(ii)

Здесь приводится длинное примечание к тому месту текста, где рассматриваются разные взгляды командующих на важность Бродов, стр. 360-1. Первая часть его во многом повторяет историю, которая уже рассказана в этой книге, но я подумал, что его следует привести полностью.

В старину южной и восточной границей Северного Королевства была Сизрека {Greyflood}; западной границей Южного Королевства был Изен. В землю между ними — Энедвайтm {Enedwaith} или «срединную землю» — заходили немногие нýменóрцы, и ни один из них не селился там. В дни Королей она была частью владений Гондора[313], но Гондор она заботила мало, за исключением поддержания великого Королевского Тракта и присмотра за ним. Тракт шел от самого Осгилиата {Osgiliath} и Минаса Тирит {Tirith} до Форноста далеко на Севере, пересекая Изенские Броды и проходя через Энедвайтm на северо-восток ко взгорью посреди него, а затем спускаясь в западные земли к низовьям Сизреки, которую Тракт пересекал по насыпи, что вела к большому мосту у Тарбада {Tharbad}. В те дни места эти были мало заселены. В болотистых устьях Сизреки и Изена обитали небольшие племена «дикарей» — рыбаков и птицеловов, — близких по происхождению и языку дрýаданам анóриэнских лесов[314]. В предгорьях к западу от Мглистых Гор жили потомки того народа, который рохирримы позже назвали дунлендингами: темное племя, родственное тем древним жителям Белых Гор, которых некогда проклял Исилдур[315]. Эти люди мало любили Гондор, но, хотя они были весьма упрямы и отважны, их было слишком мало, и они слишком боялись мощи Королей, чтобы беспокоить их или хотя бы отвлекать их внимание от Востока, откуда к тем приходили главные напасти. Дунлендинги, как и все жители Арнора и Гондора, пострадали от Великого Мора 1636-7 гг. Третьей Эпохи, но меньше других, потому что жили не кучно и мало общались с другими народами. Когда дни Королей окончились (1975–2050) и началось увядание Гондора, дунлендинги по сути перестали быть гондорскими подданными; Королевский Тракт в Энедвайтmе остался без присмотра, и рушившийся Тарбадский Мост сменился небезопасной переправой. Границами Гондора стали Изен и Каленардонская Пройма {Gaр of Calenardhon}, как ее тогда называли. Пройму охраняли крепости Агларонд (Горнбург {Hornburg}) и Ангреност (Изенгард {Isengard}), а Изенские Броды, единственный легкодоступный вход в Гондор, всегда были защищены от любого вторжения из «Диких Земель».

Но за время Бдительного Мира (с 2063 по 2460 гг.) население Каленардона уменьшилось: самые отважные год за годом уходили на восток охранять Андуинский рубеж; остававшиеся становились все более невежественными и далекими от дел Минаса Тирит. Гарнизоны обеих крепостей не пополнялись и были предоставлены заботам местных наследственных старшин, подчиненные которых становились все более и более смешанной крови. Ибо дунлендинги настойчиво исподволь просачивались за Изен. Так и было, когда нападения на Гондор с Востока возобновились и орки с истерлингами, заняв Каленардон, осадили крепости, которые не могли продержаться долго. Тогда явились рохирримы, и после победы Эорла на Поле Келебранта {Celebrant} в 2510 году его многочисленный и воинственный народ с огромным количеством коней пронесся по Каленардону, изгоняя или истребляя восточных захватчиков. Кирион Наместник отдал им во владение Каленардон, который с тех пор назывался Риддермарк, а в Гондоре — Роханд, позже — Рохан. Рохирримы сразу начали селиться в этой стране, хотя во время правления Эорла восточная их граница вдоль Эмина Муйл и Андуина еще подвергалась нападениям. Но при Брего и Алдоре дунлендинги снова были подняты и изгнаны за Изен, а Изенские Броды взяты под стражу. Этим рохирримы заслужили ненависть дунлендингов, которую те сохранили до возвращения Короля, тогда еще очень далекого. Стоило рохирримам ослабнуть или отвлечься на другие заботы, как дунлендинги возобновляли свои атаки.

Не было такого союза народов, которому с обеих сторон хранилась бы большая верность, чем союзу Гондора и Рохана под Клятвой Кириона {Cirion} и Эорла; и для широких травянистых равнин Рохана не было стражей лучше, чем Всадники Марки. И все же в этой ситуации было слабое место, и оно отчетливо проявилось в дни Войны Кольца, когда из-за того чуть было не погибли Рохан и Гондор. Виною тому много причин. Прежде всего, Гондор всегда смотрел на восток, откуда происходили все его беды; враждебности «диких» дунлендингов Наместники не придавали большого значения. Другая причина была в том, что Наместники сохранили управление Башней Ортанка {Orthanc} и Кольцом Изенгарда (Ангреноста); ключи от Ортанка были увезены в Минас Тирит, Башню закрыли, а Изенгардское Кольцо остался охранять потомственный гондорский старшина и немного людей, к которым присоединили старинную наследственную стражу Агларонда. Агларонд с помощью гондорских каменщиков подправили и передали Рохирриму[316]. Оттуда снабжались стражи Бродов. Постоянные их жилища стояли в основном у подножий Белых Гор и в долинах и ущельях к югу. К северным границам Вестфолда стражи ходили нечасто и только по необходимости, побаиваясь опушек Фангорна, Энтского леса, и грозных стен Изенгарда. С «Владыкой Изенгарда» и его скрытными подданными они общались мало, считая их чернокнижниками. А гонцы из Минаса Тирит приходили в Изенгард все реже, пока не перестали вовсе; казалось, в своих заботах Наместники забыли Башню, хотя и продолжали хранить у себя ключи.

По положению же своему Изенгард довлел над всей западной границей и Изенским рубежом, и Короли Гондора прекрасно понимали это. От своих истоков Изен протекал вдоль восточной стены Кольца, и в своем пути на юг он был еще мелкой речкой, не представлявшей большого препятствия для захватчиков, хотя воды ее и были очень быстры и необычайно холодны. Большие же Врата Ангреноста открывались на запад от Изена, и если крепость была хорошо подготовлена, то враги с запада должны были обладать огромной силой, чтобы осмелиться прорваться в Вестфолд. Кроме того, Ангреност был менее, чем вполовину ближе к Бродам, чем Агларонд, к которому от Врат шла широкая конная дорога, большей частью по насыпи над уровнем земли. Ужас, вселяемый древней Башней, и страх сумраков Фангорна, стоявшего за ней, мог защитить ее на время, но если она была не укреплена и заброшена, как это было в поздние дни Наместников, то этой защиты не хватило бы надолго.

Так и оказалось. В правление Короля Дéора (2699–2718) рохирримы обнаружили, что мало сторожить одни Броды. Поскольку ни Рохан, ни Гондор не уделяли внимания этому дальнему уголку страны, это не выяснилось прежде, чем там произошло следующее. Род гондорских старшин Ангреноста прервался, и командование крепостью перешло в руки клана местных жителей. В их жилах, как уже было сказано, давно текла смешанная кровь, и теперь они дружелюбнее относились к дунлендингам, чем к «северным дикарям», захватившим страну; Минас Тирит был далеко, и они вовсе не думали о нем. После смерти Короля Алдора, который изгнал последних дунлендингов и даже в набеге прошелся по их землям в Энедвайтmе огнем и мечом, дунлендинги, не замечаемые Роханом, но с молчаливого согласия Изенгарда, начали снова просачиваться в северный Вестфолд, устраивая поселения в горных долинах к востоку и западу от Изенгарда и даже на южных опушках Фангорна. В правление Дéора они открыто проявили враждебность, совершая набеги на табуны и конюшни рохирримов в Вестфолде. Скоро рохирримам стало ясно, что эти набеги не переправлялись через Изен ни у Бродов, ни где бы то ни было южнее Изенгарда, потому что Броды охранялись[317]. Тогда Дéор снарядил поход на север, и там его встретила орда дунлендингов. Он разбил их; но растерялся, обнаружив, что Изенгард также враждебен к нему. Думая, что он избавил Изенгард от дунлендской осады, Дéор отправил к его Вратам гонцов со словами доброй воли; но Врата закрылись перед ними, и единственным ответом, который они получили, был выстрел из лука. Как стало известно позже, дунлендинги, впущенные, как друзья, захватили Изенгардское Кольцо и перебили немногих остававшихся из его старинных стражей, не захотевших смешиваться с дунлендцами, как большинство. Дéор сразу же отправил известие об этом Наместнику в Минас Тирит — в то время, в 2710 году, это был Эгальмот {Egalmoth} — но тот не мог послать помощь, и дунлендинги завладели Изенгардом до той поры, пока в Долгую Зиму 2758-9 гг., изголодавшись, не сдали его Фрéалáфу, впоследствии первому Королю Второй Ветви. У Дéора же не было сил, чтобы осадить Изенгард или взять штурмом, и много лет рохирримам приходилось держать на севере Вестфолда большое войско Всадников; так продолжалось вплоть до великих вторжений 2758 года[318].

Поэтому легко можно представить себе, что, когда Саруман предложил взять Изенгард под свое управление, отстроить его и включить в оборону Запада, это предложение приветствовали и Король Фрéалáф, и Наместник Берен. Когда Саруман поселился в Изенгарде, а Берен вручил ему ключи от Ортанка, рохирримы вернулись к охране Изенских Бродов как самого слабого места в их западном рубеже.

Не приходится особенно сомневаться в том, что Саруман предложил это от чистого сердца или, по крайней мере, искренне желая оборонить Запад, покуда сам он оставался главнокомандующим в этой обороне и главой ее совета. Он был мудр и ясно понимал, что Изенгард с его положением и его великой мощью, природной и рукотворной, имеет высочайшее значение. Линия Изена между клещами Изенгарда и Горнбурга была передовым рубежом против нашествия с Востока, навлеченного и ведомого Сауроном ли или кем бы то ни было иным и нацеленного на окружение Гондора либо на вторжение в Эриадор. Но впоследствии Саруман обратился ко злу и стал врагом; рохирримы же, хотя и получали предупреждения о растущем его враждебном отношении к ним, продолжали основную силу держать на западе у Бродов, пока Саруман в открытой войне не показал им, что Броды немногого стоили без Изенгарда, и еще меньше — против него.

«Карта Средиземья»

Сперва я намеревался включить в эту книгу карту, которой снабжен «Властелин Колец», добавив в нее некоторые названия; но по размышлении мне показалось, что лучше будет скопировать мою изначальную карту и, воспользовавшись возможностью, исправимть некоторые ее незначительные недостатки (исправить значительные не в моих силах). Поэтому я перерисовал ее достаточно точно в масштабе вдвое меньшем (т. е., новая карта вполовину меньше старой в тех размерах, в которых она была опубликована). На ней показана меньшая территория, но опущены только Гавани Умбара и Мыс Форохел {Forochel}[319]. Это позволило внести более разнообразные и крупные надписи, и дало большой выигрыш в читаемости и ясности.

В эту карту включены все важнейшие топонимы, встречающиеся в этой книге, но отсутствующие во «Властелине Колец», такие как Лонд Даэр, Дрýвайт {Drúwaith} Иаур, Эдельлонд {Edhellond}, Отмели, Сизручей {Greylin}; а также некоторые другие, которые могли или должны были быть изображены на изначальной карте, такие как реки Харнен и Карнен {Carnen}, Аннýминас, Остфолд {Eastfold}, Вестфолд {Westfold} и Ангмарские Горы. Ошибочное обозначение одного лишь Р\'удаура {Rhudaur} было исправлено добавлением Кардолана {Cardolan} и Артэдайна {Arthedain}, и я включил в карту островок Химлинг у дальнего северо-западного побережья, имеющийся на набросках отца и на моем изначальном наброске. Химлинг — это ранняя форма названия Химринг, огромной горы, на которой стояла во времена «Сильмариллиона» крепость Маэдроса {Maedhros} сына Феанора {Fëanor}, и, хотя об этом нигде не говорится, очевидно, что вершина Химринга поднялась над водами, покрывшими затонувший Белерианд. Несколько к западу от него находился остров побольше, называвшийся Тол Фуин и бывший, очевидно, самой высокой частью бывшего Таура-ну-Фуин. В основном, хотя и не всегда, я предпочитал синдаринские названия, если они были известны, но давал обычно и перевод названия, если тот часто употреблялся. Можно заметить, что «Северная Пустошь», отмеченная на самом верху изначальной карты, является эквивалентом названия Фородвайт {Forodwaith}.

Я счел целесообразным прописать длину Великого Тракта, соединявшего Арнор и Гондор, хотя можно лишь предполагать, как именно он шел от Эдораса до Изенских {Isen} Бродов (равно как и точное местонахождение Лонда Даэр и Эдельлонда).

Наконец, я хотел бы подчеркнуть, что точное сохранения стиля и подробностей, помимо названий и написания, карты, нарисованной мною начерно двадцать пять лет назад, не говорит о достоинствах ее концепции и исполнения. Я не раз жалел, что отец сам не сделал никакой карты вместо той. Вместо того, по ходу дела, несмотря на все свои недостатки и странности, именно та карта стала «Картой», и сам отец с тех пор всегда опирался на нее, в то же время отмечая имеющиеся в ней неадекватности. Различные карты-наброски, которые были сделаны им, и по которым я нарисовал свою карту, теперь стали частью истории создания «Властелина Колец». Поэтому я счел за лучшее, насколько возможно мое вмешательство в это, сохранить изначальный вид, созданный мной, поскольку он, по крайней мере, представляет структуру концепции отца с приемлемой достоверностью.

«Дрýэдайн»

В конце своей жизни отец открыл много нового о Диких Людях Дрýаданского Леса в Анóриэне и статуях Пýкелей на дороге в Дун-Боронь. Приведенный здесь рассказ повествует о Дрýэдайне Белерианда Первой Эпохи и включает в себя сказку о «Верном Камне»; он взят из длинного незаконченного ученого очерка, касавшегося в основном соотношений языков Средиземья. Как будет показано, история Дрýэдайна восходит к древним Эпохам; но в опубликованном «Сильмариллионе» об этом нет ни слова, так как в этом не было необходимости.

Дрýэдайн

Люди Халет {Haleth} были не такими, как остальные Атани; они говорили на непонятном языке; и хотя вступили вместе с другими в союз с Эльдаром, всегда стояли несколько особняком. Люди Халет держались своего языка, и, хотя по необходимости они выучили синдарин, чтобы общаться с эльдарами и атанами других Домов, многие из них говорили на синдарине запинаясь, а те, что редко покидали пределы родных лесов, и вовсе не пользовались им. Халетримы неохотно перенимали новое и сохранили многие порядки, казавшиеся странными эльдарам и атанам, с которыми они имели мало общих дел, помимо военных. Несмотря на все это, они считались верными союзниками и безупречными воинами, хотя отряды, высылавшиеся ими за пределы своих земель, были немногочисленны. Ибо Народ Халет был и оставался до самого своего конца малым народом и больше заботился о защите своих родных лесов, особо отличаясь в лесных сражениях. Даже особо подготовленные орки долго не смели показываться близко к рубежам Халетрима. Один из тех странных порядков, упомянутых здесь, заключался в том, что среди их воинов было немало женщин, хотя из них лишь немногие отправлялись на великие битвы за пределами их владений. Этот обычай, очевидно, очень древний[321]; ибо предводительница Халет была прославленной амазонкой и водила свою собственную отборную девичью дружину[322].

Самым же странным из всех обычаев Народа Халет было то, что среди них жили люди совершенно другого рода[323], подобных которым никогда прежде не видели ни эльдары Белерианда, ни атаны других Домов. Их было немного, быть может, всего несколько сот человек, и они жили семьями или маленькими племенами, но в общей дружбе, как одно сообщество[324]. Люди Халет звали их словом дрŷг, которое было словом их собственного языка. На взгляд эльфов и других людей, они были неприглядны: низкорослые — ростом около четырех футов[326]i — но очень коренастые, с тяжелыми ягодицами и короткими мощными ногами; глаза их глубоко сидели на широких лицах, прикрытые тяжелыми бровями; у них были плоские носы, на лице у них не росли волосы, и лишь у некоторых, гордившихся этим отличием, посреди подбородка пробивалась небольшая прядка черных волос. Лица их были обычно непроницаемы, и самой подвижной их частью был широкий рот; а движения их внимательных глаз можно было заметить только совсем вблизи, потому что глаза их были так темны, что в них с трудом различались зрачки; когда же эти люди бывали разгневаны, глаза их светились красным светом. Голоса у них были низкие и гортанные, смех же — удивителен: зычный, раскатистый и всех, кто слышал его, и эльфов, и людей, он заражал своим чистым весельем, не таящим ни издевки, ни недоброжелательства[326]. В мирное время эти люди смеялись часто, за работой или за игрой, когда другие люди поют песни. Но они умели быть беспощадными врагами, и, вспыхнув однажды, их багровая ярость не остывала долго, хотя и не проявлялась внешне ни в чем, кроме красного света в их глазах; ибо сражались они молча и не праздновали, одержав победу даже над орками, единственными из существ, ненависть к которым была у них неугасимой.

Эльдары назвали их Дрýэдайном, возведя их в Атани[327], потому что все, с кем они жили, очень любили их. Увы, жизнь их была короткой, их всегда было мало, и тяжелы были их потери в стычках с орками, которые ненавидели их такой же лютой ненавистью и всегда старались захватить в плен, чтобы предать мучениям. Говорится, что когда победы Моргота погубили все владения и оплоты эльфов и людей в Белерианде, дрýаданов осталось всего несколько семей, большей частью женщины и дети, и некоторые из них пришли в последние прибежища в Устьях Сириона[328].

В былые дни они сослужили большую службу тем, у кого жили, и впоследствии их много искали; но немногие дрýаданы когда-либо покидали страну Народа Халет. Они превосходно владели искусством выслеживать любое живое существо и учили своих друзей тому мастерству, какому могли научить; хотя ученики их не могли сравняться с ними, потому что дрýаданы обладали чутьем охотничьих собак, но отличались еще и зорким глазом. Они хвастали, что могут учуять орка с наветренной стороны раньше, чем кто-нибудь другой увидит его, и могут идти по его следу неделями, если только след не пересечет бегущая вода. Их знание обо всем, что растет на земле, почти равнялось знанию эльфов, хотя те и не учили их; и говорят, что переселяясь в новую местность, они в короткое время изучали все, что росло там, большое и малое, и давали свои названия всему новому для них, отличая ядовитые растения и съедобные[330].

У Дрýэдайна, как и у других Атани, не было своей письменности до встречи с Эльдаром; но дрýаданы руны и письмена эльдаров не выучили никогда. В своей собственной письменности они не зашли дальше изобретения набора знаков, в основном самых простых, чтобы помечать тропы и оставлять какие-либо сведения или предупреждения. Уже в далеком прошлом у них, похоже, были скромные орудия для процарапывания и вырезывания, и дрýаданы продолжали пользоваться ими, несмотря на то, что Атани уже знали металлы и кое-что из кузнечного ремесла еще до того, как пришли в Белерианд[331], ибо металлы было трудно найти, а кованое оружие и хозяйственная утварь стоили очень дорого. Когда же, благодаря сотрудничеству с эльдарами и общению с гномами Эреда Линдон, эти вещи намного шире распространились в Белерианде, дрýаданы проявили великую искусность в резьбе по дереву и камню. Они уже знали краски, добываемые в основном из растений, и рисовали и расписывали узорами плоские камни и доски; иногда коряги они превращали в лица, которые потом раскрашивали. Имея же более острые и удобные инструменты, дрýаданы полюбили вырезать изображения людей и зверей для игрушек, украшений и больших статуй, которым самые искусные из них могли придавать самое живое выражение. Иногда эти изображения были странными и фантастическими или же страшными: мрачной шуткой их мастерства были фигуры бегущих, крича от страха, орков, которые они ставили на границах своих земель. Дрýаданы также изображали самих себя и устанавливали такие статуи у отворотов на лесных дорогах и поворотах троп. Их называли «страж-камнями»; самые замечательные из них стояли возле Переправ Тейглина — то были изображения дрýадана, ростом больше, чем в жизни, сидящего на корточках над поверженным орком. Эти статуи были не только издевкой над врагами; орки боялись их и считали, что эти истуканы заколдованы злыми чарами оhор-хаев {oghor-hai} (так орки называли Дрýэдайн) и могут сообщаться с теми. Поэтому орки редко осмеливались трогать статуи или пытаться уничтожать их, и только будучи в большом числе не поворачивали у «страж-камня» назад, а шли дальше.

Но самым примечательным среди умений этого странного народа была способность их к тишине и полному молчанию, которое они могли сохранять порою многие дни, сидя скрестив ноги, положив руки на колени и закрыв глаза или уставившись в землю. Об этом умении в народе Халет ходил такой рассказ:


Однажды один из самых искусных в резьбе по камню дрŷгов вырезал статую своего умершего отца; он поставил ее на тропе возле жилища своей семьи. Затем он сел рядом и в глубоком молчании погрузился в воспоминания. Так случилось, что вскоре мимо него этой тропой в дальнее селение проходил один охотник и, увидев двух дрŷгов, поклонился и пожелал им доброго дня. Затем он пошел дальше своим путем, сказав себе:
— Воистину, они великие искусники в камнерезном деле, но таких похожих на живых я еще не видел!
Через три дня он возвращался той же дорогой и, сильно устав, присел, опершись спиной на одну из статуй. Свой плащ он набросил на спину дрŷга, потому что прошел дождь и плащ промок, а теперь жарко светило солнце. Так охотник заснул; но через некоторое время его разбудил голос статуи за его спиной:
— Надеюсь, ты отдохнул, — сказал дрŷг, — но если ты хочешь спать дальше, то, прошу, пересядь к тому, другому. Ему никогда уже не придется расправить ноги; а мне под твоим плащом на солнце жарко.


Говорят, что дрýаданы часто сидели так, переживая горе или потерю, а иногда — погружаясь в размышления или строя планы. Но так же неподвижны они могли быть и в дозоре; тогда они сидели или стояли спрятавшись в тени, и хотя глаза их казались закрытыми или пустыми, ничто не проходило мимо них незамеченным и неотмеченным. Их незрячий дозор был таким напряженным, что враги ощущали его как явственную угрозу и в страхе скрывались еще до первого предупреждения; если же мимо проходило какое-нибудь враждебное существо, дрýаданы подавали друг другу знак пронзительным свистом, болезненным для ушей на близком расстояниии и хорошо слышным издалека. Люди Халет очень ценили дрýаданскую стражу в недобрые времена; и если самих стражей с ними не было, они вырезали статуи в подобие их и сажали возле домов, веря, что раз сами дрýаданы делают это, то, значит, и статуи их частично отведут беду от людей.

Истинно, что хотя Люди Халет любили дрýаданов и доверяли им, многие считали, что Дрýэдайн владеет темными колдовскими силами; и среди волшебных сказок Людей Халет есть несколько таких, которые говорят об этом. Одна из них приводится здесь.

Верный камень


Жил да был дрŷг по имени Аhан, известный в округе колдун. Он был крепко дружен с Барахом {Barach}, охотником из Народа, что жил в лесу на хуторе в двух с лишним милях от ближайшего селения. Жилище семьи Аhана было ближе, и он почти все время жил у Бараха и его жены, а их дети очень полюбили его. Пришла беда: шайка наглых орков тайно пробралась в окрестные леса и, разбившись по двое и трое, стала убивать всех, кто уходил далеко в одиночку, а по ночам нападать на дальние хутора. В доме Бараха не очень-то боялись этой шайки, потому что по ночам Аhан оставался с ними и сторожил на улице. Но однажды утром Аhан пришел к Бараху и сказал:
— У меня дурные вести от родичей, друг; боюсь, мне придется ненадолго оставить тебя. Мой брат ранен, лежит в муках и зовет меня, потому что я умею лечить орочьи раны. Я вернусь, как только смогу.
Барах сильно опечалился, жена его и дети заплакали, но Аhан сказал:
— Я сделаю, что смогу. Я принес сюда страж-камень и поставил его возле твоего дома.
Барах вышел с Аhаном и посмотрел на страж-камень. Камень был большой, тяжелый, и стоял в кустах неподалеку от двери. Аhан наложил на него руки, помолчал и сказал:
— Смотри, я оставил в нем часть моей силы. Да убережет он тебя от лиха!
Две ночи подряд ничего не случалось, а на третью ночь Барах услышал пронзительный сигнальный свист дрŷгов — или он приснился ему, потому что не разбудил больше никого в доме. Встав с постели, Барах снял со стены свой лук и подошел к узкому оконцу; там он увидел двух орков, наваливавших хворост к стене дома и готовящихся поджечь его. И Барах побледнел от страха, потому что у подлых орков была с собой сера или какой-то другой дьявольский камень, который быстро загорается и не гаснет от воды. Опомнившись, Барах натянул свой лук, но в тот же миг, как взметнулось пламя, сзади к оркам выбежал дрŷг. Одного орка он уложил ударом кулака, другой удрал; тогда дрýадан, босой, прыгнул в огонь, разбросал хворост и затоптал орочий огонь, побежавший по земле. Барах бросился к дверям; но когда он раскрыл их и выскочил наружу, дрŷг исчез. Убитый орк тоже пропал без следа. Огонь погас, остались только гарь и вонь.
Барах вошел в дом, чтобы успокоить семью, которую разбудили шум и дым; днем же он снова вышел и огляделся. Он увидел, что страж-камень пропал, но промолчал об этом. «Нынче ночью мне самому сторожить», — подумал он; но под вечер вернулся Аhан, и его встретили с радостью. На нем были высокие сапоги, в каких дрŷги ходили иногда по камням и колючей траве, и вид у него был усталый. Но он улыбался и был весел; и он сказал:
— Я принес хорошие новости. Брат мой больше не страдает, и не умрет, потому что я успел победить яд. К тому же я узнал, что разбойники перебиты или бежали. А как ваши дела?
— Мы все целы; — сказал Барах. — Но пойдем со мной, я покажу и расскажу тебе кое-что. — И он подвел Аhана к пожарищу и рассказал ему о ночном нападении. — Страж-камень пропал. Орочьих лап дело, я думаю. Что ты на это скажешь?
— Скажу, когда посмотрю и подумаю, — ответил Аhан; и он стал ходить туда-сюда, разглядывая землю, а Барах следовал за ним. Наконец Аhан подвел его к зарослям на опушке, где стоял дом. Там в кустах на мертвом орке сидел страж-камень; но ступни его почернели и растрескались, а одна нога откололась и лежала рядом. Аhан погоревал, но сказал потом:
— А, ладно! Он сделал, что мог. И хорошо, что его ноги топтали орочий огонь, а не мои.
Тут он сел, снял сапоги, и Барах увидел, что под ними на ногах у него повязки. Аhан развязал их.
— Уже проходит, — сказал он. — Я сидел с моим братом две ночи, а на третью заснул. Проснулся я затемно, и мне было больно, и я увидел, что мои ноги обожжены. Тогда я понял, что произошло. Тут уж так: если вкладываешь часть своей силы в свое творение, то будь готов разделить его боль[332].


Дополнительные заметки о Дрýэдайне

Отец всячески старался подчеркнуть коренное различие между дрýаданами и хоббитами. У них совершенно разное телесное строение и внешность. Дрýаданы были выше и обладали более мощным и тяжелым сложением. Лица их не были симпатичными по общечеловеческим меркам; и в то время как у хоббитов растительность на голове была обильной, густой и курчавой, у дрýаданов на голове росли лишь редкие гладкие волосы, а на ногах и на пятках — никаких. Временами дрýаданы бывали веселы, как хоббиты, но их натура была более суровой, и они могли быть полны веселой и беспощадной ненависти; к тому же они владели, или же так считалось, необъяснимыми — колдовскими — способностями. Кроме того, они были народом неприхотливым, питались скудно даже во времена изобилия и не пили ничего, кроме воды. Во многом они походили скорее на гномов: телосложением, статью и выносливостью; искусством резьбы по камню; мрачным складом своего характера; и своими непонятными способностями. Однако «колдовские» умения, которые приписывали гномам, были несколько другого свойства; и гномы были куда более суровы, а также наделены долгой жизнью, тогда как жизнь дрýаданов была короче по сравнению с жизнью других людей.

Лишь в одном месте — в особом примечании — говорится кое-что о родстве между белериандским Дрýэдайном Первой Эпохи, охранявшим дома Людей Халет в Бретильском {Brethil} Лесу, и далекими предками hâн-бури-hâна[334]iii {Ghân-buri-Ghân}, проведшего рохирримов по Камневозной Долине на пути в Минас Тирит {Tirith} («Возвращение Короля» V 5), или с создателями статуй на дороге в Дун-Боронь {Dunharrow} (там же, V 3)[334]. Это примечание гласит:


<<Кочевая ветвь дрýаданов сопровождала Народ Халет в конце Первой Эпохи и обитала вместе с ним в>> [Бретильском] <<Лесу. Но большинство их осталось в Белых Горах, несмотря на преследования со стороны пришедших позже людей, что встали на службу Тьмы.>>


Там говорится также, что сходство статуй Дун-Борони с остатками дрýатов {Drúath}, которое бросилось в глаза Мериадоку {Meriadoc} Брендизайку, как только он увидел hâн-бури-hâна, издавна было замечено в Гондоре, хотя ко времени основания Исилдуром нýменóрского {Númenor} королевства дрýаты сохранились только в Дрýаданском Лесу и в Дрýвайте {Drúwaith} Иаур (см. ниже).

Таким образом, мы можем, если захотим, дополнить древнюю легенду о приходе Эдайна из «Сильмариллиона» (стр. 141-53), добавив в нее Дрýэдайн, сошедший с Эреда Линдон в Оссирианд с Халадином (Народом Халет). Еще одна запись говорит, что гондорские историки считали дрýаданов первыми людьми, которые пересекли Андуин. Они пришли, как считалось, из земель к югу от Мордора, но не доходя до побережья Харадвайта {Haradwaith}, свернули на север в Итилиэн {Ithilien} и, найдя со временем переправу через Андуин, вероятно, возле Каира {Cair} Андрос, поселились в долинах Белых Гор и лесистых землях у их северного подножия. <<Это был очень скрытный народ, сторонившийся всех других людей, мешавших им и преследовавших их с незапамятных времен, и он шел на запад в поисках земли, где мог бы укрыться и жить в мире.>> Но более ни здесь, ни в других местах ничего не говорится по поводу истории их общежития с Народом Халет.

Цитировавшийся выше очерк о названиях рек Средиземья проливает свет на историю Дрýэдайна во Вторую Эпоху. Там говорится, что коренные жители Энедвайтmа {Enedwaith}, бежавшие от опустошений, произведенных нýменóрцами, вдоль течения Гватлó {Gwathló},


<<не пересекали Изена {Isen} и не искали убежища на большом мысу между Изеном и Лефнуи, образовывавшим северный берег залива Белфалас, из-за «Пýкелей {Púkel-men}», скрытного и грозного народа, неутомимых неслышных охотников, пользовавшихся отравленными дротиками. В былые времена те не уделяли никакого внимания Великому Черному (Морготу {Morgoth}), и позже не вступали в союз с Сауроном; ибо они ненавидели всех, кто вторгался с востока. С востока, говорили они, пришли высокие люди, выгнавшие их из Белых Гор, люди со злыми сердцами. Быть может, даже во дни Войны Кольца остатки народа Дрŷ {Drû} еще обитали в горах Андраста, западного отрога Белых Гор; но гондорцам были известны только те, что жили в Анóриэнских лесах.>>


Местность между Изеном и Лефнуи — Дрýвайт Иаур, и в одном отрывке об этом говорится, что слово иаур, «старый», означает в этом названии не «былой», а «прошлый, бывший».


<<В Первую Эпоху «пýкели» обитали по обе стороны Белых Гор. Когда во Вторую Эпоху началось расселение нýменóрцев по побережьям, пýкели остались в горах на мысу>> [Андраст]<<, который нýменóрцы никогда не занимали. Другая часть этого народа сохранилась на восточном краю их земель>> [в Анóриэне]<<. В конце Третьей Эпохи считалось, что уцелели лишь эти последние, сильно уменьшившиеся в числе; поэтому другую местность назвали «Былой Пустошью Пýкелей», Дрýвайт Иаур. Она оставалась пустошью и не была населена ни гондорцами, ни роханцами, которые и бывали там редко; жители же Анфаласа считали, что там еще живут укромно последние из «Диких Людей».[335]
В Рохане же сходство статуй Дун-Борони, называвшихся «Пýкелями», с «Дикими Людьми» Дрýаданского Леса не было замечено, как и человеческая природа дикарей; поэтому hâн-бури-hâн говорит о былых преследованиях» Диких Людей» рохирримами.>> [<<Оставьте Диких Людей в покое в лесах и не охотьтесь больше на них, как на зверей>>] <<hâн-бури-hâн изъяснялся на всеобщем наречии, и поэтому назвал свой народ Дикими Людьми, не без иронии; но это, конечно же, не было их самоназванием[336].>>


«Истари»

Вскоре после сдачи «Властелина Колец» в печать в конец третьего тома было предложено включить индекс, и похоже, что отец начал работать над ним летом 1954 года, после того, как первые два тома ушли в печать. По поводу этого в 1956 году он писал в письме: <<Надо было создать список имен и названий, который этимологическими толкованиями образовал бы весьма объемный эльфийский словарь… Я трудился над этим несколько месяцев и проработал первые два тома, и это было главной причиной задержки тома III, пока мне не стало ясно, что размер его и цена будут губительно велики.>>

Списка имен к «Властелину Колец» действительно так и не появилось до второго издания 1966 года, но сохранились первоначальные наброски отцовского черновика. Из него я вывел план моего списка имен к «Сильмариллиону» с переводами имен и краткими пояснениями, а также и некоторые переводы и фразировки некоторых «определений». Оттуда происходит также и «очерк об Истари», которым начинается этот раздел книги — фрагмент, совершенно нехарактерный для первоначального индекса по длине, если не по методу, которым чаще всего пользовался отец.

По поводу других цитат в этом разделе я дал в самом тексте те указания о датах их сочинения, которые мог дать.

Истари

Самый полный рассказ об Истарах был написан, по всей видимости, в 1954 году (о его происхождении см. Введение, стр. 12). Я привожу его здесь полностью и буду ссылаться на него в дальнейшем как на Очерк об Истарах.


<<«Волшебник» — это перевод квенийского слова «истар» (синдарин. итрон {ithron}) — член «ордена», как они сами его называли, владеющий глубоким знанием истории и природы Мира и являющий это знание. Хотя перевод этот и передает значение «мудрец», «ведун», «волхв» и родственен другим древним словам, обозначающим человека ученого и мудрого, как и слово истар в квенья, он не слишком удачен, поскольку Херен Истарион, или «Орден Волшебников», значительно отличался от «волшебников» и «магов» позднейших легенд; Истари принадлежали одной лишь Третьей Эпохе, а затем отбыли, и никто, кроме, может быть, Элронда, Кúрдана {Círdan} и Галадриэли, не знал, кем они были и откуда явились.
Люди, имевшие дело с ними, сперва считали их людьми, которые путем долгого и уединенного учения овладели знаниями и умениями. Впервые Истари появились в Средиземье около 1000 года Третьей Эпохи, но долгое время ходили в простом обличье людей, уже пожилых, но крепких телом; они путешествовали и странствовали, собирая знания о Средиземье и обо всем, что обитает в нем, но никому не являя своих сил и целей. В это время люди видели их редко и обращали на них мало внимания. Но когда тень Саурона выросла и снова приняла облик, Истари стали более деятельны и начали стараться всячески противостоять росту тени и предупреждать эльфов и людей об опасности, в которой те находились. Тогда среди людей широко разнеслись слухи об их появлениях и исчезновениях и об их вмешательствах во многие дела; и люди стали замечать, что Истары не умирают, но остаются такими же, разве что чуть старясь с виду, тогда как у людей дети за отцами уходят с лица земли. Тогда люди начали бояться их, даже любя, и причислили их к эльфам, с которыми те и вправду много общались.
Но это было неверно. Ибо они пришли из-за Моря с Запредельного Запада; хотя долгое время это было известно лишь Кúрдану, Стражу Третьего Кольца, правителю Серых Гаваней, который видел, как они высаживались на западный берег. То были посланники Владык Запада, Валаров, которые еще держали совет о Средиземье и, когда тень Саурона впервые снова начала шевелиться, решили оказать ей сопротивление таким способом. Ибо с согласия Эру они отправили посланцев из своего высокого чина, но облеченных в тела людей, настоящие, а не мнимые, подверженные страхам, мучениям и усталости земной, которые могли испытывать голод и жажду, и могли погибнуть; хотя возвышенный дух не давал им умереть, и старились они только за многие годы забот и трудов. Так сделали Валары, желая исправить былые ошибки, особенно же то, что они пытались сохранить и удержать эльфов своею мощью и славой, явленной во всей полноте; поэтому ныне их посланникам запрещено было являть себя в облике величия или пытаться повелевать волей людей или эльфов, открыто являя им свою силу; но, в облике слабом и смиренном, им позволено было лишь советами и уговорами склонять людей и эльфов к добру и стараться объединить в любви и понимании всех, кого Саурон, явись он снова, попытался бы одолеть и совратить.
Число членов этого Ордена неизвестно; из тех, что явились на Север Средиземья, где надежды было больше всего, благодаря остаткам Дýнэдайна и Эльдара, жившим там, главных было пятеро. Первый из явившихся был величав ликом и статью, с волосами черными, как вороново крыло, с прекрасным голосом, одетый в белое; он был искусен в творениях рук, и почти все, даже эльдары, почли главой Ордена[337] его. Пришли также и другие: двое, одетые в синее, и один — в бурое, цвета земли; последним же явился тот, что показался наименьшим, ниже прочих ростом и на вид более старый, седоволосый и одетый в серое, опиравшийся на посох. Но с первой их встречи в Серых Гаванях Кúрдан прозрел в нем величайшего духом и мудрейшего; и его он приветствовал с почтением и отдал ему на хранение Третье Кольцо, Нарью Красный.
— Ибо, — сказал он, — великие труды и опасности лежат перед тобой, и чтобы не оказалась тебе твоя задача слишком велика и непосильна, возьми это Кольцо в помощь и в укрепление сил. Мне оно было передано лишь для тайного хранения, и здесь, на западных берегах, оно бездействует; мне же видится, что в грядущие дни оно должно оказаться в руках, более благородных, чем мои, дабы смелость зажглась от него во всех сердцах[338].
И Серый Посланец взял Кольцо и с тех пор тайно хранил его; Белый же Посланец, умевший разгадывать все тайны, со временем узнал об этом даре, и оскорбился этим, и так началось его скрытое недоброжелательство к Серому, ставшее потом явным.
Белый Посланец после стал известен среди эльфов как Курунúр {Curunír}, Искусник, на языках людей Севера — Саруман; но это было уже после того, как он вернулся из многих своих путешествий, пришел во владения Гондора и поселился там. О Синих на Западе стало известно немногое, и они не получили других имен, кроме Итрин {Ithryn} Луин, Синие Волшебники; ибо они ушли с Курунúром на Восток, но так и не вернулись, выполняя там то, для чего были посланы; пропали ли они там, или, как считали иные, были обольщены Сауроном и стали его прислужниками, ныне не известно[339]. Ни то, ни другое не невероятно; ибо, каким бы странным это ни казалось, Истары, облеченные средиземскими телами, могли так же, как люди и эльфы, сойти со своего пути и творить зло, забыв добро в поисках сил для того, чтобы творить его.>>


Отдельный фрагмент на полях, несомненно, относится к этому же:


<<Ибо говорится, что и вправду воплощенным Истарам нужно было все постигать заново долгим трудом и опытом, и хотя они знали, откуда пришли, память Благословенного Края была для них лишь далеким видением, к которому они, пока оставались верны своему делу, непрестанно стремились. Поэтому, приняв добровольно тяготы отчуждения и обманы Саурона, они рисковали подпасть под зло того времени.>>



<<На деле из всех Истаров лишь один остался верным, и это был тот, что пришел последним. Ибо Радагаст, четвертый, обратился к зверям и птицам, обитавшим в Средиземье, забыл эльфов и людей, и проводил свои дни среди диких существ. Так, говорят, он и получил свое имя, которое на старом языке Нýменóра означает «приручающий зверей»[340]. А Курунúр Лâн, Саруман Белый, отпал от своего высокого промысла и, став гордым и нетерпеливым, обратившись к власти, стал силой стремиться к своеволию и к одолению Саурона; но этот темный дух, более могучий, чем он, поймал его в свою ловушку.
Последнего же из пришедших среди эльфов звали Митрандиром {Mithrandir}, Серым Странником {Pilgrim}, ибо он не обосновался нигде и не стяжал себе ни богатства, ни сторонников, но так и бродил по Западному Краю от Гондора до Ангмара и от Линдона до Лóриэна, вступая во времена нужды в дружбу со всеми народами. Горяч и бодр был дух Митрандира, а поддерживало его дух Кольцо Нарья, ибо Митрандир был Врагом Саурона и противостоял огню пожирающему и опустошающему огнем воодушевляющим и поддерживающим среди тревог и безнадежья; но веселье его и скорый гнев были одеты в одежды серые, словно пепел, так что только те, кто знал Митрандира хорошо, могли разглядеть пламя, горевшее внутри. Он мог быть веселым и добродушным к молодости и простоте, на острое слово же и посрамление глупости бывал скор; но не был горд и не искал себе ни власти, ни благодарности, а потому повсюду его любили среди тех, кто сам не был горделив. Путешествовал он большей частью пешком, неутомимо, опираясь на свой посох; и оттого люди Севера стали звать его Гэндальф {Gandalf}, «Эльф с посохом». Ибо они, как было сказано, ошибочно считали, что он из эльфов, потому что порою он творил среди них чудеса, особо любя красоту огня; но чудеса он творил лишь ради удовольствия и веселья, и не хотел, чтобы кто-либо почитал его или следовал его советам из страха перед ним.
В других местах рассказывается, как Митрандир, когда снова восстал Саурон, тоже воспрял и частично явил свою силу, как стал руководить сопротивлением Саурону и как в конце концов одержал победу, свершив своими трудами и тяготами все так, как задумали Валары и тот Единый, что над ними. Но говорится, что под конец своих трудов и сам Митрандир сильно пострадал, и был убит, и, будучи возвернут от смерти, облекся в белое и стал лучистым огнем, раскрывавшимся, однако, лишь по необходимости. А когда все было кончено, и Тень Саурона была изгнана, Митрандир навеки отбыл за Море. Курунúр же был низложен и унижен безмерно, и пал в конце концов от руки подлого раба; и дух его отправился туда, куда обречен был отправиться, а в Средиземье, обнаженный или воплощенный, он более не возвращался.>>


Во «Властелине Колец» единственные общие слова об Истарах можно найти в примечании к Повести Лет Третьей Эпохи в Приложении Б:


<<Когда прошла, быть может, тысяча лет, и первая тень пала на Зеленолесье Великое, в Средиземье появились Истари, или волшебники. Позже говорили, что они прибыли с Дальнего Запада и были посланцами, отправленными затем, чтобы противостоять силе Саурона и объединить всех, в ком была воля сопротивляться ему; но им запрещено было противоставлять силе силу или пытаться подчинять себе эльфов или людей насильно или страхом.
Поэтому они явились в облике людей; хотя они никогда не были молодыми и старились очень медленно, и обладали великими силами ума и рук. Свои истинные имена они открыли немногим, а пользовались теми именами, которыми их звали. Двоих из высочайших членов их ордена, каких было в нем, как говорят, пятеро, эльдары звали Курунúр, «Искусник», и Митрандир, «Серый Странник {Pilgrim}», люди Севера же — Саруман и Гэндальф. Курунúр часто ходил на Восток, поселился же впоследствии в Изенгарде {Isengard}. Митрандир был более всех дружен с Эльдаром, странствовал большей частью на Западе и нигде не обзаводился жилищем на долгий срок.>>


Далее следует рассказ о стражах Трех Эльфийских Колец, в котором говорится, что Кúрдан отдал Красное Кольцо Гэндальфу сразу, как тот прибыл в Серые Гавани из-за Моря — <<ибо Кúрдан видел дальше и глубже, чем кто-либо в Средиземье>>.

Рассказ об Истарах, процитированный выше, говорит о них и об их происхождении много такого, чего нет во «Властелине Колец», а также содержит чрезвычайно интересные замечания о Валарах, их продолжающейся заботе о Средиземье и их признании своей древней ошибки, которые не могут быть рассмотрены здесь. Самым примечательным является описание Истаров как <<членов их собственного высокого чина>> (ангельского чина Валаров) и слова об их телесном воплощении[341]. Но стоит отметить также и разновременность прихода Истаров в Средиземье; прозрение Кúрдана о том, что Гэндальф — величайший из них; дознание Сарумана о том, что Гэндальф владеет Красным Кольцом, и его зависть; мнение о том, что Радагаст не остался верен своему делу и своей миссии; двух других, безымянных «Синих Волшебников», ушедших с Саруманом на Восток, но, в отличие от него, так и не вернувшихся в Западный Край; число членов ордена Истари, которое, как говорится здесь, неизвестно, хотя <<главных>> в ордене было пятеро; объяснение имен Гэндальфа и Радагаста; а также синдаринского слово итрон, мн.ч. итрин.

Отрывок об Истари в «О Кольцах Власти» (««Сильмариллион», стр. 332-3) в действительности очень близок к сказанному в Приложении Б к «Властелину Колец», процитированному выше, даже дословно; но он включает в себя фразу, связанную с Очерком об Истарах:


<<Курунúр был самым старшим, и прибыл первым, а за ним — Митрандир и Радагаст, и другие Истары, что ушли на Восток Средиземья и не вошли в эти сказания.>>


Большая часть сохранившихся сочинений об Истарах в целом, к сожалению, не более чем очень торопливые наброски, часто нечитаемые. Больший интерес представляет, однако, краткий и очень черновой набросок повествования, рассказывающего о совете Валаров, созванном, по-видимому, Манвэ {Manwë} (<<а может быть, он испросил совета у Эру?>>), на котором было решено отправить в Средиземье трех посланников. <<Кто же отправится? Ибо они должны быть могуществом равны Саурону, но должны отринуть мощь и облачиться в плоть, чтобы быть на равных с эльфами и людьми и завоевать доверие у них. А это подвергнет их опасности, омрачив их мудрость и знания и смешав со страхами, заботами и тяготами, происходящими от плоти.>> Вышли только двое: Курумо {Curumo}, выбранный Ауле {Aulë}, и Алатар, посланный Оромэ {Oromë}. Тогда Манвэ спросил: «Где Олóрин?», и Олóрин, одетый в серое, только что вернувшийся из путешествия и сидевший в самом дальнем углу зала совета, спросил, чего Манвэ хочет от него. Манвэ ответил, что хочет, чтобы Олóрин отправился в Средиземье третьим посланником (в скобках помечено, что <<Олóрин любил оставшихся эльдаров>>, очевидно, для того, чтобы объяснить выбор Манвэ). Но Олóрин сказал, что он слишком слаб для такого дела, и что он боится Саурона. Тогда Манвэ сказал, что это — тем более причина ему отправляться, и велел Олóрину — далее неразборчиво, затем явно читается слово <<третьим>>. На это Варда подняла глаза и сказала: «Не третьим»; и Курумо запомнил это.

Эта заметка заканчивается словами о том, что Курумо [Саруман] по просьбе Яванны взял с собой Айвендила {Aiwendil} [Радагаста], а Алатар взял с собой своего друга Палландо[342].

На другом листе, явно относящемся к тому же времени, говорится, что <<Курумо пришлось взять с собой Айвендила, чтобы угодить Яванне, супруге Ауле>>. Там есть также набросок таблички, соотносящей имена Истаров с именами Валаров: Олóрина — с Манвэ и Вардой, Курумо — с Ауле, Айвендила — с Яванной, Алатара — с Оромэ и Палландо — также с Оромэ, но вместо этого Палландо затем соотнесен с Мандосом и Ниэнной.

Значение этих параллелей между Истарами и Валарами очевидно в свете краткого рассказа, процитированного только что; каждый Истар был выбран одним из Валаров по своим внутренним качествам — может быть даже, что они были из «народа» этого Валара в том смысле, в каком в «Валаквенте» («Сильмариллион», стр. 20) про Саурона сказано, что <<в начале своем он был из Майаров Ауле и остался велик в знаниях этого народа>>. Из-за этого становится весьма примечательно, что Курумо (Саруман) был избран Ауле. Никак не объясняется, почему понятное желание Яванны, чтобы среди Истаров был кто-то, наделенный особой любовью к ее созданиям, можно было выполнить, лишь придав Радагаста в спутники Саруману; кроме того, сказанное в Очерке об Истарах (стр. 390), что, обратившись к дикой природе Средиземья, Радагаст оставил дело, ради которого он был послан, вероятно, несколько не согласуется с представлением о том, что он был специально избран Яванной. К тому же, и в Очерке об Истарах, и в «О Кольцах Власти» Саруман прибыл первым, и прибыл один. С другой стороны, намек на нежеланность сопутствования Радагаста Саруману заключается в величайшей злости Сарумана на него, о которой Гэндальф рассказывает Совету Элронда:


<<— Радагаст Бурый?! — расхохотался Саруман, уже не скрывая злобы. — Радагаст Птичник! Радагаст Простак! Радагаст Дурак! По крайности, ему хватило ума выполнить то, что я ему предназначил!»>>


В то время, как в Очерке об Истарах сказано, что у двоих, ушедших на Восток, не было имен, кроме Итрин Луин, «Синие Волшебники» — в том, конечно, смысле, что у них не было имен на Западе Средиземья — здесь они названы по именам Алатар и Палландо и связаны с Оромэ, хотя о причине этого соотнесения не рассказывается. Могло быть так — хотя это лишь самая вольная догадка — что Оромэ из всех Валаров имел самое полное знание дальних краев Средиземья, и что Синим Волшебникам было предписано уйти в те места и остаться там.

Помимо того факта, что эти записи о выборе Истаров были написаны явно позже, чем завершен «Властелин Колец», я не нашел никаких свидетельств их соотношения по времени сочинения с Очерком об Истарах[343].

Другие сочинения об Истарах мне неизвестны, помимо очень черновых и частично неразборчивых записок, которые явно написаны много позже всех вышеприведенных, и датируются, вероятнее всего, 1972 годом:


<<Мы должны принять, что все они>> [Истари] <<были Майарами, то есть, особами «ангелического» чина, хотя и не обязательно равновеликими. Майар были «духами», но способными инкарнировать и принимать «человеческие», особенно эльфийские, облики. Саруман — в том числе, например, и самим Гэндальфом — называется главой Истари — то есть, выше всех остальных из них в своей валинóрской сущности. Гэндальф явно был следующим по порядку. Радагаст представляется много меньшим в силе и мудрости. О двух других в опубликованных работах не говорится ничего, кроме упоминания о Пяти Волшебниках в препирательствах между Гэндальфом и Саруманом.>> [«Две Твердыни» III 10] <<Эти Майары и были в переломный момент истории Средиземья посланы Валарами, чтобы усилить сопротивление эльфов Запада, силы которых ослабли, и несовращенных людей Запада, которых значительно превосходили в числе люди Востока и Юга. Можно понять, что в этой миссии все они были вольны делать, что могли; что над ними не было командования, и что им не предполагалось действовать совместно, сплоченным ядром силы и мудрости; а также, что каждый из них имел различные силы и склонности, и Валары учли это, когда избирали их.>>


Другие записи относятся исключительно к Гэндальфу (Олóрину, Митрандиру). На обороте листа, на котором записан рассказ о выборе Истаров Валарами, имеется следующая очень примечательная заметка:


<<Элендил и Гил-Галад {Gil-galad} были равноправными партнерами: но то был Последний Союз эльфов и людей. В окончательной победе над Сауроном эльфы не принимали действенного и деятельного участия. Леголас из Девяти Путников совершил, вероятно, меньше всех. Галадриэль, величайшая из эльдаров, остававшихся в Средиземье, была сильна в основном мудростью и добром как направитель и советник в борьбе; неодолимая в противодействии, особенно в противодействии умом и духом, она была неспособна к военным действиям. В этом она уподоблялась Манвэ, в его более широком плане. Однако, Манвэ даже после падения Нýменóра и разрушения старого мира, даже в Третью Эпоху, когда Благословенный Край был удален из «Кругов Мира», не был лишь наблюдателем. Явно из Валинóра прибыли посланники, которых назвали Истари или Волшебники, и среди них Гэндальф, который оказался направителем и руководителем и наступления, и обороны.
Кем был Гэндальф? Позже, когда тень зла снова поднялась в Королевстве, многие из Верных того времени поверили, что Гэндальф был последним явлением самого Манвэ перед его окончательным уходом в дозорную башню на Таниквэтиль {Taniquetil}. Имя Олóрин, которым, по словам Гэндальфа, он звался «на Западе», было, согласно этому верованию, простым псевдонимом, инкогнито. Я не знаю, конечно же, как обстояло дело в действительности, а если бы и знал, то было бы неправильно говорить больше, чем сказал сам Гэндальф. Но мне думается, что это не так. Манвэ не сойдет с Горы до самого Дагора Дагорат {Dagorath} и наступления Конца, когда вернется Мелькор {Melcor}[344]. Для свержения Моргота {Morgoth} он снарядил своего герольда Эонвэ {Eönwë}. Почему же он не мог для борьбы с Сауроном послать какого-нибудь меньшего, но могучего духа из ангелического рода, сверстника Саурона и, несомненно, изначально равного ему, но не более того? Имя же его было Олóрин. Но об Олóрине мы вовеки веков не узнаем больше, чем он явил в Гэндальфе.>>


Далее следуют шестнадцать строк аллитерационного стиха:


<<Постигни преданье, что издавна тайно,
про Пять приплывшихиз дальнего края.
Один лишь вернулся. Выпало прочим
владенье Людей, Средиземье оставить,
до Дагора Дагорати до Суда.
Как ты подслушалто совещанье
Владык Закатав Амане дальнем?
Тропы тудаскрыты, утеряны,
Манвэ словане нисходят к Смертным.
Ветер донес ихс Былого Запада,
спящему в ушив тиши нашептывал
ночью, когдаприлетают известья
с забытых земельи веков затерявшихся
по волнам временко взыскующей мысли.
Не все ещеСтаршим Царем позабыты.
Издревле зрел онгрозу Сауронову. <…> >>


Здесь многое отсылает к более широким проблемам, связанным с участием Манвэ и Валаров в судьбе Средиземья после Низвержения Нýменóра, которые выходят за пределы этой книги.

После слов <<но об Олóрине мы вовеки веков не узнаем больше, чем он явил в Гэндальфе>>, отец позже добавляет:


<<сверх того, что Олóрин — имя высоко-эльфийское, и, следовательно, было дано ему эльдарами в Валинóре или являлось «переводом» его имени, осмысленным для них. Так или иначе, что же означает это имя, будь оно данное ему или принятое им? Олор — слово, которое часто переводится как «сон, греза», но это не человеческий сон, какими они большей частью бывают, и уж точно не просто сон, приснившийся ночью. Для эльдаров это слово включает в себя живое содержание их памяти как представления: оно обозначает в действительности ясновидение в уме вещей, физически не существующих в окружающем мире. Но это не просто представление, а полное воплощение этих вещей во всех их особенностях и подробностях.>>


Отдельная этимологическая статья объясняет значение этого слова в целом схожим образом:


<<Оло-с: видение, «фантазия»: обычное эльфийское слово для «умозрения» чего-либо, что не существует в действительности Эа, отдельно от предмета или предсуществующего ему, но способного для эльдара благодаря Искусству (Кармэ {Karmë}) делаться видимым и ощутимым[346]iii. Слово олос применяется обычно к эстетическим {fair} предметам, имеющим цель художественную, то есть, не иллюзию и не обретение власти.>>


Перечисляются слова, произведенные от этого корня: квенийск. олос «греза, видение», мн.ч. олози/олори; ōла- (безличн.) «грезить»; олоста «грезный». Далее упоминается Олофантур, прежнее, «истинное» имя Лóриэна, Валы, который был <<повелителем видений и грез>>, смененное позже в «Сильмариллионе» на Ирмо, как Нуруфантур было сменено на Нáмо (Мандос): хотя обобщенное наименование этих двух «братьев» Феантури {Fëanturi} сохранено в «Валаквенте».

Эти рассуждения об олос, олор явно связаны с отрывком из «Валаквенты» («Сильмариллион», стр. 19), где говорится, что Олóрин в Валинóре жил в Лóриэне, и что


<<хотя он любил эльфов, он ходил меж ними незримо или в облике одного из них, и они не знали, откуда приходили те дивные видения и проблески мудрости, которые он вкладывал в их сердца.>>


В более ранней версии этого отрывка говорилось, что Олóрин был <<советником Ирмо>>, и что в сердцах тех, кто прислушивался к нему, пробуждались мысли о <<дивных вещах, которых еще не было, но которые можно было бы создать для обогащения Арды>>.

Имеется длинное примечание к отрывку из «Двух Твердынь» IV 5, где Фарамир в Хеннете {Henneth} Аннŷн вспоминает, что Гэндальф говорил:


<<У меня много имен в разных странах. Митрандир — среди эльфов, Таркŷн {Tharkûn} — для гномов; Олóрином был я в молодости на Западе, что забыт[346][348]iv, на Юге — Инкáнусом {Incánus}, на Севере — Гэндальфом; на Восток я не хожу.>>


Это примечание было сделано до публикации второго издания «Властелина Колец» в 1966, и гласит оно следующее:


<<Дата прихода Гэндальфа точно неизвестна. Он прибыл из-за Моря приблизительно в то самое время, когда были замечены первые признаки нового восстания «Тени»: появление и распространение злых существ. Но в хрониках и летописях он редко упоминается до второго тысячелетия Третьей Эпохи. Вероятно, он долго странствовал в различных обличьях, не вмешиваясь в дела и события, но изучая сердца тех эльфов и людей, которые уже противостояли Саурону, и тех, которые могли бы провостоять ему. Сохранилось его собственное утверждение — или вариант его, в любом случае не вполне понятный — что в молодости на Западе его имя было Олóрин; но эльфы звали его Митрандиром (Серым Странником), Гномы — Таркŷном, что означает, как говорят, «Человек с Посохом», Инкáнусом на Юге, Гэндальфом на Севере, а «на Восток я не хожу».
«Запад» здесь явно означает Дальний Запад за Морем, а не часть Средиземья; имя Олóрин — высоко-эльфийское. «Север», должно быть, означает Северо-Запад Средиземья, где его обитатели и наделенные речью народы были и оставались наименее совращены Морготом и Сауроном. В тех местах сильнее всего было сопротивление злу, оставленному Врагом, и сильнее всего было бы сопротивление Саурону, его прислужнику, буде он появится вновь. Пределы этой местности нечетки; восточный ее рубеж проходит примерно по реке Карнен {Carnen} до слияния ее с Келдуином {Celduin} (Бегущей {the River Running}), оттуда к Нýрнену и оттуда к югу до древних границ Южного Гондора. Она изначально не включала в себя Мордор, занятый Сауроном, хотя тот и находился за пределами своих изначальных владений «на Востоке», как нарочитая угроза Западу и нýменóрцам. Таким образом, «Север» включает в себя всю эту огромную территорию: с запада на восток от Залива Луны до Нýрнена и с севера на юг от Карна {Carn} Дŷм до южных границ древнего Гондора с Ближним Харадом. За Нýрнен Гэндальф не заходил никогда.
Эти слова — единственное дошедшее до нас свидетельство того, что в своих путешествиях Гэндальф бывал далеко на Юге. Арагорн говорил, что проникал «в дальние страны Р\'ŷна {Rhûn} и Харада, где светят другие звезды» («Хранители» II 2)[348]. Не следует предполагать, что Гэндальф бывал там. Все сказания тяготеют к Северу — потому что исторический факт заключается в том, что борьба с Морготом и его прислужниками происходила в основном на Севере, в особенности на Северо-Западе Средиземья, и это было так потому, что движение эльфов и впоследствии людей, бежавших от Моргота, постоянно было направлено на запад, к Благословенному Краю, и на северо-запад, потому что там берега Средиземья были ближе всего к Аману. Поэтому Харад, «Юг» — это расплывчатый термин, и хотя перед Низвержением нýменóрцы обследовали берега Средиземья далеко на юг, поселениях их за Умбаром были населены или основаны теми из них, что уже в Нýменóре были совращены Сауроном и стали враждебными, примкнув к владениям Саурона. Местности же, граничившие с Гондором с юга, земли, которые гондорцы называли просто Харадом, «югом», Ближним и Дальним, а также страны, которыми Саурон был наиболее занят в Третью Эпоху по той причине, что для него они были источниками людской силы, наиболее готовой к использованию против Гондора, пожалуй, были более склонны обратиться к «Сопротивлению». В эти страны Гэндальф вполне мог совершить путешествия в дни начала его трудов.
Но главным местом его забот был «Север», а в нем более всего — Северо-Запад, Линдон, Эриадор и Андуинские Долины. Союзниками его были в первую очередь Элронд и северные дýнаданы — Следопыты. Замечательна для него была его любовь к «полуросликам» и познания о них, потому что его мудрость предсказала ему их высочайшую важность, но также и потому, что он признал присущие им достоинства. Гондор привлекал его внимание меньше, по той же причине, по какой он более занимал Сарумана: это был оплот знания и власти. Правители его во всех своих обычаях неколебимо противостояли Саурону, по крайней мере политически: их владения были основаны как вызов ему и продолжали существовать лишь до тех пор, пока его угрозе они могли противопоставить военную силу. Гэндальф немногое мог сделать для того, чтобы наставить или направить его гордых правителей, и только когда на закате их власти, они, попав в положение, казавшееся безнадежным, оказались наделены храбростью и стойкостью, он стал серьезно заботиться о них.
Имя Инкáнус скорее всего «чуждое», то есть, оно не принадлежит ни к вестрону, ни к эльфийским языкам, синдарину или квенья, и не объясняется ни одним из сохранившихся языков людей Севера. Примечание в Книге Тана {Thain} гласит, что это переиначенное на квенийский лад слово из языка Харадрима, означающее попросту «Северный Лазутчик», инкã + нŷč.
«Гэндальф» в английском тексте точно такая же замена, как и имена хоббитов и гномов. На самом деле это имя норвежское — так звали одного из карликов в «Вёлюспá {Völusрá}»[350]; я использовал его потому, что оно содержит корень гандр, «посох, жезл, особенно магический», и его можно перевести как «эльф с (волшебным) посохом». Гэндальф не был эльфом, но эльфом его считали люди, общавшиеся с ним, потому что его союз и дружба с эльфами были широко известны. Поскольку имя это относится к «Северу» вообще, «Гэндальф» можно считать вестронским именем, но составленным из корней, происходящих не из эльфийских языков.>>


Совершенно другая трактовка слов Гэндальфа <<на Юге — Инкáнус>> и этимологии этого имени дается в заметке, написанной в 1967 году:


<<совершенно неясно, что имелось в виду под словами «на Юге». Гэндальф отрицает, что когда-либо бывал на Востоке; на самом деле он, видимо, ограничил свои странствия и стражу западными краями, населенными эльфами и людьми, в целом враждебными Саурону. Во всяком случае, представляется маловероятным, чтобы он когда-либо посещал Харад — тем более, Дальний Харад — или был там настолько долго, чтобы получить имя на одном из чужеродных языков этих малоизвестных стран. Юг поэтому должен означать Гондор; в самом широком смысле — земли, подвассальные Гондору в расцвете его сил. Ко времени Сказания, однако, мы видим, что в Гондоре сановники или люди нýменóрских кровей, такие, как Денетор {Denethor}, Фарамир и др., постоянно называют Гэндальфа Митрандиром. Это синдаринское имя, данное ему эльфами; сановники же в Гондоре знали этот язык и говорили на нем. «Просторечным» его именем на вестроне, или Всеобщем Языке, было, очевидно, то, которое означало «Серый Плащ» {Greymantle}, но, будучи образовано очень давно, оно к тому времени сохранилось в архаической форме. Может быть, оно звучало как Шизохуст {Greyhame}, имя, которым назвал Гэндальфа в Рохане Э́омер.>>


Здесь отец заключает, что <<на Юге>> относилось к Гондору, и что Инкáнус, как и Олóрин — имя квенийское, но образованное в Гондоре в давние времена, когда квенья еще был в ходу у ученых людей и был языком многих летописей, как это было в Нýменóре.


<<Гэндальф, как сказано в Повести Лет, появился на Западе в начале XI в. Третьей Эпохи. Если предположить, что сперва он посещал Гондор, достаточно часто и надолго, чтобы получить там одно или несколько имен — скажем, в правление Атанатара Алькарина, примерно за 1800 лет до Войны Кольца — то можно счесть, что Инкáнус имя квенийское, данное ему тогда, со временем забывшееся и сохранившееся лишь в памяти ученых.>>


К этому предположению прилагается и этимология из квенийских корней ин(ид)- «ум, дух», и кан- «правитель», особенно в форме кáно {cáno}, кáну {cánu} «правитель, управитель, вождь», что соответствует второй основе в именах Тургон и Фингон. В этой заметке отец упоминает о латинском слове incánus «седоволосый» таким образом, что появляется возможность предположить, что именно отсюда и произошло это имя Гэндальфа, когда сочинялся «Властелин Колец», что было бы весьма неожиданно, если это действительно так; в конце же всего рассуждения отец отмечает, что совпадение квенийского и латинского слов следует считать <<случайным>>, равно как синдаринское ортанк {orthanc} «острая вершина» случайно совпадает с англо-саксонским словом ортанк {orþanc} «хитроумный замысел», как и переводится это его название с языка Рохиррима.



«Палантúри»

Во втором издании «Властелина Колец» (1966 г.) отец сделал существенные исправления в «Двух Твердынях» III 11 «Палантúр» и некоторых других местах, а также в «Возвращении Короля» V 7 «Костер Денетора {Denethor}», хотя эти исправления и не были внесены в текст до второго переиздания исправленного издания (1967 г.) Этот раздел этой книги основан на работах о Палантúрах, связанных с этим пересмотром; я всего лишь собрал их в последовательный очерк.

Палантúри

Палантúри, несомненно, никогда не были общеизвестными предметами обихода, даже в Нýменóре. В Средиземье же они хранились в охраняемых помещениях, на вершинах мощных башен, и лишь короли, правители и назначенные ими хранители имели к ним доступ; о Палантúрах никогда не говорили и никогда не выставляли их на всеобщее обозрение. Но до ухода Королей они не были совершенной тайной. Пользование ими еще не таило в себе опасности, и любой король или кто-либо, приставленный к ним, не задумываясь, открывал источник своей осведомленности о делах и мыслях далеких правителей, если им был Камень.[351]

После дней Королей и потери Минаса Итиль {Ithil} упоминаний об открытом и официальном пользовании Камнями нет. После гибели Арвэдуи Последнего Короля в 1975 году[352] на Севере не осталось ни одного отвечающего Камня. В 2002 году был утрачен Итильский Камень. Оставались лишь Анорский Камень в Минасе Тирит {Tirith} и Ортанкский {Orthanc} Камень.[353]

Два обстоятельства послужили тогда причиною небрежения Камнями и их ухода из памяти людей. Первым было неведение о том, что случилось с Итильским Камнем; предположили вполне резонно, что защитники крепости уничтожили его перед тем, как Минас Итиль был завоеван и разграблен[354]; но вполне возможно было также, что Камень захвачен и попал в руки Саурона, и иные из мудрых и прозорливых могли подумать об этом. По-видимому, так они и сделали, и решили, что Камень мало чем может навредить Гондору в Сауроновых руках, если только не вступит в связь с другим Камнем, согласованным с ним[355]. По этой причине, как можно предположить, Анорский Камень, о котором молчат все летописи Наместников до самой Войны Кольца, хранился в сугубой тайне и был доступен только Правящим Наместникам, которые, очевидно, никогда не пользовались ими до Денетора {Denethor} II.

Второй причиной было увядание Гондора и падение во всей стране, за исключением лишь немногих высокопоставленных людей, интереса к древней истории помимо той, что касалась родословных, происхождения родов и родственных связей. После Королей Гондор погрузился в «средневековье» упадка знаний и упразднения искусств. Связь осуществляли гонцы и посланники, а во времена опасности — маяки, и если Камни Анора и Ортанка еще охранялись, как сокровища прошлого, о существовании которых знали немногие, то Семь Камней былых времен в основном уже были забыты людьми, и стихотворные поучения, рассказывавшие о них, люди если еще помнили, то уже не понимали; Камни в легендах стали превращаться в эльфийские способности древних королей, обладавших зоркими глазами, и быстрых птицеподобных духов, служивших им, которые приносили им известия или доставляли их послания.

По-видимому, в это время Наместники не думали об Ортанкском Камне: он более не был полезен им, и хранился в безопасности в своей неприступной башне. Если на него и не пала тень подозрения в связи с Итильским Камнем, то он все равно находился в стране, которая занимала Гондор все меньше и меньше. Каленардон {Calenardhon}, который никогда не был густо заселен, опустошил Черный Мор 1636 года, и с тех пор число жителей нýменóрской крови там постепенно убывало — те переселялись в Итилиэн {Ithilien} или на земли вдоль Андуина. Изенгард {Isengard} оставался вотчиной Наместников, но сам Ортанк был пуст, и со временем его закрыли, а ключи от него перенесли в Минас Тирит. Если Наместник Берен вообще думал о Камне, когда передал их Саруману, то, вероятно, решил, что более надежных рук, чем руки главы Совета, противостоящего Саурону, ему не найти.

Саруман в своих исследованиях[356], несомненно, собрал особые знания о Камнях, которые должны были привлечь его внимание, и убедился, что Ортанкский Камень в его башне действует. Ключи от Ортанка он получил в 2759 году, став формально хранителем башни и уполномоченным Наместника Гондора. В то время Ортанкский Камень навряд ли занимал Белый Совет. Только Саруман, войдя в доверие к Наместникам, все-таки изучил должным образом летописи Гондора — достаточно, чтобы понять значимость Палантúров и возможность использования уцелевших из них; но своим соратникам он не сообщил об этом ничего. Из-за зависти и ненависти Сарумана к Гэндальфу {Gandalf} он отказался сотрудничать с Советом, собравшимся в последний раз в 2953 году. Безо всякого уведомления Саруман захватил Изенгард, сделав его своим собственным владением, и перестал обращать внимание на Гондор. Совет, несомненно, не одобрил этого; но Саруман был добровольным помощником и имел право при желании действовать самостоятельно, сообразно его собственным представлениям о борьбе с Сауроном.[357]

Совет, в целом, должен был знать о Камнях и их былых местонахождениях, но на тот момент не считал это важным предметом: то были предметы, принадлежащие истории Королевства Дýнэдайна, чудесные и чтимые, но ныне утерянные или мало полезные. Следует вспомнить, что изначально Камни были «непорочны» и не служили злу. Это Саурон сделал их коварными и превратил в орудия подчинения и обмана.

Хотя Совет, предупрежденный Гэндальфом, мог начать подозревать о замыслах Сарумана в отношении Колец, сам Гэндальф не знал еще, что Саруман стал союзником или прислужником Саурона. Это он обнаружил лишь в июле 3018 года. Но хотя в последующие годы Гэндальф увеличил познания, свои и Совета, об истории Гондора, изучая гондорские документы, главной заботой Гэндальфа и Совета было все-таки Кольцо: возможности, скрывавшиеся в Камнях, не были осознаны. Очевидно, что ко времени Войны Кольца Совет только-только узнал о том, что судьба Итильского Камня неясна, и не смог — что вполне понятно даже для Элронда, Галадриэли и Гэндальфа, если принять во внимание тяжесть их забот — оценить значение этого факта и задуматься, что может случиться, если Саурон стал обладателем одного из Камней, а кто-нибудь другой попытается воспользоваться другим. Потребовалось воочию увидеть в Дол-Баране {Dol Baran} действие Ортанкского Камня на Перегрина, чтобы внезапно прояснилось то, что связь между Изенгардом и Барад-дŷром, обнаруженную после того, как войска Изенгарда соединились с войском, посланным Сауроном напасть на Хранителей в Парте {Parth} Гален, осуществлял Ортанкский Камень — и другой Палантúр.

Когда Гэндальф с Перегрином мчались на Сполохе {Shadowfax} из Дол-Барана («Две Твердыни» III 11), Гэндальф первым делом должен был дать хоббиту хоть какое-то представление об истории Палантúров, чтобы тот осознал древность, величие и мощь вещей, с которыми тот было связался. Гэндальф не старался разъяснить свои открытия и догадки, за исключением последней: того, как Саурон стал управлять Камнями так, что теперь пользоваться ими опасно для любого, как бы славен он ни был. Ум же Гэндальфа в то время полностью занимали Камни; он обдумывал значение того, что открылось в Дол-Баране, и связь этого с теми многими вещами, о которых он размышлял, и которые он принимал во внимание: как например, прекрасная осведомленность Денетора о вещах, происходящих далеко от него, и его очевидная старость, замеченная впервые, когда ему было всего шестьдесят с небольшим лет, хотя его народ и его семья обладали более долгой жизнью, чем другие люди. Несомненно, стремление Гэндальфа как можно быстрее достичь Минаса Тирит, помимо остроты момента и неизбежности надвигающейся войны, было вызвано и внезапно появившимся у него опасением, что Денетор тоже пользуется Палантúром, Анорским Камнем, и необходимостью узнать, какое действие Камень оказывает на Денетора: не окажется ли в решающем испытании отчаянной схватки, что тому, как и Саруману, больше нельзя доверять, и что он может склониться на сторону Мордора? Все общение Гэндальфа с Денетором по прибытии в Минас Тирит и в дальнейшие дни, а также все, о чем они разговаривали друг с другом, согласно тому, что стало известно об этом, надо рассматривать в свете этого подозрения Гэндальфа.[358]

Таким образом, Гэндальф осознал значимость Палантúра Минаса Тирит только после опыта Перегрина в Доле-Баран. Но знание или догадки о существовании этого Камня появились, конечно же, много раньше. Жизнь Гэндальфа мало известна до конца Бдительного Мира (2460) и образования Белого Совета (2463), а особый его интерес к Гондору появляется, похоже, только после того, как Бильбо нашел Кольцо (2941) и Саурон открыто вернулся в Мордор (2951)[359]. Тогда внимание Гэндальфа — как и Сарумана — было сосредоточено на Кольце Исилдура; но можно предположить, что, читая архивы Минаса Тирит, Гэндальф мог многое узнать о гондорских Палантúрах, хотя он и оценил их возможную важность не столь мгновенно, как Саруман, чей ум, в противоположность уму Гэндальфа, вещи и предметы силы и власти всегда занимали больше, чем люди. Однако может быть, что Гэндальф уже тогда знал о природе и происхождении Палантúров больше, чем Саруман, поскольку все, что касалось древних владений Арнора и дальнейшей истории этой страны, было его особой вотчиной, и он тесно сотрудничал с Элрондом.

Но Арнорский Камень остался для него тайной: ни в каких хрониках и летописях Наместников не имелось ни одного упоминания о судьбе этого Камня после падения Минаса Итиль. Между тем история показывала, что ни Ортанк, ни Белая башня в Минасе Тирит никогда не были захвачены и разграблены врагами, а потому можно было предположить, что Камни остались в действии и на своих старинных местах; но нельзя было быть уверенным и в том, что Наместники не изъяли их и не «захоронили»[360] в какой-нибудь тайной сокровищнице, или даже в каком-нибудь укромном месте в горах, навроде Дун-Борони {Dunharrow}.

Следовало бы говорить, что Гэндальф не думал, что Денетор, если только тому не изменила его мудрость, решится воспользоваться Кам-нем.[361]. Утверждать это наверняка Гэндальф не мог, ибо когда и для чего Денетор начал-таки пользоваться Камнем, было и остается лишь предметом догадок. Гэндальф вполне мог думать по этому поводу все, что угодно, однако, принимая во внимание личность Денетора и все, что рассказывается о нем, вероятно, что тот начал пользоваться Анорским Камнем за много лет до 3019 года, и раньше, чем Саруман стал думать о том, что Ортанкский Камень мог бы принести ему пользу. Денетор унаследовал Наместничество в 2984 году, когда ему было пятьдесят четыре года: это был человек хозяйственный, мудрый и ученый сверх всяких мер того времени, обладающий сильной волей, знающий свои силы и безупречный. «Мрачность» его впервые стала заметна окружающим после того, как умерла в 2988 году его жена Финдуилас, но представляется вполне очевидным, что он обратился к Камню сразу же, как только пришел к власти, давно изучив Палантúры и предания о них и их использовании, хранившиеся в особых архивах Наместников и открытые, помимо Правящего Наместника, только для его наследника. В конце правления своего отца, Эктелиона {Ecthelion} II, он, вероятно, очень хотел обратиться к Камню, поскольку беспокойство в Гондоре росло, а его собственное положение пошатнулось из-за «Торонгила {Thorongil}»[362] и расположения, которое выказал тому отец Денетора. По крайней мере одной из причин могли быть ревность к Торонгилу и неприязнь к Гэндальфу, которому во время восхождения Торонгила отец Денетора уделял много внимания; Денетор желал превзойти этих «узурпаторов» в знании и осведомленности, а также по возможности приглядывать за ними повсюду, где бы они ни были.

Предельное напряжение сил Денетора при сопротивлении Саурону следует отличать от общего напряжения сил, связанного с использо-ванием Камня.[363] Денетор считал — и не без основания — что последнее он сможет вынести; с влиянием же Саурона он на протяжении многих лет не встречался, и, вероятно, даже никогда о нем не думал. Об использовании Палантúров и о различии между их одиночным использованием для «наблюдений» и использованием их для сообщения с другим отвечающим Камнем и его «наблюдателем» см. стр. 410-1. Денетор, приобретя навык, мог узнавать многое об удаленных событиях, пользуясь одним Анорским Камнем, и даже после того, как Саурон узнал о действиях Денетора, тот еще мог заниматься этим до тех пор, пока имел достаточно сил, чтобы управлять Камнем в своих целях, несмотря на старания Саурона навсегда «обратить» Анорский Камень на себя. Надо также учесть, что Камни были лишь малой деталью в гигантских замыслах и действиях Саурона: средством подчинения и обмана двух из его противников; но он не стал бы — и не мог — постоянно наблюдать за Итильским Камнем. Не в его обычае было доверять такие орудия своим подчиненным; к тому же у него и не было ни одного прислужника, чьи духовные силы превосходили бы силы Сарумана или хотя бы Денетора.

Что касается Денетора, то Наместнику против самого Саурона помогало то, что Камни гораздо охотнее слушались законного владельца — более всего истинных «Наследников Элендила» (каким был Арагорн), но также и того, кто унаследовал власть (как Денетор) — по сравнению с Саруманом или Сауроном. Можно заметить, что действие Камней было различным. Саруман подпал воле Саурона и желал его победы, или больше не противился ей. Денетор остался верен в своем отрицании Саурона, но его удалось заставить поверить в то, что победа Саурона неизбежна, и потому он впал в отчаяние. Причины этого различия в первую очередь, несомненно, в том, что Денетор был человеком, наделенным великой силой воли, и сохранял целостность своей личности до самого последнего удара — смертельного (как казалось ему) ранения его единственного остававшегося в живых сына. Денетор был гордым человеком, но это была ничуть не личная гордость: он любил Гондор и его народ, и считал, что судьба именно ему предназначила править ими в это безнадежное время. Во вторую же очередь, Анорский Камень принадлежал ему по праву, и воспользоваться им в этой смертельной опасности ему запрещала только осторожность. Должно быть, Денетор догадывался, что Итильский Камень находится в руках зла, и рискнул установить связь с ним, веря в свою силу. Вера эта не была совсем неоправданной. Саурону не удалось подчинить Денетора себе, и он мог лишь воздействовать на него обманом. Вероятно, Денетор сперва не заглядывал в Мордор и довольствовался теми «дальними видами», которые показывал ему Камень; этим объясняется его поражавшее всех знание о событиях, происходящих далеко. Вступал ли Денетор таким образом в связь с Ортанкским Камнем и с Саруманом, не говорится; вероятно, вступал, и с выгодой для себя. Саурон не мог вмешиваться в эти переговоры: только наблюдатель Главного Камня в Осгилиате мог бы «подслушать» их. Когда два Камня связывались друг с другом, для третьего они оба были пусты.[364]

У Королей и Наместников в Гондоре должно было сохраниться многое из учения о Палантúрах, которое передавалось и после того, как Камнями перестали пользоваться. Эти Камни были неотъемлемой собственностью, дарованной Элендилу и его потомству, им они принадлежали по праву; но это не значит, что по праву пользоваться Камнями могли только эти «потомки». Законно ими мог пользоваться любой, назначенный «наследником Анáриона» или «наследником Исилдура», то есть, законный Король Гондора или Арнора. На деле, надо думать, обычно с ними работали именно такие уполномоченные. У каждого Камня был свой хранитель, одной из обязанностей которого было «наблюдать Камень» в положенное время, по приказанию или при необходимости. Другие люди тоже допускались к Камням, а министры Короны, в ведении которых находилась «разведка», работали с ними постоянно и специально, докладывая полученные сведения Королю и Совету, или же Королю лично, смотря как того требовал характер сведений. Позднее в Гондоре, когда значение службы Наместника возросло, и должность эта стала наследственной, требуя «предстояния» Королю и немедленного замещения его при необходимости, обращение с Камнями и пользование ими, видимо, целиком перешло в руки Наместников, а обычаи, касающиеся их природы и пользования ими хранились и передавались в их Доме. Поскольку с 1998 года[365] Наместничество стало наследственным, право пользоваться или же в свою очередь передавать пользование Камнями по закону перешло к их роду, и поэтому оно полностью принадлежало Денетору[366].

Однако в связи с повествованием «Властелина Колец» следует заметить, что сверх и свыше этого переданного права, даже унаследованного, любой «наследник Элендила» (то есть, признанный потомок, занимающий трон или пост правителя в нýменóрских владениях по праву происхождения) имел право пользоваться любым из Палантúров. По этому закону Арагорн заявил свои права на Ортанкский Камень, так как тот не имел тогда владельца или хранителя; а также потому, что он был де юре законным Королем и Гондора, и Арнора, и мог при желании с полным правом вернуть себе все розданные ранее привилегии.

«Учение о Камнях» ныне забыто и может быть восстановлено лишь частично путем догадок и из того, что было записано о них. Это были совершенные сферы, в состоянии покоя казавшиеся сделанными из матового стекла или хрусталя глубокого темного цвета. Самые маленькие из них были в диаметре около фута[368]i, но иные, как Камни Осгилиата {Osgiliath} и Амона Сŷл, были много больше, и одному человеку было не под силу поднять их. Изначально они были помещены на постаменты, сообразные их размеру и предполагаемому использованию, и установлены на низкие круглые столы из черного мрамора с углублением в центре, в котором при необходимости можно было вращать их рукой. Они были очень тяжелые, но совершенно гладкие, и случайное или злонамеренное падение со стола не причиняло им никакого вреда. В действительности люди не могли испортить их никаким образом, хотя некоторые считали, что от величайшего жара, такого, как жар Ородруина, они могли разбиться, и предполагали, что такая судьба постигла Итильский Камень при падении Барад-дŷра.

Хотя на поверхности Камней не было никаких отметок, у них были постоянные полюса, и изначально Камень помещался в своем ложе так, чтобы он стоял «прямо»: ось между полюсами должна была быть направлена к центру земли, и внизу должен был находиться постоянный нижний полюс. Поверхность сферы Палантúра, установленного в таком положении, была смотровой, принимавшей образы извне и передававшей их глазу «наблюдателя» на противоположной стороне. Таким образом, наблюдатель, желавший посмотреть на запад, должен был встать к востоку от Камня, а если он хотел перенести взгляд на север, ему следовало двигаться влево, к югу. У малых же Камней, Ортанкского, Итильского, Анорского и, вероятно, Аннýминасского было также и постоянное положение, изначальная установка, так что, к примеру, западная их поверхность могла смотреть только на запад, а будучи повернутой в другую сторону, оставалась пустой. Если Камень снимали с постамента или сдвигали, его можно было настроить заново путем наблюдения, и тогда полезно было вращать его. Но если Камень был снят и сброшен вниз, как это случилось с Ортанкским Камнем, правильно установить его было нелегко. Поэтому, «чистая случайность», как это называют люди (сказал бы Гэндальф), что Перегрин, играясь с Камнем, должно быть, установил его на земле более-менее «прямо», и, сидя к западу от него, повернул постоянную поверхность, смотревшую на восток, в нужное положение. Большие Камни не имели постоянных положений: их можно было вращать, и они все равно могли «смотреть» во все стороны.[368]

Одиночный Палантúр мог только «видеть»: звука они не передавали. Без направления руководящего ума они были неуправляемы, и «видения» их были (по крайней мере, с виду) случайными. С большой высоты их западная поверхность, например, могла смотреть на очень большие расстояния, искажая и затуманивая картину по краям, а передний план закрывали вещи, уходящие вдаль, все более теряя четкость. То, что они «видели», также прояснялось или затуманивалось случайно, из-за темноты или «затенения» (см. ниже). Видение Палантúра не «заслоняли» телесные препятствия, а только темнота; поэтому он мог смотреть сквозь гору, равно как и сквозь тень или тьму, но он не мог увидеть ничего, на что не падает какой-либо свет. Камни могли смотреть сквозь стены, но ничего не видели в комнатах, пещерах или пустотах, если там не было какого-либо освещения; сами же они не могли давать или передавать свет. Можно было укрыться от их зрения посредством того, что называлось «затенение»; вследствие его отдельные предметы или целые пространства были видны в Камне лишь как тень или густой туман. Как это делалось теми, кто знал о Камнях и о возможности быть увиденным в них — одна из утерянных загадок Палантúров[369].

Смотрящий мог своей волей заставить зрение Камня сосредоточиться на чем-либо, лежащем на одной линии с его глазом и центром поверхности Камня или рядом с ней.[370] Неуправляемые «видения» были маленькими, особенно в малых Камнях, хотя и делались значительно крупнее для глаза наблюдателя, отходившего на некоторое расстояние от поверхности Палантúра (наилучшим расстоянием было около трех футов). Но под управлением воли умелого и сильного наблюдателя дальние предметы могли укрупняться, придвигаться ближе и ближе, тогда как их окружение почти полностью исчезало. Так человека на значительном расстоянии можно было увидеть, как маленькую фигурку не больше полудюйма[372]ii в высоту, трудно различимую среди пейзажа или скопления других людей; но сосредоточение могло укрупнить и прояснить видение так, что человек становился различим четко, хотя и в уменьшенном виде, как изображение в фут или больше высотой, и человека можно было узнать, если он был знаком наблюдателю. Мощное сосредоточение могло даже увеличить подробности, интересовавшие наблюдателя, так что он мог разглядеть, например, нет ли у этого человека кольца на пальце.

Но это сосредоточение очень утомляло и могло отнять все силы. Его применяли лишь тогда, когда сведения были крайне необходимы, и случай — подкрепленный, быть может, данными из других источников — позволял наблюдателю отметить какие-то детали, важные для него и его наблюдения, в неупорядоченных видениях Камня. Например, Денетор, сидя перед Анорским Камнем, тревожился о Рохане и раздумывая, отдать или не отдавать приказ зажечь маяки и выслать «стрелу», мог встать на прямую линию, глядя через Камень на запад-северо-запад в Рохан, минуя Эдорас, к Изенским {Isen} Бродам. В то время в этом направлении были видны большие скопления людей. Таким образом, он мог сосредоточиться, скажем, на какой-то группе, узнать в них Всадников, и, наконец, разглядеть фигуру, знакомую ему: например, Гэндальфа, который скакал с подкреплением к Хельмовой Пади, но вдруг отвернул и помчался на север.[372]

Палантúры сами не могли проникать в мысли людей, вопреки желанию тех или без их ведома; ибо передача мыслей зависела от воли владельцев Камней по обе стороны, и мысли, воспринимавшиеся в виде речи,[373] передавались от одного Камня к другому по взаимному согласию.

Индекс

Этот индекс, как говорится во Введении, покрывает не только сами тексты, но также и Примечания и Приложения, поскольку в них встречается также большое количество оригинального материала. Вследствие этого изрядное количество ссылок является тривиальными, но я счел более полезным, и это, безусловно, легче, стремиться к полноте. Намеренные исключения крайне редки (такие, как Моргот, Нýменор), а также нет здесь статей об Эльфах, Людях, Орках и Средиземье. Звездочкой отмечены имена и названия, не встречающиеся в опубликованных работах отца; звездочки проставлены также против перечисленных в сноске к стр. 261-2 названий, отмеченных на карте Средиземья мисс Полин Бэйнс). Краткие пояснения не ограничиваются вещами, упомянутыми в этой книге; кое-где я добавил также замечания о значении доселе не переведенных имен.

Этот индекс не претендует на полноту представления, но этот его недостаток отчасти можно простить, приняв во внимание наложение и ветвление имен и названий, вариации переводов, частичные переводы, имена и названия, которые относятся к одному и тому же, но означают разное, из-за чего достигнуть такой полноты в высшей степени сложно или невозможно: это можно заметить из такого, например, перечисления: Эйленаэр, Халифириэн, Амон Анвар, Анвар, Анварская гора, Гора Трепета, Анварский лес, Фириэнхольт, Фириэнский лес, Шепчущийся лес. Как правило, переводы эльфийских имен и названий я приводил в статье об эльфийском названии (как Долгий Берег — в статье об Анфаласе), но отходил от этого правила в тех отдельных случаях, когда перевод используется значительно чаще и гораздо более знаком (как, например, Лихолесье, Изенгард).



ОТ ПЕРЕВОДЧИКА: во многих статьях индекса к тексту Кристофера Толкиена я добавил свои этимологические изыскания, показавшиеся мне представляющими интерес. В тексте они заключены в символы //. Символ → означает переход формы слова от более древней к более поздней. Вертикальной чертой | отделяется равновозможный вариант окончания слова. Подчеркну, что я не считаю, что Толкиен сознательно производил свои слова от тех этимологий, которые я нашел — за исключением тех случаев, где такой ход мысли Толкиена явно очевиден, поскольку эти этимологии практически лежат на поверхности, или тех случаев, о которых где-либо прямо говорится, что так оно и было. Я лишь склонен считать, что эти толкиеновские слова имеет некоторый смысл рассматривать в контексте этих этимологий. См. мою работу «О некоторых околокаббалистических изысканиях в Книгах Дж. Толкиена», в которой рассматриваются возможные древне-еврейские этимологии имен и топонимов в Книгах Толкиена и объясняются некоторые идеологические моменты моего подхода к таким вопросам. Я не то, чтобы принимаю все это всерьез; я просто оставляю возможность и для такого толкования везде, где оно, по моему мнению, может расширить понимание. Как минимум, мои замечания могут помочь представить себе восприятие толкиеновских имен человеком, который знаком с теми языками, с которыми был знаком сам Толкиен.

Следует, вероятно, заметить, что язык, который Кристофер Толкиен называет «англо-саксонским», есть тот же, что в литературе, которой пользовался я, именуется «древне-английским» {Old English}. Старо-английский язык — это тот, что в ней именуется Modern English.

Термины, заключенные в кавычки, являются производными или ассоциативно связанными с рассматриваемым. Вероятнее всего, их можно найти в текстах «Hеоконченных Сказаний» и в данном индексе — особенно, если стоит указание «см». Впрочем, здесь возможна путаница со словами, которые Кристофер Толкиен выделил курсивом по другим причинам — так как причины эти мною могли быть неверно истолкованы. Желаю успеха.

В этой работе я пользовался «Хрестоматией по истории английского языка» и словарем к ней, а также «An etymological dictionary of the Gaelic language» Александра МакБейна.

А

*Ahan {Aghan}

Дру^г (дрýадан) из сказки «Верный Камень».

*Аваллóнэ {Avallónë}

Гавань Эльдара на Толе Эрессэа.

Авари {Avari}

Эльфы, отказавшиеся присоединиться к Великому Походу от Куйвиэ́нена; ед.ч. «авар» //мн.ч. «авары»//.

Агарваэн {Agarwaen}

«Запятнанный кровью», имя, взятое Тýрином по приходе в Нарготронд.

*Агатуруш {Agathurush}

Адŷнайский перевод названия «Гватлó».

Агларонд {Aglarond}

«Сверкающая Пещера» в Хельмовой Пади в Эреде Нимрайс; название употреблялось также применительно к крепости, более узко называвшейся Горнбург, которая стояла при входе в Хельмову Падь.

Аданэдель {Adanedhel}

«Человек-Эльф». Имя, данное Тýрину в Нарготронде.

Адорн {Adorn}

Приток реки Изен, образующий западную границу Рохана. (Название <<по форме подходит для синдарина, но не переводится на этот язык. Можно предположить, что оно — донýменóрского происхождения, переиначенное на синдаринский лад.>>)

*Адрахиль {Adrahil}

(1) Командующий силами Гондора в войне против кибитников в год 1944 Третьей Эпохи; звался «Дол-Амротским» и был, вероятно, предком Адрахиля (2).

(2) Князь Дол-Амрота, отец Имрахиля.

Адŷнайский {Adûnaic}

Нýменóрский язык.

Азаhâл {Azaghâl}

Правитель Гномов Белегоста; ранил Глаурунга в Нирнаэте Арноэдиад, и был им убит.

Азанулбизар {Azanulbizar}

Долина под Восточными Вратами Мории, где в год 2799 Третьей Эпохи произошла великая битва, окончившая войну Гномов и Орков.

Азог {Azog}

Морийский орк; убийца Трóра, павший от руки Дáина Железноногого в Битве при Азанулбизаре.

*Айвендил {Aiwendil}

«Птицелюб», квенийское имя Волшебника Радагаста.

*Айлинэль {Ailinel}

Старшая из сестер Тар-Алдариона. //Возможна связь с ирл. aílean «зеленый» или aílle «красивый».//

Акаллабêт {Akallabêth}

«Низвергнутый», Нýменор.

*Алатар {Alatar}

Один из Синих Волшебников (Итрин Луин).

Ал(а)тáриэль {Al(a)táriel}

«Дева со сверкающим венцом» (см. Приложение к «Сильмариллиону», статья «Кал-»), квенийская и тэлеринская форма имени Галадриэли.

*Алгунд {Algund}

Человек из Дор-Лóмина, член шайки разбойников (Гаурвайта), к которой пристал Тýрин.

Алдарион {Aldarion}

См. «Тар-Алдарион».

Алдор {Aldor}

Третий Король Рохана, сын Брего сына Эорла Юного. //Aldor (→ alder) = ealdor, от eald → eld, old; «старый, старший, старейший».//

*Альдбург {Aldburg}

Поселение Э́омера в Фолде (Рохан), где стоял дом Эорла Юного. //От ald (→ old «старый») и burg|rh → burgh|o, borwe → «поселение, обнесенное изгородью, городище; крепость, замок, город, окруженый стеной». Ср. нем. Burg «замок».//

*Алмариань {Almarian}

Дочь нýменóрского мореплавателя Веантура, Королева при Тар-Менельдуре и мать Тар-Алдариона.

Альквалондэ {Alqualondë}

«Лебединая Гавань», главный город и гавань Тэлери на побережье Амана.

*Альмиэль {Almiel}

Младшая из сестер Тар-Алдариона.

альфирин {alfirin}

Маленький белый цветок, называемый также уйлос и симбельмине (вечная память). О применении этого названия к другому цветку см. стр. 316.

Аман {Aman}

«Благословенный, свободный от зла», страна Валар на запредельном Западе. Также Благословенный Край, Благословенная Страна. «Неувядающие Земли».

Амандил {Amandil}

(1) См. «Тар-Амандил».

(2) Последний Правитель Андýниэ, отец Элендила Высокого.

*Амдúр {Amdír}

Король Лóриэна, павший в Битве на Дагорладе; отец Амрота. «Малгалад».

*Амон Анвар {Amon Anwar}

Синдаринское название Халифириэна, седьмого из маяков Гондора на Эреде Нимрайс. В переводе — Гора Трепета, частичный перевод: Анварская гора; также просто Анвар. «Эйленаэр», «Халифириэн», «Анварский Лес».

*Амон Дартир {Amon Darthir}

Пик в хребте Эред Вэтрин к югу от Дор-Лóмина.

Амон Дûн {Amon Dîn}

«Молчаливая Гора», первый из маяков Гондора на Эреде Нимрайс.

*Амон Ланк {Amon Lanc}

«Голая Гора» к югу от Зеленолесья Великого, впоследствии называвшаяся Дол-Гулдур.

Амон Обель {Amon Obel}

Гора в Бретильском Лесу, на которой был выстроен Эфель Брандир.

Амон Рŷд {Amon Rûdh}

«Лысая Гора», одинокая вершина в землях к югу от Бретиля; жилище Мûма и логово разбойничьей шайки Тýрина. «Шарбхунд».

Амон Сŷл {Amon Sûl}

«Ветряная Гора», круглая голая высота на южной оконечности Заветерных Гор в Эриадоре. В Брее называлась Заветерью.

Амон Уйлос {Amon Uilos}

Синдаринское название Ойолоссэ.

Амон Эреб {Amon Ereb}

«Одинокая Гора» в Восточном Белерианде.

Амон Этир {Amon Ethir}

Огромный курган, насыпанный Финродом Фелагундом к востоку от Дверей Нарготронда. В переводе — «Дозорная Гора».

Амрот {Amroth}

Синдарский эльф, Король Лóриэна, влюбленный в Нимродэль; утонул в Заливе Белфалас. Страна Амрота — побережье Белфаласа возле Дол-Амрота. «Гавань Амрота» см. «Эдельлонд». //Возможна связь с ирл. amhra «прекрасный».//

Анар {Anar}

Квенийское название Солнца. //Вероятно, неслучайно созвучие с ирл. noir «восток»; ср. ирл. anoir, др. — ирл. anair «спереди» — ирландский мир был сориентирован по восходящему солнцу.//

*Анардил {Anardil}

Данное имя {given name} Тар-Алдариона; с ласкательным суффиксом — Анардилья. [Шестого Короля Гондора тоже звали Анардил.]

Анáрион {Anárion}

(1) См. «Тар-Анáрион».

(2) Младший сын Элендила, который вместе с отцом и братом Исилдуром спасся от Затопления Нýменóра и основал в Средиземье Нýменóрские владения в изгнании; правитель Минаса Анор; пал при осаде Барад-дŷра. «Наследник Анáриона».

Анах {Anach}

Перевал, ведший из Таура-ну-Фуин (Дортониона) на западном краю Эреда Горгорот.

*Анвар {Anwar}

См. «Амон Анвар».

*Анварская Гора, *Гора Трепета {Hill of Anwar, Hill of Awe}

См. «Амон Анвар».

*Анварский Лес {Wood of Anwar}

См. «Фириенский Лес», «Амон Анвар».

Ангбанд {Angband}

Великая крепость Моргота на северо-западе Средиземья. «Осада Ангбанда».

*Ангелимар {Angelimar}

Двенадцатый Князь Дол-Амротский, дед Имрахиля.

Англахель {Anglachel}

Меч Белега. «Гуртанг».

Ангмар {Angmar}

Чародейское государство, которым правил Предводитель Назгŷла, на северной оконечности Мглистых Гор.

*Ангрен {Angren}