Пистолет в руке Стефани казался столь же чужеродным телом, как и рычаги управления локомотивом или дирижерская палочка. Брэдфилд принялся расстегивать пуговицы пальто.

– Дело не в деньгах, – ответила она ему, слыша, как ее голос дрожит от волнения. – А в работе. Вашей работе.

Похоже, это расстроило его даже больше, чем перспектива быть ограбленным. Он с прищуром посмотрел на Стефани и спросил шепотом:

– Кто вы?

– Мне нужна информация об одном вашем клиенте.

Брэдфилд недовольно поморщился:

– В моей работе самое главное – конфиденциальность. Я не могу говорить о таких вещах.

Стефани махнула пистолетом, привлекая к нему внимание.

– Вот увидите, что еще как сможете!

Брэдфилд сокрушенно вздохнул и, оставив попытки сопротивления, начал подниматься по лестнице. Стефани последовала за ним. Двери на втором этаже были закрыты. В темноте они поднялись на чердак. Здесь Брэдфилд нашел на стене выключатель. Все пространство было превращено в студию. В дальнем углу стояли два верстака, письменный стол, табурет и какие-то три машины, названий которых Стефани не знала. Вдоль одной из стен тянулись стеллажи, уставленные банками с чернилами, растворителями, красками и клеем. Здесь же лежали ножи, многочисленные шариковые и перьевые ручки, высились стопки разных бумаг, фотографическое оборудование, проявители, франкировальная машина, стопки пластиковых лент, а также три или четыре десятка помеченных этикетками ящичков для хранения документов.

– Это мой рабочий кабинет.

– Я тоже работала на чердаке, – рассеянно пробормотала Стефани.

– Чем же вы там занимались?

– Задавать вопросы буду я. – Она огляделась по сторонам, но ничего подозрительного не заметила. – Вы делали документы для человека, которого я ищу. Паспорт. Возможно, израильский.

– Вряд ли это был единственный случай.

– Этого человека вам порекомендовала третья сторона. Не исключено, что он приходил с телохранителем или даже с двумя.

– И кто же рекомендовал его мне?

– Исмаил Кадик.

– Первый раз о нем слышу.

– Попробуйте вспомнить еще раз. Египтянин. Между прочим, импортер футболок.

– Он вполне мог порекомендовать мне этого человека, но я вряд ли стал бы с ним встречаться. У меня есть человек, который действует как мой посредник.

– Да. Я знаю. Он еще курит панателлы, такие тонкие сигары.

При этих ее словах Брэдфилд слегка изменился в лице.

– Зачем он вам понадобился?

Стефани пропустила мимо ушей его вопрос и вспомнила другое имя из файла Проктора.

– Не исключено, что были и другие документы. Алжирский паспорт, а также водительские права на имя Мустафы Села.

Проктор подозревал, что Села – это фамилия или псевдоним террориста, взорвавшего рейс NE027. Стефани показалось, что это имя Брэдфилду знакомо. По крайней мере, она уловила в нем некую перемену.

– Как давно это было? – спросил Брэдфилд.

– Более шести месяцев назад, но меньше года.

Брэдфилд подошел к ящичкам для хранения документов и выбрал один из них. Поставив его на верстак, открыл и принялся перебирать сотни лежавших в нем квитанций, фотографий, записок на клочках бумаги.

Стефани обвела взглядом чердак:

– Странно, что вы работаете дома. По-моему, куда безопаснее держать вашу студию в другом месте.

Брэдфилд пожал плечами:

– Какая разница? Если кто-то захочет найти меня – как, например, вы, – разве трудно будет ему отыскать мою студию? Или, если я буду здесь, в студии, будет трудно узнать, где я живу?

– Это слишком фаталистичный взгляд на жизнь.

– Таков мой выбор. Мне так удобнее.

– Так вот почему вас не беспокоит то, что в вашем доме сейчас незваный гость, да еще и с оружием?

Его руки замерли, и он поднял на нее глаза.

– Нет. Это нечто другое.

– Что именно?

Их взгляды встретились.

– Позвольте дать вам совет, – сказал Брэдфилд. – Не носите пистолет, если не готовы из него стрелять.

Он опустил взгляд и продолжил поиски, оставив Стефани в недоумении. Она была готова провалиться сквозь землю от стыда и унижения. Неужели это так очевидно? Она перестала целиться в Брэдфилда и опустила пистолет. Затем, чувствуя себя нелепо с оружием в руке, сунула «Браунинг» в карман пальто.

– В любом случае, – продолжил Брэдфилд, как будто их разговора не было вовсе, – я страдаю бессонницей и обычно делаю все свои дела рано утром. Так что мне удобнее работать дома.

Стефани по-прежнему пыталась побороть унижение.

– Вы сразу поняли?

Он кивнул:

– Да. На ступенях, там, снаружи.

Брэдфилд все еще продолжал перебирать оставшееся содержимое ящика. Она подошла ближе.

– Тогда почему вы это делаете?

Он снова пожал плечами:

– Потому что я могу ошибаться в вас. Потому что вы знаете, где я живу. Или же потому, что мои заказчики – это, как правило, малопривлекательные мужчины, а не красивые женщины.

Три ответа, и ни один не был правдив, в этом Стефани не сомневалась. Старик улыбнулся. Она же не знала, то ли улыбнуться ему, то ли его убить. Ею в равной степени владели облегчение и ярость. Интересно, какова настоящая причина?

– Я помню, что связанный с этим человек, тот самый субъект, не забрал эти документы сам. Это сделал кто-то другой, – сказал Брэдфилд.

– Кто?

– Не знаю. Это был единственный раз, когда я его видел. Но знаю, что они предназначались для человека, который все организовал. Как вы, сказали, его имя?

– Исмаил Кадик.

– Кто знает, вдруг именно он забрал эти документы? Такое возможно, как вы думаете?

Пальцы Брэдфилда застыли, но затем он вытащил из папки негатив, подошел к свету и, поднеся его к самой лампе, промурлыкал:

– Ах да. Вот и он.

* * *

Брэдфилд вышел из своей крошечной фотолаборатории на другом конце чердака и передал Стефани фотографию. Это был черно-белый – голова и плечи – снимок мужчины в возрасте от двадцати до тридцати пяти с гладкой темной кожей, черными волосами, коротко стриженной ухоженной бородкой. Взгляд глаз под тяжелыми веками был устремлен прямо в объектив, прямо на Стефани, прямо в прошлое. Она даже поежилась.

– Это Мустафа Села? – спросила шепотом, не поднимая глаз.

– Нет. Это тот человек, который выдает себя за Мустафу Села. Кто скажет, каково его настоящее имя?

На этот раз Стефани была готова поднять взгляд. Сирил Брэдфилд скатывал себе сигарету-самокрутку. У него были толстые, корявые пальцы, за долгие годы работы покрывшиеся порезами и царапинами, огрубевшие от растворителей и клея, скрюченные возрастом. Но они не утратили ловкости. Он, не глядя, почти мгновенно скрутил сигарету. Та была идеальна. Ровная по всей длине, ни складок, ни морщинок.

– А кто, по-вашему, может это сказать? – спросила его Стефани.

Он вновь уклончиво пожал плечами:

– Может, ваш друг Кадик?

– Это почему же?

– Это была срочная работа. Хорошие деньги, но очень срочный заказ. Кто бы ни организовал это, похоже, он знал, чем они занимались. Так что, вполне вероятно – но не более того, – было известно, для кого это предназначалось.

Стефани продолжала смотреть на Брэдфилда. Тот, щелкнув зажигалкой, закурил самокрутку. Какое-то время они в упор рассматривали друг друга. Стефани казалось, будто их взгляды ведут безмолвный разговор, но ее мозг оказался не способен расшифровать его мысли.

– Ваша память работает на удивление хорошо.

– Некоторые вещи запоминаются лучше, чем другие.

– И это одна из них?

– В некотором роде да.

– Как именно?

Ей было видно, что Брэдфилд готов поговорить, но что-то – не то страх, не то остатки уважения к конфиденциальности – мешает ему. Впрочем, по опыту Стефани знала: если набраться терпения и подождать, она услышит его признание.

Так бывало всегда. Колебания помогали загладить вину, придав признанию достойный вид личного выбора. Стефани всегда поражало, какие вещи рассказывали ее клиенты. А также то, что из всех людей, кому можно излить душу, они выбирали именно ее. Этот раз ничем не отличался от предыдущих.

В конце концов, чувствуя, что молчание начинает затягиваться, Брэдфилд сказал:

– Они отказались от услуг моего посредника. Для меня же он – важная форма защиты. Более того, как вы сами видели, это моя единственная защита. Да и вообще, я бы сказал, что такая предосторожность была взаимовыгодной. Но они настаивали, чтобы я сделал для них исключение.

– Настаивали?

Брэдфилд кивнул:

– Да, так, как могут настаивать такие люди.

Намек был ясен: я не стану расстраиваться, если с ними что-то произойдет.

10

Я слишком живо помню, что Сирил Брэдфилд сказал мне вчера вечером. Не носи с собой пистолет, если не готова из него стрелять. Я знаю, что не собираюсь убивать Исмаила Кадика, но он-то этого не знает. Более того, думает, что скоро умрет. Эту иллюзию мне помогают создавать две вещи. Во-первых, сам Кадик. В отличие от Брэдфилда, он агрессивен – ярый женоненавистник, я подозреваю, – и мне ничего не стоит проникнуться к нему неприязнью. Во-вторых, я уже стреляла в него. По чистой случайности. Я угрожающе навела на него пистолет и для пущей убедительности отпустила предохранитель. Спусковой крючок оказался намного легче, чем я себе представляла. Грянул выстрел. Я была в таком же шоке, что и Кадик. На мое счастье, его внимание было приковано к пуле, впившейся в стену офиса, так что выражение моего лица осталось им не замеченным. По правде говоря, я промахнулась на целый ярд, но и этого оказалось достаточно, чтобы убедить его в том, что я представляю собой серьезную угрозу.

* * *

Кадик обернулся. Он был невысокого роста, толстый живот под стеганой курткой обтянут бежевой шелковой рубашкой. Тонированные очки неестественно увеличивали темные глаза. К ремню брюк был пристегнут крохотный мобильный телефон. Он весь трясся, подняв над головой пухлые руки, будто сдавался в плен. Быстро овладев собой, Стефани пронзила его колючим взглядом, в который вложила всю ненависть, какую сумела найти в себе. Хотелось надеяться, что он не заметит, что она тоже дрожит.

Услышал ли кто-нибудь за пределами склада выстрел? Нагрянет ли сюда полиция? Что бы такое зловещее сказать ему?

– В следующий раз будет больно.

Когда она час назад прибыла в Уайтчепел, было еще темно. Бо́льшую часть пути в вагоне метро был только один пассажир: старик с серебристой щетиной и мешками под налитыми кровью глазами. Он дремал, и голова его моталась из стороны в сторону. Она же все время была настороже, адреналин то и дело заставлял ее вздрагивать. Уайтчепел только начинал просыпаться, редкие торговцы начинали открывать свои заведения; по тротуару, исследуя мусор, бродила собака, в холодном воздухе висели пряные ароматы восточной кухни. Склад Исмаила Кадика находился в маленьком переулке. Вдоль одной стороны протянулись почерневшие задние стены небольших коммерческих зданий, чьи фасады выходили на параллельную улицу. С другой стороны тянулся ряд небольших складов, на каждой железной двери красовался огромный, нарисованный белой краской номер.

Отыскав склад Кадика, Стефани нашла удобную точку для наблюдения и в результате провела целый час, притаившись за мусорным контейнером, полным щепок и битого стекла. Руки замерзли в считаные минуты; пальцы, сжимавшие пистолет в кармане пальто, онемели. Она стиснула зубы, чтобы те не стучали. Из-за зданий по обеим сторонам улицы ей был виден лишь небольшой клочок неба. Стефани наблюдала, как оно постепенно меняет цвет от сапфира к аквамарину. День обещал быть морозным и солнечным.

Когда Кадик наконец прибыл, она подождала, пока он снимет висячий замок и поднимет железную дверь, после чего выскользнула из-за мусорного бака. Войдя, Кадик опустил за собой дверь, оставив лишь полуметровый зазор. Для Стефани этого оказалось достаточно. Она ловко перекатилась через бетонный порог. Внутри было холодно и сыро. У входа стоял миниатюрный автопогрузчик. Ей тотчас бросились в глаза запечатанные ящики, недавно прибывшие из Каира. Слева громоздились картонные коробки, набитые майками всех цветов. Были и другие, с рисунками или логотипами; эти были по отдельности запечатаны в пластик. Стефани прошла мимо полудюжины кронштейнов, провисших под тяжестью курток, от которых исходил терпкий запах кожи.

Она проследовала за Кадиком по темноте, пока тот не вошел в небольшой офис в дальней части склада. Кашлянула. Кадик резко обернулся и прижал руку к груди.

– Кто ты? – бросил он ей.

Стефани надеялась, что холодность придаст ей вес. Она протянула ему фотографию, которую для нее накануне напечатал Брэдфилд.

– Взгляни. Где я могу найти его? – спросила она.

Испуг Кадика пошел на убыль, сменившись враждебностью.

– Убирайся! Немедленно!

– Лишь после того, как ты ответишь на вопрос.

Он взглянул на заваленный бумагами стол, на котором стоял телефон.

– Я сейчас позвоню в полицию.

Стефани вытащила из кармана пистолет.

– Сомневаюсь.

Его глаза за линзами очков сделались еще больше, темные зрачки стали размером с мячики для гольфа.

– Кто ты?

– Ответь на мой вопрос – и можешь забыть, что я вообще была здесь.

Под тонким внешним слоем хладнокровия Стефани являла собой комок искрящихся электричеством нервов. Кадик взглянул на фотографию и покачал головой:

– Никогда его не видел. А теперь убирайся!

– Он приходил сюда. Ты помог ему.

– Я же сказал, что ни разу в глаза его не видел.

– Ему были нужны поддельные документы. Ты их организовал.

– Я занимаюсь импортом футболок! – сорвался на крик разъяренный Кадик.

– Помимо всего прочего?

– Я не знаю, о чем ты говоришь.

Хотя она была полна решимости задавить его, ей в душу закралось сомнение.

– Я говорю о паспортах. Украденных или фальшивых.

– Хорошо, где они? – Кадик указал на стены склада. – Покажи мне, где они здесь, по-твоему?

Стефани обмякла. Его взгляд был полон презрения.

– Я так и думал. Так почему бы тебе не убрать твой дурацкий пистолет и не уйти?

Судя по выражению его лица, ему даже в голову не могло прийти, что она – женщина – может представлять для него угрозу. Со своей стороны, Стефани поняла, что второй раз за последние сутки оказалась в тупике. И пусть в ее руке пистолет, но Кадик, как и Брэдфилд перед ним, был хозяином положения.

– Ну, давай! Убирайся отсюда!

И тогда она для острастки отпустила предохранитель. Собственно, ничего большего она не собиралась делать. Возможно, причиной тому стала досада или же нервы, но, что бы это ни было, ее дрожащий указательный палец правой руки нажал на спусковой крючок.

Этот случайный выстрел изменил все. Убедив себя, что он правильно прочитал ситуацию, Кадик был мгновенно сбит с толку. Разинув рот, он в страхе, смешанном с презрением, таращился на дырку в пачке пришпиленных к стене квитанций. Стефани же с ужасом уставилась на пистолет, как будто тот превратился в живое существо, наделенное собственной волей и разумом. Впрочем, к тому моменту, когда Кадик повернулся к ней лицом, она успела нацепить привычную маску и являла собой воплощение жестокого хладнокровия.

Кадик растерянно моргал, потрясенный как метаморфозами в ее облике, так и самим выстрелом. Стефани вновь протянула ему фото:

– Может, все-таки взглянешь? А потом скажешь мне, где его можно найти.

Кадик покачал головой:

– Не знаю.

Стефани вновь вскинула пистолет.

– Пожалуйста! – взмолился он. – Я не знаю, где он. Мне никогда этого не говорили.

– Тогда назови мне имя.

– Я не знаю его имени, – помолчав, ответил Кадик.

Эта пауза выдала его. Они оба это поняли.

– Ты лжешь.

– Нет. Клянусь…

– Следующая пуля попадет тебе между ног, Исмаил.

Она прицелилась, и Кадик прошептал:

– Мохаммед!

– Мохаммед?

Кадик энергично закивал:

– Да. Это его имя. Мохаммед.

– Что ж, это сужает поиски до нескольких сотен миллионов Мохаммедов. Что за Мохаммед?

Было видно, что Кадик борется с самим собой.

– Реза Мохаммед, – в конце концов прошептал он.

– Это его настоящее имя – или просто имя, которое он здесь использует?

– Я не знаю.

– Будь ты кошкой, ты уже потерял бы восемь жизней. Итак, где я могу его найти?

– Клянусь, этого я тоже не знаю.

По информации Проктора, Мохаммед был студентом Имперского колледжа.

– Что он делает в Лондоне?

– Понятия не имею.

– У него должна быть какая-то работа.

– Вероятно, да.

– Мое терпение на исходе, Исмаил. Чем он занимается?

– Прошу тебя! Мне никто никогда этого не говорил.

Стефани никак не отреагировала, рассчитывая на то, что затянувшееся молчание развяжет ему язык. Поняв, что этого не произойдет, она сказала:

– Я сейчас уйду, но сначала выслушай меня. Я в любом случае найду Резу Мохаммеда. Это я тебе обещаю. Если же он пронюхает, что его ждут неприятности, и исчезнет, я буду знать, кто его предупредил. Тогда я вернусь сюда и прострелю тебе обе коленки. После чего расскажу властям, чем ты тут занимался, чтобы, после того как тебе отремонтируют ноги и выпишут из больницы, ты еще двадцать лет гнил в тюрьме. Ты меня понял?

Кадик слабо кивнул.

Стефани вскинула пистолет и прицелилась в небольшую точку между его нелепо увеличенными глазами.

– Хочу услышать, как ты скажешь это сам.

* * *

Вернувшись в гостиницу «Кингс-Корт» в Бейсуотере, она сделала три телефонных звонка и установила две вещи. Во-первых, Реза Мохаммед в настоящее время является студентом Имперского колледжа. Во-вторых, Мустафа Села учился в Имперском колледже и закончил учебу полтора года назад. Ей удалось это вычислить. То есть еще до того, как Реза Мохаммед купил у Брэдфилда документы на имя Мустафы Села. Что, однако, вовсе не означало, что прежний Села и новый Села – это разные люди, причем оба не были настоящим Мустафой Села. Возможно, Мохаммед потерял документы или их у него украли. Или же были два Мустафы Села, один настоящий, другой – самозванец. Если на то пошло, возможно, их было больше двух. Почему бы нет?

По пути из Бейсуотера в Южный Кенсингтон Стефани попыталась снять еще две сотни фунтов с «Визы» Проктора, но банкомат не выдал денег и не вернул ей карту. Она была близка к панике, но, подключив логику, сумела взять себя в руки. Этого следовало ожидать. Ей и так крупно повезло снять столько денег, сколько она сумела.

Кампус Имперского колледжа науки, техники и медицины Лондонского университета располагался между Экзибишн-роуд и Куинс-гейт. Администрация колледжа находилась в Шерфилд-билдинг, невзрачном здании в центре учебного комплекса. Личный номер Мустафы Села, согласно Британской службе приема студентов – H402, – был на одной из дискет Проктора. С его помощью Стефани получила рекламный проспект курса бакалавриата: авиационное машиностроение с годовой стажировкой в Европе. Она также нашла проспект курса Резы Мохаммеда: аспирантура в области химического машиностроения и химической технологии.

Сам Реза Мохаммед появился в половине четвертого.

Он и еще несколько студентов шли с лекции. Многие имели ближневосточную или арабскую внешность, но взгляд Стефани сразу же выхватил его. По сравнению с фотографией его волосы были чуть длиннее, а борода чуть короче – вернее, даже не борода, а щетина, – но орлиный нос и глаза с тяжелыми веками невозможно было не узнать. Шагая в самой гуще группы, он тем не менее был один. Другие болтали парами или кучками, но только не Мохаммед.

Держась на почтительном расстоянии, Стефани последовала за ним до Куинс-гейт, где он свернул налево. На Кромвель-роуд повернул направо. Стефани тотчас догадалась, что Мохаммед направляется к станции метро «Глостер-роуд». Она сократила расстояние между ними, чтобы не упустить его из виду, как только они дойдут до метро. Но, как оказалось, он прошел мимо и свернул с Кромвель-роуд, лишь дойдя до Нересборо-плейс, что ведет к Кортфилд-гарденс. Там вошел в здание на углу с Баркстон-гарденс.

Прежде чем совершить первый из нескольких проходов, Стефани на минутку замедлила шаг. С тротуара каменные ступени поднимались под балконом второго этажа ко входу в помещение, которое через стеклянную дверь выглядело как какое-то фойе. За стойкой, лениво куря сигарету, сидел молодой человек. Он явно скучал. Большинство окружающих зданий были жилыми – бывшие особняки, превращенные в квартиры или дешевые гостиницы. Но этот явно не был ни тем ни другим. Перегнувшись через перила, Стефани сумела заглянуть в цокольный этаж: две большие комнаты, разделенные коридором. В одной из комнат стоял торговый автомат с безалкогольными напитками, пластиковые стулья на выстеленном линолеумом полу и старый телевизор в углу. В другой она разглядела гребной тренажер, набор гантелей на резиновом коврике и еще один тренажер. На стене, в коридоре, висел таксофон. Он находился за дверью пожарного выхода, у подножия ступенек, что спускались вниз от калитки, устроенной в ограде на уровне тротуара.

На главном входе не было никаких указателей, зато рядом имелась небольшая боковая дверь, рядом с которой на грязной латунной табличке Стефани прочла: «Студенческое общежитие “Аль-Шариф”». В углу одного окна была наклейка: на зеленом фоне белый полумесяц и звезда. Во время третьего обхода здания Стефани увидела внизу Резу Мохаммеда. Сидя спиной к окну, он, похоже, смотрел телевизор. Рядом с ним сидел еще один молодой человек, но они не разговаривали между собой.

Она набрала справочную службу и, получив номер студенческого общежития «Аль-Шариф», тотчас туда позвонила. Ответил мужской голос. Стефани спросила Резу Мохаммеда, и ей велели немного подождать. Зазвонил другой телефон. С тротуара ей было видно, как из спортзала в коридор вышел молодой человек и взял телефонную трубку. Она увидела и услышала, как он произнес слово, которое она не поняла. Затем выключила мобильник Проктора.

* * *

Мною владеет ярость, которую невозможно передать словами. В последнюю пару дней случайный наблюдатель наверняка счел бы меня спокойной, даже непробиваемой. Нет ничего более далекого от правды. Последние два года моя жизнь была свободна от негативных эмоций. Я была то обдолбана наркотой, то слишком пьяна или слишком устала, чтобы найти силы для гнева. У меня не было ненависти ни к Дину Уэсту, ни к Барри Грину, ни к любому из тех, кто эксплуатировал меня. Я не держала зла на тех, кто на час-другой покупал мое тело. И не уверена, что знай я тогда, что причиной трагедии был терроризм, это имело бы какое-то значение. Мое поведение определялось мной самой, а не событиями вокруг меня.

Но теперь все изменилось. Теперь я объята яростью. Сильной. Это наводит на мысль, что она все это время была со мной, лежа на секретном депозитном счете, на который капают астрономические проценты. Я зла на Кристофера за то, что он обманул смерть, я зла на остальных моих родных за то, что они стали ее жертвами. Я ненавижу Уэста, Грина и всех других моих пользователей. Даже Проктор не избежал моего гнева: как он мог оставить меня после того, как я начала от него зависеть? А еще есть Реза Мохаммед, человек с бомбой. Но главным образом я зла на себя. Я презираю свое падение и горько корю себя за все, что случилось со мной за последние два года. Мне стыдно за все те поступки, какие я позволяла себе до трагедии. Но самое страшное – это то, что я, увы, не могу ничего изменить, что мне остается лишь пенять себе за мое прошлое.

Я сижу, задумавшись над бакалаврским курсом Мустафы Села: аэронавигационная техника с годовой стажировкой в Европе. Помогли ли ему знания, полученные в Имперском колледже, взорвать в небе над Атлантикой борт NE027? На тот момент Села был третьекурсником. Я просматриваю проспект. Изученные им области науки и техники включают такие темы, как авиационные конструкции, материалы, механика полета и дизайн фюзеляжа. Если Села и Мохаммед – это один и тот же человек, что лично мне кажется весьма вероятным, то выбор именно этого курса явно не случаен и был сделан с умыслом. В любом случае нынешний курс Резы Мохаммеда настораживает: аспирантура по химическому машиностроению и химическим технологиям. Вооруженный такими знаниями, он способен превратить нашу жизнь в самый жуткий кошмар.

Открываю банку кока-колы и изучаю фотографию Резы Мохаммеда. Смотрю на него, а он глядит на меня. Интересно, живы ли его родители? Знают ли они, где он и чем занимается? Есть ли у него братья или сестры? Возможно, они похожи на него. Будут ли они оплакивать его, будут ли тосковать по нему?

Что касается моего собственного будущего, мне все равно, что будет завтра. Я больше не поддамся алкоголю и наркотикам, но от этого мое будущее не станет светлее. Опять же, я привыкла жить в темноте. Вопрос, который я задаю себе, никак не связан с тем, что будет завтра. Он в другом: когда настанет момент и я посмотрю в глаза Резе Мохаммеду – в глаза такого же человеческого существа, что и я, – смогу ли я спустить курок? Я сделала это случайно – и промахнулась. Смогу ли я сделать это намеренно и попасть в цель? Несмотря на душащую меня ярость, это противоречит всем естественным инстинктам внутри меня. Способна ли я хладнокровно убить человека?

* * *

Ночью ей не спалось. Вместо этого она смотрела телевизор в надежде, что это ее отвлечет. Но не сработало. Равно как и ругань супругов в соседней комнате, вой сирен вдали, и время от времени визг автомобильных тормозов.

Ей жутко захотелось выкурить сигарету, затем – целую пачку. Захотелось водки, затем героина, затем чего угодно, лишь бы это отвлекло ее от мыслей. Ей хотелось вновь перенестись в детство; хотелось сидеть дома, в теплой кухне, и пусть мать, хлопоча у плиты, будет плести вокруг нее защитный кокон родительской любви. Хотелось, чтобы Реза Мохаммед исчез. Хотелось уснуть и никогда больше не проснуться. Хотелось быть кем-то еще, той, кому не страшно и кто не чувствовал себя развалиной.

Рассвет принес в город мелкий дождик. Отлично. Она попробовала завтрак, и ее почти мгновенно вырвало. День надвигался, как ледник, сползающий с гор. Она все ожидала, что адреналин вот-вот закончится и у нее сдадут нервы, но этого не случилось. И вот теперь, в восемь тридцать вечера, ее тело работало на холостых оборотах, голова была полна обрывочных мыслей, а сама Стефани чувствовала себя сущей развалиной.

Реза Мохаммед был виден ей как на ладони. От этого зрелища у нее екнуло сердце. Перед телевизором сидели с полдесятка студентов. Мохаммед занимал место позади них, но его стул был повернут в противоположном направлении. Он разговаривал с каким-то мужчиной. Положив локти на колени, они сидели лицом друг к другу. Мохаммед сжимал в ладонях бумажный стаканчик. Стефани предположила, что эти двое разговаривают шепотом – было в их позах нечто заговорщическое.

Ее план был полностью обдуман и отрепетирован. Она попросит Резу Мохаммеда подойти к таксофону. Затем откроет калитку в ограждении – она уже установила, что та не заперта, – спустится по ступеням и застрелит его через окно в двери пожарного выхода. Расстояние от ствола до цели она оценила менее чем в десять футов. Это давало возможность скрыться. Если стрелять через окно пожарной двери, то не придется входить в здание, что уменьшает ее шансы быть пойманной или даже увиденной. А поскольку выстрелы наверняка вызовут переполох, Стефани надеялась, что суматоха и ночь послужат ей прикрытием, когда она попытается уйти. В магазине ее пистолета оставалось пять патронов, а значит, провала можно было не опасаться. Причиной неудачи может стать лишь она сама – как самое слабое звено в цепи.

Казалось, будто вся ее жизнь была заточена на один-единственный, решающий момент. И вот он настал. Все, что было раньше, вело к нему; все, что должно было произойти после, было его следствием.

Стефани набрала номер и прижала к уху мобильный телефон Проктора. Раздалось три гудка, прежде чем на том конце линии сняли трубку.

– Добрый вечер. – Это был голос секретаря на ресепшне.

– Могу я поговорить с Резой Мохаммедом, пожалуйста?

– Кто его спрашивает?

Стефани наобум сказала первое, что пришло ей в голову:

– Мэри Стюарт. Я – секретарь профессора Пирсона из Имперского колледжа.

Пауза. Затем:

– Пожалуйста, оставайтесь на линии.

Стефани стояла на тротуаре возле перил. Калитка была чуть приоткрыта. Ее левая рука сжимала телефон, правая, в кармане, – пистолет. По шее ей за воротник стекали струйки ледяного дождя. Как и раньше, прямо над ухом зазвонил другой телефон, тот, который был виден ей в окно двери пожарного выхода. Ей ответил какой-то незнакомец, и она снова попросила пригласить Резу Мохаммеда. Мужчина исчез в коридоре, и через несколько секунд вновь появился в соседней комнате. Она как будто смотрела немое кино. Реза Мохаммед поворачивает голову, что-то говорит своему собеседнику и поднимается с пластикового сиденья. В брюках цвета хаки, старых кроссовках и темно-синей фуфайке с начесом поверх белой футболки. Стефани уже представила себе, как на его груди проступают пятна крови.

Стефани распахнула калитку и шагнула на широкую верхнюю ступеньку. Реза Мохаммед подошел к телефону и потянулся к болтавшейся телефонной трубке. Стефани вытащила из кармана пистолет.

Не носите пистолет, если не готовы стрелять.

– Алло? – ответил ей басовитый голос.

– Это Реза Мохаммед?

– Да. Кто это?

* * *

Телефон исчез, пистолет тоже.

Чья-то рука зажала ей рот, заглушая ее крик. Чужие пальцы лапали ее тело, впивались сквозь одежду в ее плоть. Ее тащили назад и вверх, и ее каблуки цеплялись за каменные ступени. Ее крепко сжимали чьи-то сильные руки. Она слышала короткие фразы, которые были ей непонятны. Ей в глаза падали дождевые капли. А потом перестали.

Она внезапно оказалась в каком-то автомобиле – скорее всего, фургоне, куда ее затолкали прямо на голый пол. Внутри было темно.

– Ну, давай же, – услышала она.

Стефани удалось слегка повернуть голову и даже укусить ладонь, зажимавшую ей рот. Человек вскрикнул от боли и убрал руку. Она из последних сил старалась вырваться. Высвободив ногу, лягнула наугад. Нога наткнулась на что твердое, кто-то крякнул от боли. Автомобиль резко свернул за угол. Все сдвинулось со своих мест.

– Да сделай же с ней что-нибудь! – пробормотал кто-то другой.

Времени думать не было, и еще меньше – действовать. Все эмоции отключились, не нашлось даже мига для страха. Стефани брыкалась и отбивалась руками, как только могла. Совершенно неожиданно у нее откуда-то взялись запасы силы – пока чей-то кулак не врезал ей в глаз. Дважды. Одного раза было бы достаточно. После второго удара силы оставили ее.

Ей набросили на голову и плечи какую-то тряпку – грубое одеяло или мешок, что-то влажное, что воняло, как мусорный ящик. Тело сдавили чужие, невидимые руки и ноги. Стальные пальцы нащупали и оторвали правый рукав. Затем две мощные лапищи прижали ее руку к холодному металлическому полу и чей-то голос буркнул:

– Мы готовы.

11

Когда она открыла глаза, тьма была такой же абсолютной, как и когда они были закрыты. Сознание возвращалось медленно. Кружилась голова. Темнота не помогала, не давала ей визуальный якорь. Она никогда не видела и даже не представляла себе, что такое полное отсутствие света. С ее руки сняли дешевые пластиковые часы, так что даже слабая подсветка цифр теперь была ей недоступна. Ее окружал кромешный мрак могилы.

Она лежала на чем-то твердом. На полу? Возможно, но откуда ей это знать? Вдруг это уступ на высоте ста футов над землей? Стефани провела ладонями по поверхности. Та была прохладной и гладкой.

Она знала: ей нужно выяснить размеры помещения. Должны же здесь быть стены. Тьма и бесконечность были невыносимы. Стефани уже чувствовала, как ее мозг сеет в животе семена паники. С трудом поднялась на четвереньки; голова тотчас закружилась, и она качнулась. Мало того что вокруг царила кромешная тьма, то, чем ее накачали и что теперь бежало по ее венам, усугубляло ее мучения. Потянуло на рвоту; она выгнула спину, словно потягивающийся пес.

Помимо часов, с нее сняли пальто, обувь и ремень. Карманы были пусты. Место укола на правой руке было болезненным на ощупь. Стефани знобило. Нащупывая то одной, то другой ладонью путь, она на четвереньках медленно двинулась дальше, страшась того, что могут обнаружить ее пальцы. Почти полностью утратив ориентацию, Стефани надеялась, что движется в одном направлении. В противном случае она могла ползать по кругу в крошечном помещении, полагая, что движется так же прямо, как стрела, выпущенная в огромном зале.

Ее пальцы наткнулись на что-то твердое. Стефани вздрогнула, отдернула руку и перевела дыхание. Затем снова протянула руку вперед. Нечто гладкое, твердое, холодное, вертикальное. Стена. Она прижала обе ладони к поверхности и, опираясь на них, неуверенно поднялась на ноги. Решила двинуться влево. Вскоре нащупала угол, затем другую стену и снова угол. В третьей стене возник первый разрыв: тонкие вертикальные линии уходили вверх перпендикулярно полу, затем тянулись вдоль него и снова шли вверх. Контур, дверь. Но без ручки. Она кулаками постучала по ней и позвала на помощь, но ее руки сказали ей, что ее никто не услышит. Стефани не нащупала никаких отверстий или щелей. Такая же сплошная и твердая, как и стена, в которой она была установлена, дверь, по всей видимости, была воздухонепроницаемой. Это означало одно из двух: либо воздух подавался через вентиляционное отверстие, которое было вне ее досягаемости – интересно, задумалась она, какой высоты здесь потолок? – или же никакого вентиляционного отверстия тут нет и запас воздуха ограничен. Стефани попыталась не думать об этом. Не хватало ей еще одной причины для паники. Но мысль никуда не делась.

Она прошла вдоль четвертой стены, а затем снова вдоль первой, чтобы завершить свое исследование. По ее прикидкам, каждая стена была примерно двадцать пять футов[6] в длину. Что это за комната? Тюремная камера? Кладовая? Но разве камера предназначена не для этого? Камера хранения людей…

Стефани отступила в первый угол и села там, прижав к телу согнутые в коленях ноги. По крайней мере, теперь она имела представление о границах, даже если те оставались невидимы. Она знала: за ее спиной нет никакой пустоты. Пустота, как и темнота, была впереди.

* * *

Я писаю, устроившись в третьем углу. Я терпела, сколько могла, но понятия не имею, как долго. Полчаса? Час? Несколько часов? Завеса тьмы искажает восприятие времени. Без часов, без возможности наблюдать за небом время как будто застыло. Я возвращаюсь в первый угол. Физически мне стало легче, но я готова сгореть от стыда. Меня нарочно унижают. Где я? Кто привез меня сюда? Меня постоянно преследуют эти два вопроса. Ответ на первый кажется очевидным. Я нигде.

Что касается второго вопроса, то ответ на него менее ясен. Я не видела своих похитителей. Меня схватили сзади и потащили спиной назад. Прежде чем успела взглянуть хотя бы на одного из них, я оказалась распростертой на полу темного фургона. Это не работа полиции, в этом я уверена на все сто. Но что, если это некая тайна служба? Осведомитель Проктора из MI-5 – называвший себя Смитом – предупредил его о потенциально зловещих последствиях, если власти узнают о его расследовании. Чья это работа? MI-5, или МI-6, или другой службы, о которой я слыхом не слыхивала? Такая перспектива вселяет тревогу и, как ни странно, одновременно утешает, потому что альтернативы еще хуже. Предположим, мои похитители связаны с Резой Мохаммедом или Исмаилом Кадиком… Мое богатое воображение мгновенно напоминает мне о том, каким я видела Кита Проктора в последний раз.

Мне по-настоящему страшно. Куда только подевалась моя ледяная агрессия, помогавшая мне сосредоточиться… За последние два года я ни разу не испытывала ничего подобного. Даже в самых худших ситуациях. Я всегда верила, что у меня есть шанс, что я смогу помочь себе. Но не сейчас. Я одна, и вокруг пустота.

Кромешная тьма сгущается, становясь еще темнее, пустота неумолимо надвигается. Наверное, это клаустрофобия. Я впервые ощущаю ее на себе, и ощущение это вселяет ужас. Логика отключается. Я ничего не вижу; даже если поднести ладонь к лицу и почувствовать на ней свое дыхание, глазу не виден даже ее контур; но я знаю, что стены надвигаются на меня. Тьма сжимается. Я это чувствую. Воздух сдавливает мне легкие. Я вся в испарине. Дыхание становится частым и неглубоким. Что это? Тревога или иссякающий запас кислорода?

Страх оказаться в ловушке, страх тесного пространства. Пустота и тьма – они одновременно бесконечно огромны и ужасающе близки. Они аморфны, они образуют вторую кожу, которая душит меня. Мой разум из последних сил сопротивляется ее давлению. Я распадаюсь.

Забудь о взорванных самолетах. Вот что такое взрывная декомпрессия.

* * *

Свет резал глаза. Забившись в угол камеры, Стефани закрыла лицо рукой, давая глазам привыкнуть. Когда она наконец подняла голову, то увидела в дверном проеме силуэт незнакомого мужчины.

– Следуйте за мной, – приказал тот.

Она не стала спрашивать, где она и куда они идут. Куда угодно, лишь бы не сидеть в темноте. Поднялась на ноги и, все еще моргая, босиком шагнула в коридор с ржавыми трубами, что тянулись вдоль низкого потолка. Со стены светили лампочки под защитными проволочными сетками.

Незнакомец провел ее до конца коридора, а затем вверх по бетонным ступеням. Стены много лет назад были окрашены в серый и зеленый цвет, но теперь краска облупилась. Стук его подметок эхом отлетал от твердых поверхностей. Они прошли первый и второй этаж. Стефани посмотрела сквозь грязные окна лестничной клетки и не увидела ничего знакомого, лишь какие-то фабричные корпуса вдали и строительную площадку, маскирующуюся под парковку. Унылый пейзаж промышленной зоны. Стефани предположила, что она все еще в Лондоне, но с уверенностью сказать не могла. На втором этаже мужчина распахнул множество дверей и повел ее по коридору, делившему пополам заброшенный офис. Приведя ее в какую-то комнату, он велел ей подождать, а затем запер снаружи. Стефани на всякий случай подергала ручку двери.

Бо́льшую часть пространства занимал деревянный стол, на котором стоял старый телефон в бакелитовом корпусе. Стефани подняла трубку: линия была мертва. Рядом с телефоном стоял пластиковый картотечный ящик. Она быстро пробежала пальцами по пожелтевшим от времени карточкам; номера лондонских телефонов на них начинались с 01. На боковом столе примостилась старая пишущая машинка, реликвия доэлектронной эры. И никакого намека на компьютер или хотя бы факс. Стефани не оставляло ощущение, будто она в музее и перед ней экспозиция «офис-менеджера средней руки 1950-х годов». Пыль лишь усиливала это впечатление. Воздух был затхлым.

Стефани потерла сгиб локтя, затем опустила глаза и увидела темный синяк вокруг точки укола. К тому моменту, когда в замке повернулся ключ, она устала рассматривать себя и сидела на вращающемся кресле, забросив на стол босые ноги.

В комнату шагнул человек, но не тот, что сопроводил ее в офис. Кроме него, она увидела в коридоре еще двоих. Незнакомец закрыл дверь. Под мышкой он держал толстую папку. Стефани дала бы ему слегка за пятьдесят, хотя его волосы были почти полностью белыми. Он того же роста, что и она сама. Худощавый, с тонкими чертами лица: длинный узкий нос, почти славянские скулы и суровый рот с тонкими, бледными губами. А вот кожа была красноватой, словно слегка обветренной. Но больше всего в нем поражали глаза цвета чистого аквамарина. На нем было старое пальто, надетое поверх плотной клетчатой рубашки и пары поношенных вельветовых брюк. Коричневые башмаки были изрядно потертыми.

Он бросил папку на стол, рядом с ее ногами. В воздух тотчас взлетело облако пыли.

– Мисс Стефани Патрик. Возраст – двадцать два года. Профессия – проститутка. Адрес – нигде и везде. – Он вынул из кармана пачку сигарет «Ротманс» и указал на лежащую на столе папку: – Там собрана вся ваша жизнь, мисс Патрик. По крайней мере, жизнь, которую вы вели, прежде чем покинуть нормальное общество и соскользнуть вниз. Но что теперь с вами? Кто вы теперь? Ни банковских счетов, ни медицинской истории, ни налоговых отчетов. Похоже, у вас есть водительские права, но адрес давно устарел. Срок действия вашего паспорта истек и не был продлен. Вы не зарегистрированы для голосования, вы не платите местный налог, у вас нет номера национального страхования. На самом деле он у вас есть, но они не знают, живы ли вы или нет. И не они единственные.

У него был шотландский акцент. Не сильный, однако заметный. Сам голос был басовитее, нежели тот, что подходит человеку его телосложения.

– Где я?

– Похоже, у вас дар навлекать на себя неприятности. Исключены из двух школ, один раз за многократное курение и распитие спиртных напитков и один раз за сексуальные проступки. В университете Дарема не прошло и месяца, как вы получили предупреждение…

– Один препод попробовал домогаться меня.

– В вашем личном деле говорится иное.

Стефани сняла со стола ноги.

– Кто вы?

– Я даже сказал бы, прямо противоположное. А когда он отверг ваши домогательства, вы, чтобы наказать его, солгали его жене.

– Поверьте, мои наказания обычно более творческие, чем это.

Мужчина улыбнулся, но лицо его осталось бесстрастным. Он вытащил из пачки сигарету и закурил.

– В вашем личном деле сказано, что вы пришли в Эрлс-Корт с заряженным пистолетом – видимо, затем, чтобы выпустить пулю в затылок безоружному человеку. Но позвольте мне высказать одну безумную идею. Вы – та самая молодая женщина, которая недавно была замечена в компании Кита Проктора, убитого журналиста.

– А вы?

– Меня зовут Александер.

– Александер – это как?

– Мистер Александер.

– Вы кто? Полиция?

– Нет.

Стефани мысленно перебрала другие варианты.

– MI-5, или что-то в этом роде?

– Что-то в этом роде, но только другое.

То, о существовании чего ты даже не догадывалась.

– Содержимое этой папки – весьма занимательное чтиво, – продолжил Александер. – Похоже, вы умная молодая женщина и имеете талант к иностранным языкам. Если честно, мне в это с трудом верится. Во что еще труднее поверить – так это в ваш исключительный дар самоуничтожения. Лично мне неинтересно, что вам кажется, будто вы способны на хладнокровное убийство. Думаю, ваша рука не дрогнула бы. У вас имеется истинный вкус и талант к вещам, которых все остальные стараются избегать. Для меня же самое главное, это чтобы Реза Мохаммед не пострадал.

В Стефани вновь шевельнулась злость.

– И вы считаете это справедливым?

– А вы готовы выпустить невооруженному человеку пулю в затылок и при этом считаете себя вправе читать мне лекции о справедливости? – Александер наблюдал за ней сквозь завесу сизого сигаретного дыма. – Мохаммед куда более полезен живой, чем мертвый.

– Он был бы жив, если б отбывал двадцать пять лет в тюрьме особого режима.

– Живой, но бесполезный. Он должен быть свободен и… ничем не связан.

– Зачем?

– Это не ваше дело.

– Он убил моих родителей, мою сестру и брата – а вы защищаете его. Если это не мое дело, то чье, хотела бы я знать?

– Согласен, вы отчасти правы. Но это все, что у вас есть.

– Это не слишком хорошо.

– Боюсь, вам придется с этим смириться.

– Тогда скажите мне, почему я здесь. Где бы это ни было.

– Вы здесь для того, чтобы вас оценили. Вернее, чтобы оценил я.

– Зачем?

– Риск. Я должен убедиться, что вы не представляете для Резы Мохаммеда реальной физической угрозы и что ваше молчание гарантировано. Должен убедиться, что вы можете пообещать мне это – и сдержите свое обещание.

– Или что? – возразила Стефани.