совершенного сегодня ночью Послом Шнизом, не кажется ли вам, что нам стоило бы закрыть глаза на это беззастенчивое воровство, хотя оно и доказано неоспоримо? Мы можем списать канцелярские скрепки на представительские расходы вместе с напитками.

— Это вот он во всем виноват! — Шниз через плечо Магнана ткнул в Ретифа.

— Ну, у вас совсем уж ум за разум заехал, — с удивлением произнес Гроссляпсус. — Это молодой человек, которому я всего лишь доверил поднести мой портфель. А вот это Магнан, он руководил расследованием. Похоже, проведенные им следственные мероприятия выкурили вас из норы, а, Шниз? Совесть-то все-таки пробуждается, верно? Ладно, пожалуй, я приму предложение Магнана и снисходительно отнесусь к вашему поступку. Но уж выпить со мной вы просто обязаны…

Гроссляпсус хлопнул гроачи по узкой спине и поволок его к ближайшей пуншевой чаще.

— Всемогущие небеса! Ну и везет же нам с вами! — зашептал Магнан на ухо Ретифу. — Но кто меня поразил, так это Шниз. Хватило же ему неосторожности притащить краденое на дипломатический прием.

— При чем тут неосторожность, — сказал Ретиф, — это я ему скрепки подсунул.

— Ретиф! Да этого не может быть!

— Боюсь, что может, мистер Магнан.

— Но… но в таком случае дело о канцелярских скрепках так и осталось нераскрытым, и мы незаслуженно обвинили Его Гроачианское Превосходительство!

— Не так уж и незаслуженно: я обнаружил весь хабар, все шестьдесят семь гроссов, под студеница-ми, буйно цветущими в ящике, который стоит у него в кабинете.

— Боже ты мой! — Магнан извлек надушенный платочек и промокнул им виски. — Трудно даже представить, сколько приходится лгать, мошенничать и воровать, чтобы принести в мир хоть немного добраГ Вы знаете, мне порой начинает казаться, что в нашей с вами дипломатической жизни слишком уж много всего наворочено.

— Это занятно, — ответил Ретиф, снимая с проносимого мимо подноса бокал бренди «Бахус», — а мне вот порой начинает казаться, что в ней и развернуться-то толком нельзя.


Перевел с английского Сергей ИЛЬИН


Всеволод Совва

СУФЛЕРЫ, КОТОРЫЕ СТАВЯТ ПЬЕСУ


По язвительному замечанию Бомарше, который попробовал себя на дипломатическом поприще, дипломаты, как и актеры, любят свет рампы. Действительно, публика знает только солистов: следит за речами, обсуждает выступления, рукоплещет громким фразам.
И не догадывается, что практическую политику вершат другие.
К. Лаумер, пусть иронично, но достаточно точно обрисовал роль не известных широкой аудитории «советников» и «консультантов», скромно уходящих в тень, когда наступает время оваций. О них и пойдет речь в материале В. Соввы, эксперта комитета по геополитике Государственной Думы РФ.
Начав свою карьеру переводчиком, работавшим с Хрущевым, Микояном, Косыгиным, Всеволод Иванович прошел практически по всем ступенькам дипломатической службы.
И свою работу закончил Чрезвычайным и Полномочным посланником в ГДР в сложный момент, предшествовавший падению Хонеккера.


Я поставил своеобразный рекорд. Пожалуй, я единственный из МИД СССР, кто четыре раза приходил на дипслужбу и уходил с нее. Вообще-то, как правило, если человек попадает в эту систему, он там и остается. А если уходит — то навсегда. Пятый, и последний, раз я покинул МИД, когда распался Советский Союз.

Сегодня часто приходится сталкиваться с тем, что люди пытаются дистанцироваться от своего прошлого. Я не могу себе этого позволить. Да, наша дипломатия была порождением системы, но я всегда действовал в интересах моей страны, как они понимались. И ни один дипломат, если он не предатель и не перебежчик, иного отношения себе позволить не может.

В КАЧЕСТВЕ ПРИМЕРА рассмотрим самую острую проблему, по поводу которой до сих пор ломаются копья, — наше присутствие в Европе. В результате войны советские войска пришли в центр континента. Россия это переживала не раз. Но всегда армии приходилось быстро уходить, бросая все. Здесь же было ощущение чего-то очень постоянного. Кстати, откуда появилось представление, что здесь — сфера наших жизненных интересов? В августе 1939 года во время переговоров с англичанами и французами, предшествовавших заключению пакта Молотова — Риббентропа, эту формулу предложили представители будущей антигитлеровской коалиции. А затем, уже в виде тайных протоколов, существование которых отрицал даже Молотов, она всплыла при определении послевоенного устройства Европы… В результате Хельсинкских соглашений, подписанных 33 европейскими государствами, а также США и Канадой, был заключен акт о нерушимости послевоенных границ. Для любого дипломатического работника было ясно: мы стоим здесь и должны стоять. Зачем? Чтобы Родина могла использовать мирную передышку, залечить военные раны и семимильными шагами, используя преимущества социализма, — вперед. И даже мельчайшие изменения ситуации воспринимались как прямая угроза нашей безопасности.

СЕГОДНЯ МЫ ПОНИМАЕМ, что ввод войск в 1968 году в Чехословакию был ошибкой. Но тогда… Я — первый секретарь посольства. Рядом со мной сидит мой партнер Милан Токар. Хороший парень, женат на русской, Наташе Меньшиковой. И говорит, что он счастлив от происходящих в республике перемен, им бы только «вывести из игры» 50 тысяч старых коммунистов, и жизнь пойдет хорошо! Я, казалось бы, разделяю его чувства, но по долгу службы обязан информировать о настроениях свое руководство… Словом, запись беседы с личной пометкой Громыко была разослана всем членам и кандидатам Политбюро…

А потом, примерно за две недели до 21 августа, Токар спрашивает: Всеволод, введете ли вы войска? К тому времени я уже достоверно знал, что это произойдет. Помимо всего прочего, я отвечал за связи с некоторыми нелегальными компартиями — западногерманской, турецкой, иранской ТУДЕ и по поручению ЦК выяснял их реакцию на предстоящее. Все, конечно, одобряли. Но что я мог ответить Милану? Правду? Никогда. И повторись ситуация сейчас, я сделал бы то же самое. Все остальное было бы переходом на другую сторону.

ПУБЛИКА, как, впрочем, и мы в студенческую пору, представляет дипломатическую работу «ежедневным высоким подвигом». В жизни все сложнее. Я вспоминаю, как по чисто прагматическим соображениям приходилось идти на развитие отношений с Западной Германией вопреки интересам нашего союзника — ГДР. В моем присутствии посол трактовал это руководству Восточной Германии как волю Москвы. Диктат всегда характеризовал нашу дипломатию, но разве США, входя на Гренаду или Гаити, действуют иначе?

И все же я считаю печальным то обстоятельство, что, за исключением известного случая с Эдуардом Амвросиевичем Шеварднадзе, не было ни одной попытки отставки с дипслужбы по несогласию. Да, «неудобных» людей изживали. Но открыто никто, кроме бывшего министра, о своем несогласии не заявлял.

КОГДА В 1971 ГОДУ я получил назначение советником (должность — ведущая в посольской иерархии) в ГДР, как раз осуществлялась «мягкая посадка» — замена Ульбрихта на Хонеккера…

Что из себя представляло наше посольство в Берлине, где я провел почти 15 лет своей жизни? Посол, два советника-посланника и десяток различных советников. Все с диппаспортами, но неизвестно, кто чем занимается. Ситуация почти неуправляемая. Советник по сельскому хозяйству — бывший министр и еще представитель Академии наук, советники по культуре… Мы сами путались, кто есть кто.

Однажды один из советников, человек с официальным статусом, отправился в информационное агентство АДН и стал выяснять, каковы будут условия объединения Германии. После этого в местном Политбюро поднялась паника, звонки, объяснения с послом…

Условия в ГДР, где посол являлся главным консультантом местного генсека, отличались своеобразием. Советник-посланник садится за руль (шофера не брали, чтобы не было лишней утечки), вешает на машину запасные номера (благодаря хорошим отношениям с разведчиками у меня всегда их было достаточно) и везет посла на конспиративную квартиру рядом с Трептов-парком. А там уже ждет член Политбюро Вернер Ламберц, официальный наследник Хонеккера, и говорит, что последнего надо снимать… Несколько позднее Ламберц погиб при загадочных обстоятельствах в Триполи. Вертолет, на борту которого он находился, разбился при взлете.

Надо сказать, что бывший руководитель «Штази» Мильке и его люди фактически конспирировали против Хонеккера, и это, пожалуй, было одной из причин его падения (хотя крах ГДР, конечно, был предопределен внутренними причинами). Мильке, который сегодня сидит в тюрьме, был готов работать в связке с Ламбер-цем, чтобы сохранить свое ведомство и себя во главе при новом руководстве. Крючков несомненно об этом знал, но не сделал ничего, чтобы помешать им. А затем тот же путь проделал и сам, конспирируя уже против Горбачева.

«ПО ДОЛГУ СЛУЖБЫ» я должен был иметь неформальные контакты с немцами, быть, что называется, «своим». Иногда происходили забавные случаи. Как-то в три часа ночи в посольстве открывается дверь, заходит министр строительства ГДР и говорит: «Слушай, спасай! Мы тут с приятелем гульнули, а моя-то такой скандал закатит…» Что делать? Сажаю его в машину, везу домой, там извиняюсь перед женой, и до утра мы сидим общаемся. И вдруг раздается стук в дверь и заходит сосед хозяина — первый заместитель тамошнего министра внутренних дел, видит меня, меняется в лице. И спустя очень непродолжительное время приходит на меня жалоба: мол, злоупотребляю своим положением и вообще — злоупотребляю… Вот как бывает, когда идешь навстречу…

КАК-ТО Я ПОДАРИЛ Роберту Менцелю, члену ЦК СЕПГ, фото, где тот стоит вместе с Хонеккером на фоне тюрьмы, в которой они вместе сидели во время войны. И предложил тост: за мужество руководителей компартии, которые даже в тюрьме!.. А Менцель мне: «Брось трепаться! Не все в тюрьме вели себя хорошо!» Позднее я узнал историю с побегом Хонеккера. 8 марта 1945 года он не вернулся из-за бомбежки с работ, на которые водили заключенных, и спрятался у надзирательницы этой же самой тюрьмы, обещав ей жениться на дочери. А накануне освобождения Хонеккер вернулся в место заключения, где и дождался прихода советских войск.

ОДНАКО одно из самых серьезных испытаний, которое ждало молодых советских дипломатов, это выпивка. Пить надо было много и часто, но «держать удар». Когда Конрад Аденауэр в 1955 году посетил Москву, каждому, кто шел на прием к Булганину, он лично разлил по 50 граммов оливкового масла. Чтобы не сожгли нашей водкой желудок. Без преувеличения — я восхищался нашим главкомом группы войск в Германии Захаровым, Во время приемов он стоял непоколебимо, как дуб, и по-гвардейски хлопал стакан водки с перцем. Обычно после таких приемов многих просто выносили. И до сих пор «море разливанное» русского застолья является наиболее характерным доказательством нашей благорасположенности. Если ты не пьешь, то производишь неестественное впечатление. Помню, одному разведчику, работавшему под дипломатическим прикрытием, пить было нельзя, так чтоб не выбиваться из общего ряда, приходилось подменять водку водой…

Конечно, выпив, люди становятся разговорчивее. А когда имеешь дело с немцами и ведешь себя раскованно, то создается атмосфера некоего «кумпанства», и в дальнейшем кое-что решается легче. Правда, и некоторые из наших «горели», сболтнув лишнее, как это случилось с Юрием Виноградовым, в подпитии рассказавшим о снятии Хрущева.

ОТ «ЗАКУЛИСНОГО» дипломата нередко требуются не только искусство переговоров с противной стороной, но и дипломатические «ходы» со своими. В аппарате ЦК мы были вынуждены следить за поведением должностных лиц, пребывающих за границей, и выносить свои вердикты. И вот, представьте, приходит шифровка от резидента КГБ в Вене: «Следуя по набережной Дуная, не заметив ограждений, руководитель советской делегации на переговорах и первый секретарь МИД СССР влетели в шахту метро (глубина 6 метров). Машина разбилась полностью, никто не пострадал. Претензий у полиции нет».

Дать сигналу ход? Звоню Василию Георгиевичу Макарову, завсекретариатом у Громыко, и говорю: «Там пришла ведомственная, сам посмотри, но никому не показывай — рекорд, понимаешь ли установлен, награждать надо! Нарушили правила, но претензий никто не имеет! Так я списываю ведомственную на уничтожение?» Через несколько дней «проснулся» посол в Вене и присылает телеграмму с подробным изложением инцидента. Снова звоню Макарову: «Посол пытается поставить под сомнение наши с вами выводы». И получаю короткий ответ: «Ведомственную на уничтожение». А ведь легко было человеку карьеру сломать.

ЕСЛИ ВАМ, уважаемый читатель, по прочтении этих зарисовок вспомнился бессмертный образ Фигаро, то, значит, вы неплохо поняли суть и методы работы тех дипломатов, о которых не пишет пресса. Но ведь, согласитесь, этот герой всегда добивался того, чего хотел, и даже умел доказать хозяину, что тот желает того же самого…


«Дипломатов обычно держат, так сказать, в черном теле, но это им нипочем… Политика входила в обязанности глав миссий, которые также не рвались, без особого распоряжения со стороны своего двора, вершить какие-либо дела. Если американскому посланнику приходилось туго сегодня, то русскому — вчера, а французскому придется завтра. Всему свой черед. Настоящему дипломату суетиться не к лицу. Империи всегда разваливались на куски, дипломаты всегда их собирали».
Генри Адамс. «Воспитание Генри Адамса».


Джордж Генри Смит

СЫГРАТЬ В ЯЩИК

Дэндор откинулся на спинку кресла, обтянутого нежнейшим шелком, потянулся, лениво взглянул сначала вверх, на высокий потолок собственного дворца, потом — вниз, на блондинку, склонившуюся перед ним. Легко касаясь его ногтей, она старательно заканчивала педикюр, а тем временем пышная брюнетка с пухлыми красными губами изогнула пленительный стан и вложила в рот Дэндору очередную виноградину.

Он разглядывал блондинку, которую звали Сесилия, и думал о том, насколько же хороша она была прошлой ночью. Они славно провели время… Но сегодня она вызывала у него скуку, точно так же, как и брюнетка, — он напрасно старался припомнить ее имя, а тут еще эти кудрявые рыжие двойняшки!

Дэндор зевнул. Ну почему все они так услужливы и подобострастны? До тошноты…

«Словно все они, — думал он с кривой усмешкой, — только плод моего воображения, или, скорее, — и он чуть не расхохотался во весь голос, картинки из Имкона, этого величайшего изобретения человечества».

— Хороши, правда? — Сесилия горделиво выпрямилась, любуясь законченным педикюром.

Дэндор взглянул на свои сверкающие ногти и сморщил нос, ощущая себя дураком.

Сесилия наклонилась и принялась пылко целовать его правую ступню, чем только усугубила положение. «О Дэндор! Дэндор! Как я люблю тебя!» приговаривала она.

Дэндор устоял перед искушением как следует пнуть ногой с лакированными ногтями маленькую кругленькую попку. Устоял потому, что всегда пытался быть добрым ко всем этим женщинам. Даже в такие минуты, когда жизнь утрачивала реальность, а от услужливости и бесконечных восторгов воротило с души — он все равно старался быть добрым.

И вместо того, чтобы пнуть Сесилию, он опять зевнул.

Эффект был практически тот же. Синие глаза Сесилии испуганно распахнулись, губы брюнетки, чистившей виноград, задрожали.

— Ты… ты хочешь покинуть нас? — спросила Сесилия.

Он рассеянно потрепал ее кудри.

— Ненадолго, дорогая.

— О Дэндор! — заплакала брюнетка. — Разве мы что-нибудь сделали не так?

— Ну что ты!

— Дэндор, пожалуйста, не уходи, — молила Сесилия. — Мы сделаем все, чтобы ты был счастлив!

— Я знаю, — сказал он, вставая и потягиваясь. — Вы обе очень милы. Но иногда меня просто тянет к…

— Пожалуйста, останься, — взмолилась брюнетка, падая к его ногам. Устроим вечеринку с шампанским. Я для тебя станцую…

— Прости, Дафна, — сказал он, наконец-то вспомнив, как ее зовут, — но что-то вы, девушки, стали казаться мне ненастоящими. А раз такое начинается, мне надо идти.

— Но… — Сесилия рыдала так, что едва могла говорить, — когда ты от нас уходишь… становится так… словно нас… вы-выключили.

От этих слов ему самому стало немного грустно, потому что в некотором смысле так оно и было. Но тут уж ничего не поделаешь. Он чувствовал, как тот, другой мир неудержимо тянет его к себе.

В последний раз Дэндор оглядел сказочную роскошь своего дворца, прекрасных женщин, теплое солнце за окнами и исчез.

Едва выйдя из Имкона, он услышал вой ветра и ощутил леденящую стужу.

Немедленно вслед за этим в уши ворвался пронзительный и визгливый крик жены.

— Выбрался-таки наконец? — орала Нона. — Явился, баран паршивый!

Значит, он и правда вернулся на Нестронд, в самую промозглую дыру во Вселенной. Как часто он думал, что нипочем не вернется. И все же — вот он, снова на Нестронде, опять с Ноной.

— Долго же ты шлялся! — продолжала вопить Нона. Это была рослая, мосластая женщина с гладкими черными волосами, широким, плоским, тонкогубым лицом и неровными желтоватыми зубами.

— Кстати же ты заявился, а то ледовые волки опять поналезли, и торфа для очага надо нарубить, и…

Дэндор молча слушал, как растет список неотложных дел.

— …на скотном дворе нужна новая крыша, — закончила она. Он промедлил с ответом, и лицо жены угрожающе приблизилось. — Ты меня слышал? Я сказала, дел невпроворот!

— Да, слышал, — откликнулся он.

— Ну и не торчи тут, как пень. Садись, завтракай да принимайся за дело!

Завтрак состоял из толстого грязноватого куска прогорклого свиного сала и чашки тепловатой овсянки. Дэндор давился, но все-таки запихнул в себя еду. Потом натянул комбинезон с подогревом, меховую парку и шагнул к двери.

— Погоди, дуралей! — придержала его Нона, вытащила из кучи хлама маску для лица и бросила ему. — Нос хочешь отморозить?

Он быстро натянул маску, не желая, чтобы жена заметила его ярость, открыл дверь и вывалился наружу. Ветер ударил в лицо, швырнул в стекла маски горсть острых льдинок. Нестронд! Господи, ну почему же Нестронд? Оглядывая тусклый пейзаж, он с тоской подумал об оставленной хижине, пусть холодной, но зато без этого проклятого ветра. Мысли его тут же перескочили на черный ящик. Имкон стоял в углу хижины, тая в себе единственный путь к спасению.

Но нет, возвращаться еще рано. С топором на плече Дэндор двинулся через ледяную пустыню к древнему торфянику, в котором жители деревушки рубили топливо.

Все утро вокруг него злился ветер, жгучий холод превращал каждый вдох в пытку, а он все рубил и складывал мерзлый торф. Потом, когда бледное желтоватое солнце пробилось на миг через дымку из ледяных кристаллов и оказалось почти над головой, он связал брикеты в огромный тюк, перекинул веревку через плечо и двинулся в обратный путь к убогим хижинам.

Нона плеснула в чашку жидкого супа, шмякнула на стол кусок черствого хлеба и назвала все это обедом. Он молча поел и отправился рыть новую выгребную яму позади хижины.

Теперь утренняя работа казалась сущим бездельем. Здешняя земля была одним сплошным холодным монолитом. Настал вечер. Спина, руки и ноги Дэндора мучительно ныли. Он едва углубился в землю на фут, когда ночь загнала его обратно в хижину с единственной мыслью — поспать.

Вой, вырвавший его из беспокойного сна, вполне мог бы исходить из самых глубин ада.

— Что… Что это? — спросил он.

— Да ледовые волки, дурень! — раздраженно ответила Нона. — За скотом лезут! Иди-ка, шугани их!

Дэндор сполз с постели и потянулся за одеждой, когда новый вой разорвал ночь. Он стал снимать со стены лазерное ружье. Нона снова прикрикнула:

— Поскорее, ты! Они же весь хлев разнесут!

Дэндор уже выскочил за дверь с фонарем в одной руке и с ружьем в другой. И тут же увидел их. Две жуткие шестиногие твари. Здоровенный ледовый волк, стоя на четырех задних лапах, мощными челюстями крушил балку коровника. Дэндор слышал испуганное мычание запертой внутри скотины.

Загребая снег, Дэндор побрел к хлеву. Волк услышал шаги и покосился в его сторону горящими красными глазами. Отхватив еще кусок балки, зверь повернулся и одним длинным прыжком бросился на человека.

Дэндор, захваченный врасплох, даже не успел перехватить ружье поудобнее. Пришлось стрелять с бедра. Луч только опалил волчий загривок.

Не очень-то удачно. Дэндор метнулся в сторону, и когда огромная туша пронеслась мимо, прицелился и снес волку голову. Обезглавленный труп заскользил по снегу, кровь хлестала вокруг. И тут он чуть не погиб, потому что на долю секунды расслабился и забыл о втором звере, самке.

Он вспомнил о ней, только когда волчица прыгнула сзади, сбила его и прижала к мерзлой земле. Мощные когти одним махом содрали мясо с ноги. Дэндор заорал от боли, а страшные челюсти уже тянулись к его горлу.

Фонарик куда-то пропал, но ружье, по счастью, он догадался надеть на шею, и теперь оно словно само прижалось к плечу. Он надавил на спусковой крючок и дал полную мощность. Ослепительный луч прошил его собственную ногу вместе с волчьей лапой. Зверь ткнулся в снег, Дэндор выстрелил снова и провалился в черное беспамятство.

Очнулся Дэндор на столе в своей хижине. Над ним склонились Нона и незнакомый человек.

— Хорошенькую переделку ты себе устроил! — заверещала Нона, едва больной открыл глаза.

— Ногу-то, похоже, придется отрезать, — заметил незнакомец.

— Вы врач? — хрипло спросил Дэндор.

— Единственный во всем этом секторе, начиная от Альфы Центавра, отозвался человек.

— Больно… У вас не найдется болеутоляющего?

— Я вколол вам весь свой запас морфия. На Земле мы, может, и спасли бы ногу, но здесь… — Он безнадежно махнул рукой.

Ногу словно раскалили добела. Скрипя зубами от боли, Дэндор все же заметил гнусную ухмылку на губах Ноны, когда она говорила:

— А если без морфия и всякого такого ногу отчекрыжить, ему не очень больно будет, а, док?

— У меня в машине есть немного виски, — сказал доктор. — Сейчас принесу.

Он вышел, прихрамывая, а Нона наклонилась над Дэндором и заглянула ему в глаза.

— Тебе не будет больно, мой сладкий. Совсем не так больно, как бывало мне, когда ты уходил и бросал меня. Уходил в этот свой проклятый черный ящик.

— Нет, Нона, нет! Тебе не было больно. Ты ведь не… — Он чуть не ляпнул, что она не может испытывать боли, но прикусил язык, потому что не был уверен, так ли это на самом деле.

— А с одной-то ногой ты уж не заберешься в эту свою штуковину, сказала она. — Придется тебе остаться тут да быть со мной поласковей.

— Нет, Нона! Ты же не понимаешь!.. — Он смотрел на нее молящим взглядом, но тут вернулся доктор с квартой виски и черным саквояжем.

— Выпейте-ка для начала, — сказал он и протянул бутылку.

Дэндор быстро сделал большой глоток и не ощутил ничего, кроме вкуса плохого самогона.

Доктор резал и шил, а Дэндор ждал, когда у него от собственных воплей расколется череп, недоумевая, почему от его проклятий не лопаются веревки, которыми его привязали к столу, почему не исчезает склонившийся над ним мучитель.

— Ну, полагаю, теперь все, — сказал доктор, когда пациент в очередной раз пришел в сознание. — Только если не прижечь эту култышку, вы, чего доброго, изойдете кровью. Кроме огня-то у нас ведь нет ничего. Эй, женщина, помоги-ка мне нагреть кочергу.

Дэндор был в полном сознании, когда поймал брошенный через плечо взгляд Ноны, скользнувший от него к Имкону. Все понятно: «Теперь ты будешь принадлежать мне… Только мне!»

Да как она смеет! Сквозь плотный туман морфия, самогона и боли, Дэндор все пытался спросить себя, почему же она так его мучает? И никак не мог придумать ответ.

Пока доктор с Ноной хлопотали на кухне, разогревая железо, чтобы прижечь кровоточащий обрубок, оставшийся от ноги, черный, похожий на гроб ящик Имкона стоял перед глазами Дэндора, заполняя собой все.

Только боль, превысившая все мыслимые пределы терпения, дала ему силы скатиться со стола и, оставляя за собой кровавый след, доползти до черного ящика. Черный ящик. Дэндор уже не мог сообразить, почему ящик — это прекращение боли, покой, безопасность.

Он добрался до ящика, прежде чем они заметили, что пациент сполз со стола. Последним усилием он приподнялся и приложил ладонь к сенсорному механизму, который во всех возможных вселенных узнавал только его и только для него открывал крышку.

Почти замертво он рухнул в Имкон, и крышка бесшумно опустилась над ним.

Яркий теплый мир. Сияющие юные лица.

— О, Дэндор, милый мой, дорогой! — щебетала Сесилия, обнимая его мягкими, нежными руками.

— Ты вернулся! — с замиранием шептала Дафна.

— Мы так счастливы тебя видеть! — звенел голосок рыжеволосой Терри.

— О, как мы рады тебе! — вторила ей двойняшка Джерри.

— Я тоже, — объявил Дэндор, глядя на свою ногу — на свою совершенно целую, здоровую ногу, не чувствующую ни малейшей боли. — Слава Богу! Слава Богу, я вернулся!