Но все же Шарлотта в конце концов нашла время для того, чтобы сходить в подвал за стремянкой, и поэтому сейчас ей необходимо было перевести дыхание, а это в свою очередь продлило жизнь отвратительного насекомого, сидевшего на карнизе. В последнее время Шарлотте становилось все труднее подниматься по лестницам. И дело было не только в том, что она слишком много курила — как утверждали ее доброжелатели, но и в том прежде всего, что через несколько дней она должна была отпраздновать свое шестидесятилетие. Одним словом, она была не в том возрасте, чтобы бегать по крутым лестницам вверх и вниз, да еще с тяжелой ношей на руках. У нее болело все тело после такой прогулки, а завтра будет ломить еще сильнее.

Но что сделано, то сделано.

При этом в глубине души Шарлотта ничего не имела против пауков. Впрочем, как и против крыс, мышей, клопов, собак, тараканов, кошек или другой живности — до тех пор, правда, пока она держится подальше от гостиницы. Держать домашних животных здесь не разрешалось, и этот запрет распространялся на любую живность вне зависимости от того, сколько у нее было ног и какие она имела размеры и внешний вид. Шарлотта содержала эту гостиницу уже сорок лет и гордилась тем, что за все эти годы ни один из ее постояльцев не пожаловался на наличие вредных насекомых в комнатах.

Возможно, однако, все дело было в том, что для Шарлотты не существовало большого различия между постояльцами и тем, что она обозначала словами “вредные насекомые”. Это различие было очень незначительным и заключалось прежде всего в размерах, а также в количестве конечностей..

Шарлотта хотела начать уборку, но сердце все еще бешено колотилось у нее в груди, и она только теперь по-настоящему поняла, каких сил стоила ей прогулка в подвал. Ее колени дрожали, дыхание было трудным и прерывистым, она ощущала неприятный привкус во рту — привкус крови. Шарлотта смерила паука, сидевшего на гардинном карнизе, недоверчивым взглядом и пришла к заключению, что он вряд ли тронется с места в ближайшие две минуты. Поэтому она разложила стремянку, решив посидеть и отдохнуть еще немного. Ей необходимо было отдышаться. Порой она чувствовала, как ей мешает избыточный вес, да и годы уже брали свое. В последнее время эти мысли приходили в голову Шарлотты все чаще, и она не старалась обмануть себя, твердо зная, что ей недолго осталось жить. Мысль о близкой, смерти не пугала ее. Шарлотта не страдала каким-нибудь определенным заболеванием, но она слишком много курила, слишком мало спала, постоянно переедала, следствием чего был ее избыточный вес. Дважды в год она проходила основательное медицинское обследование. И каждый раз ее врач, просматривая результаты анализов, невольно качал головой. Дело было не в болезнях, а в нездоровом образе жизни. “Учитывая ваш образ жизни, — говорил ей врач, — вы просто подозрительно здоровы”.

Срок жизни, отпущенный Шарлотте, истекал, и она это понимала. Ей было — или, во всяком случае, скоро исполнится — шестьдесят лет, и основной отрезок жизни уже позади. Сколько ей осталось? Может быть, десять лет. Или даже пятнадцать, но вряд ли больше. И в этом не было никакой трагедии. Шарлотта не хотела превращаться в девяностолетнюю развалину и заканчивать свои дни в инвалидной коляске. Она прожила неплохую жизнь — если говорить по большому счету — и не хотела жаловаться. Да и кому? Между тем Шарлотта отдышалась и решила двинуться дальше. Она снова сложила стремянку, взяла ее под правую руку, но тут раздался звонок, и она застыла на месте, удивленная и почему-то обеспокоенная. Сейчас было около четырех часов — время, необычное даже для самой Шарлотты. Хотя, с другой стороны, чему ей удивляться или пугаться? Прошли те времена, когда постояльцы заранее заказывали номера в ее гостинице и извещали о сроках отъезда. Нынешние клиенты не заботятся о таких мелочах, многие из них не имеют даже багажа и останавливаются в гостинице на два-три часа или на одну ночь.

И все же Шарлотта была обеспокоена и даже встревожена этим звонком в неурочное время. Возможно, все дело было в вое полицейских сирен, который она слышала недавно, спускаясь в подвал. Сирен было необычно много, правда, они доносились издалека.

В дверь снова позвонили, и Шарлотта напомнила себе, что этот ночной звонок сулил ей потенциального клиента — а для нее сейчас каждый пфенниг был крайне важен. Клиенты в ее гостиницу забредали теперь все реже и реже.

Шарлотта снова бросила выразительный взгляд на паука, как бы говоря ему, что дело откладывается, а затем вышла из комнаты. Пока она шла по коридору к застекленной до половины входной двери, звонок прозвенел уже в третий раз и на теперь он, казалось, выражал нетерпение стоявшего у двери человека. Звонивший, по всей видимости, сильно спешил. Взглянув в дверной глазок, Шарлотта увидела высокого человека, который в этот момент снова поднял руку для того, чтобы нажать на кнопку звонка в четвертый раз.

— Иду, иду! — крикнула Шарлотта. — Вы перебудите весь дом!

Сквозь цветное стекло она увидела, что стоявший на крыльце человек тут же опустил руку и замер. По всей видимости, этот ночной гость ничего не слышал о правилах вежливости — и в частности о том, что воспитанные люди отступают на полшага от двери. Шарлотта покачала головой. Она не стала сразу открывать дверь, а открыла сначала маленькое окошечко в форме птички, расположенное в центре стеклянной филенки.

— Я слушаю вас, черт возьми. Чего вы хотите? — спросила Шарлотта, сама удивляясь резкости своего тона. Подобная манера разговаривать с клиентами была вообще-то ей несвойственна, даже если эти клиенты появлялись в столь неурочный час. Но раньше, когда в дверь звонили в четыре часа утра, она никогда не испытывала страха.

Перед ней стоял высокий темноволосый человек, лица которого Шарлотта не могла разглядеть при тусклом лунном свете, хотя незнакомец стоял так близко у двери, что хозяйка гостиницы могла дотронуться до него рукой. И все же, приглядевшись, Шарлотта заметила резкие черты лица и решила, что этот человек вероятнее всего иностранец. Конечно, Шарлотта ничего не имела против иностранцев — точно так же, как и против пауков, кошек и собак, — во всяком случае, до тех пор, пока те сидели у себя дома и не мешали ей.

Речь незнакомца подтвердила догадку Шарлотты. Он прекрасно говорил по-немецки, быстро, четко и совершенно без акцента — именно это и настораживало. Во всяком случае, сразу же было видно, что этот человек говорит не на своем родном языке.

— Прошу прощения за столь позднее вторжение, — начал он. — Но мы увидели вашу вывеску и заметили, что на первом этаже еще горит свет.

Незнакомец все-таки отступил на шаг назад и показал рукой сначала на маленькую светящуюся рядом с дверью табличку “Сдаются комнаты”, потом на окно, в котором горел свет, а затем на фигуру человека, стоявшего поодаль. Силуэт этого человека показался Шарлотте очень странным.

— А вы знаете, который теперь час? — недовольным тоном спросила Шарлотта.

Иностранец кивнул и изобразил на лице улыбку, которая была такой фальшивой, что Шарлотта на мгновение испугалась.

— Да, я еще раз прошу прощения за беспокойство. Мы не хотели вас будить. Но сегодня ночью мы не можем ехать дальше, и мы совершенно не знаем этого города.

Шарлотта махнула рукой. Она пыталась, по возможности незаметно, разглядеть стоявшего в отдалении человека. Спутник иностранца производил странное впечатление. Он был слишком… широким. Однако при таком скудном освещении трудно было судить с уверенностью о внешнем виде этого человека. Небо вновь затянули тучи, а второй незнакомец держался в тени, подальше от падавшего из окна света. Шарлотта не знала, делал ли он это намеренно.

— Вы не разбудили меня, — сказала она. — Вы можете снять здесь комнату. Это будет стоить сто двадцать марок за ночь. Но вы должны уплатить за всю ночь.

— Не беспокойтесь, — сказал незнакомец. — Нам это нетрудно.

— И вы должны будете оплатить свой номер вперед, — добавила Шарлотта, — кладя руку на дверную ручку, но все еще не открывая дверь. Она ждала, пока незнакомец вытащит из кармана своего жакета бумажник.

По всей видимости, это движение было сигналом для спутника иностранца приблизиться к двери Внезапно его большая тень распалась на две более стройные, державшиеся близко друг от друга. Шарлотта поспешно отдернула руку от дверной ручки, как будто та раскалилась докрасна. Это были два человека — один из них поддерживал другого.

— Эй, что это…

— Это не то, что вы подумали, — поспешно перебил ее иностранец. И хотя он говорил совершенно спокойно, Шарлотта поняла, что дело нечисто. — Наш друг плохо себя чувствует, он болен. Именно поэтому мы не можем сегодня ехать дальше.

— Болен, вы сказали?

— Не беспокойтесь, его болезнь не заразна, — на лице незнакомца появилась еще более фальшивая улыбка, он открыл бумажник и достал оттуда две банкноты по сто марок. — Само собой разумеется, что мы заплатим вам сверх счета. Ведь нас, в конце концов, трое, а не двое.

Шарлотта все еще не решалась взять протянутые ей в окошечко деньги. Конечно, ей бы очень пригодились эти двести марок, и эти гомосеки были не первым трио, снимавшим на пару часов комнату в ее гостинице. Но в голосе незнакомца было что-то, что встревожило Шарлотту. В нем как будто прозвучала скрытая угроза… Нет, скорее не угроза, а возможность угрозы. То есть незнакомец производил такое впечатление, как будто он привык угрожать и изо всех сил сейчас старался не делать этого. Внутренний голос подсказывал Шарлотте, что будет лучше, если она не пустит на порог этих людей.

— Здесь поблизости есть больница, всего в двух кварталах отсюда, — помолчав, сказала Шарлотта. — Если ваш друг действительно болен, вам лучше отвезти его туда. Кроме того, это обойдется вам намного дешевле.

— В этом нет необходимости, — произнес незнакомец, и между его средним и указательным пальцами, как по волшебству, появилась еще одна сотенная купюра. — Мы сами знаем, что ему нужно. И прежде всего ему требуется сон. Несколько часов сна, и все будет в порядке.

Шарлотта не могла отвести взгляд от денег, затем она перевела его на двух спутников иностранца, стоявших за его спиной, и алчность в ее душе одержала победу над осторожностью. Она взяла деньги, открыла дверь и отступила в сторону Иностранец подошел к своим спутникам и обхватил больного товарища за плечи. Больной не шевелился, его тело безжизненно обмякло. В одном незнакомец все же не обманывал Шарлотту: один из его спутников не просто был болен, он, по-видимому, находился в бессознательном состоянии. Даже при скудном освещении Шарлотта заметила, что его лицо белее мела.

— Вы уверены, что вашему другу не нужен врач? — спросила она.

— Совершенно уверен, — ответил иностранец и повторил: — Несколько часов сна, и с ним все будет в полном порядке.

Он открыто взглянул в лицо Шарлотты, а вот его спутник торопливо опустил глаза. Очевидно, он не хотел, чтобы его узнали. От Шарлотты не укрылась его нервозность. Вдали снова послышался звук полицейской сирены. Шарлотта спросила себя, не связано ли появление здесь этих троих парней с тревогой, поднявшей на ноги всю полицию. Но если даже это так, то ее, Шарлотту, это не касается. Пожав плечами, она отступила вглубь коридора, пропуская вперед новых постояльцев.

— Вы можете занять любую комнату на втором этаже. Все двери открыты.

Иностранец не выдал своего удивления по этому поводу. Он только кивнул и постарался побыстрее пройти мимо хозяйки гостиницы. Его спутник едва поспевал за ним, а безжизненное тело больного парня при этом чуть не упало на пол. Шарлотта только сейчас заметила, что жакет иностранца мал ему по крайней мере на два размера. А парень, находившийся в бессознательном состоянии, выглядел так, как будто его одела Армия спасения. У Шарлотты был наметан глаз на подобные вещи.

— Завтрака не будет, — крикнула она вслед своим новым постояльцам. — Но в номере стоит кофеварка. Отсчет новых суток начинается в одиннадцать часов утра. Если вы задержитесь дольше, вы должны будете доплатить.

— Хорошо, все будет в порядке. Долго мы здесь не задержимся.

Шарлотта проводила взглядом эту троицу до лестницы, чувствуя полную растерянность. И страх. Хотя она не понимала причин своей тревоги. В сущности, она не боялась этих троих мужчин — несмотря на их странную одежду, похоже, с чужого плеча, и жутковатую манеру говорить, присущую иностранцу. Нет, не сами постояльцы пугали ее. У Шарлотты был опыт общения с подозрительными клиентами. Эти трое, во всяком случае, не выглядели такими уж опасными. Но что-то в них настораживало ее. Новые постояльцы были совершенно не похожи на ее прежних клиентов.

Шарлотта закрыла дверь, но маленькое окошечко в форме птички оставалось открытым, и она взглянула при падающем в него лунном свете на купюры, которые все еще держала в руках. Три сотни марок за одну ночь — это хорошие деньги. Тем более что эти парни скорее всего задержатся здесь на два или три часа. Собственно говоря, это слишком большая сумма даже для гомосексуального трио, ищущего тайного пристанища. Но Шарлотта давно уже поняла, что перед нею не голубые. И прежде всего ее сейчас интересовал следующий вопрос: не готов ли тот, кто платит такие сумасшедшие деньги только за то, чтобы его впустили и не задавали лишних вопросов, заплатить еще больше?

Все возможно. В частности, возможно и то, что такой человек ради сохранения своего инкогнито готов не только платить… Поэтому, чтобы не искушать судьбу, Шарлотта отказалась от мысли последовать за тремя новыми постояльцами и потребовать у них дополнительную плату. Вместо этого она торопливо спрятала деньги в карман своего халата. По своему опыту она знала, что клиенты готовы смириться в определенной мере с проявлениями алчности, но здесь важно не перегнуть палку Надо соблюдать меру, иначе все это может привести к нежелательным последствиям.

Кроме того, Шарлотта умела экономно обходиться с деньгами, и трехсот марок ей хватит до конца недели. Она решит все свои финансовые проблемы. Шарлотта захлопнула дверное оконце и тщательно заперла дверь. Ее не касалось то, чем эти трое занимаются там, наверху, и кто они такие. Ее не должно было это интересовать.

Но в глубине души Шарлотта сгорала от любопытства. И, в конце концов, не могла не признаться себе в этом. Она невольно покачала головой, довольно мрачно улыбнулась и постаралась отогнать неприятную мысль, однако у нее ничего не получилось. Более того, вслед за этой мыслью в ее душе шевельнулась другая, еще более досадная. Вот уже десять или двадцать лет Шарлотта пыталась спрятаться от этой мысли, но сейчас внезапно пелена упала с ее глаз, и она как бы заново оглянулась вокруг: ее гостиница уже давно не была гостиницей, а настоящей ночлежкой с сомнительной репутацией, куда клиенты приходили на несколько часов. Прежний блеск ее заведения давно уже поблек, и оно было жалким и убогим.

Шарлотта растерянно заморгала. Она вдруг ощутила себя чужой в этом доме, где жила вот уже сорок лет, но ни разу не видела окружающую ее обстановку с такой безжалостной ясностью. Она чувствовала себя сейчас внезапно прозревшей и потерявшей ориентацию в такой знакомой, казалось бы, обстановке. Все вокруг такое убогое, дешевое и, главное, фальшивое!

Так было не всегда, но Шарлотта не могла вспомнить, когда именно этот дом перестал быть настоящим домом и превратился в могилу ее грез, в тюрьму, где томилась ее совесть. Случилось это десять или двадцать лет назад? Или, может быть, это произошло сразу же, как только она наследовала этот дом после смерти родителей? Шарлотта была тогда еще совсем ребенком и даже не подозревала, какой вред он нанесет ее душе.

Шарлотта сделала шаг и снова остановилась, озираясь вокруг широко раскрытыми от изумления глазами, выражение которых — если бы только она могла его видеть — испугало бы ее. И хотя на первом этаже три маленькие комнатки, в которых она жила, сверкали чистотой, Шарлотта все равно не могла избавиться от ощущения, что утопает в грязи. Когда все это началось? Когда ее перестало волновать все, что ее не касалось, когда она начала верить в ту ложь, которой жила все эти годы?

Шарлотта не знала этого, и это, наверное, было самое главное. В этом заключалось основное зло. Она не могла сказать, когда именно она предала саму себя. Она…

Внезапно пелена, упавшая у нее с глаз, вновь застлала ей взор, и в ту же секунду собственные мысли показались Шарлотте странными и глупыми.

Что за вздор!

Она сильно тряхнула головой, нервно усмехнулась и бросила взгляд в сторону лестницы, по которой поднялись ее новые постояльцы. Что это с ней происходит? Неужели это первые симптомы старческого слабоумия? Ведь ей действительно глубоко безразлично, чем сейчас занимаются эти люди, остановившиеся у нее в гостинице. Да ей просто плевать на это! Каждый имеет право на свою личную жизнь и может делать все, что ему захочется. Если бы она не сдала им комнату, они могли бы заняться тем же самым на заднем сиденье автомобиля или в каком-нибудь парке. Это ничего не меняет. И это ее совершенно не касается.

Шарлотта пожала плечами, повернулась и пошла на кухню. Там у нее были дела — необходимо расправиться с отвратительным пауком, сидевшим на гардинном карнизе.

* * *

Совершенно неожиданно для себя самого Бреннер заснул еще в машине. Должно быть, это запоздалая реакция на какое-то лекарственное средство, которыми его пичкали в больнице. Возможно, однако, что и совершенно естественная защитная реакция его организма на стресс и пережитый им страх. Но скорее всего он, как истеричная старая дева, просто упал в обморок. Одним словом, когда Бреннер пришел в себя, он не мог вспомнить, каким образом оказался здесь. Он снова лежал на кровати, у него снова болела голова и было мучительное чувство, что ему только что приснился какой-то кошмар.

Но на этом сходство того положения, в котором он оказался сейчас, с тем, в каком он находился все три дня, проведенные в больнице, кончалось.

Потолок у него над головой был не белым, а грязноватым с расплывами и ржавыми пятнами от воды. Похоже, что когда-то на нем была лепнина, но теперь лепной узор был обломан. В комнате стоял тяжелый запах въевшегося в стены табачного дыма, постельного белья, которое слишком долго не меняли, и ароматов еды. Постель, на которой лежал Бреннер, была жесткой. Казалось, что он ощущал спиной пружины продавленного матраса. Кроме того, постель была очень холодной.

Бреннер знал, что он не один в комнате. Вместо тихого жужжания приборов он слышал голоса, хотя не мог разобрать слов. Однако Бреннер понял, что речь в разговоре идет о нем. Он медленно повернул голову, переводя взгляд с грязного потолка на такую же стену, оклеенную дешевыми обоями, и двух мужчин, сидевших напротив него за маленьким столиком. Они вели спор, выразительно жестикулируя. Похоже, что этот спор готов был вот-вот перейти в ссору.

Внезапно до сознания Бреннера дошел тот факт, что он ясно видит окружающую обстановку. Его взор больше не застилал серый туман. Еще какие-то темные пятна временами мелькали у него перед глазами, но это были, скорее всего, последствия крайней усталости, от которой он никак не мог оправиться. Зрение почти полностью вернулось к нему.

Мужчины, сидевшие за столом, заметили, что Бреннер зашевелился. Они прервали разговор и повернулись в его сторону. Как только Бреннер увидел их лица, он сразу же все вспомнил. Нельзя сказать, что эти воспоминания были ему приятны…

— Вы проснулись, — сказал Салид. — Это хорошо.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Йоханнес.

— Гм, — хмыкнул Бреннер, считая, что дал исчерпывающий ответ на обе реплики.

Тем более что он не видел ничего хорошего в факте своего пробуждения. И сам еще не понял, как себя чувствует.

— Что случилось? — спросил он. — Где мы?

— В безопасности, — ответил Салид. — Но боюсь, что ненадолго.

Йоханнес молча встал и пересек маленькую комнату, подойдя к умывальнику, расположенному рядом с дверью. Бреннер услышал, как он налил стакан воды, и этот звук пробудил в Бреннере жажду. Теперь он догадался, где они находятся; жесткая постель, дешевый шкаф, старые обои, которые не меняли лет десять, обязательный умывальник на стене рядом с дверью… Бреннер повидал на своем веку много таких гостиничных номеров. Правда, в последнее время он мог себе позволить более комфортабельные номера в хороших отелях, но и подобные гостиницы он отлично знал.

— Неужели вы считаете, что умно поступили? — спросил он, осторожно усаживаясь на постели. Он ожидал, что у него закружится голова, как это недавно бывало, но, оказывается его самочувствие намного улучшилось.

— Что вы сказали? — переспросил Салид.

— Это ведь гостиница, не так ли? — Бреннер обвел рукой помещение и продолжал, не дожидаясь того, что скажет Салид. — Именно здесь они и будут искать нас в первую очередь.

Бреннер удивлялся самому себе: зачем он, собственно, все это говорит? Похоже, сейчас его интересовало только одно: найдут их или нет. Йоханнес подошел к кровати и протянул Бреннеру стакан воды и две маленькие таблетки. Бреннер с благодарностью взял стакан с водой, но на лекарство бросил подозрительный взгляд.

— Что это такое?

Йоханнес улыбнулся.

— Аспирин, — ответил он. — Честное слово. Я просто подумал, что он придется вам очень кстати.

Священник был совершенно прав: у Бреннера раскалывалась голова. Он взял дрожащими пальцами таблетки, положил на язык и запил их большим глотком воды. Таблетки были безвкусными, а вот тепловатая вода имела отвратительный привкус: она пахла ржавчиной.

— Как ваше самочувствие? — снова спросил Йоханнес, забирая из рук Бреннера стакан и ставя его на пол у своих ног. — Как ваши глаза?

Глаза Бреннера слипались, он все еще чувствовал сильное утомление, но то возбужденное состояние, в котором он находился, мешало ему заснуть, если бы у него даже были условия и время для сна.

— Ничего, — ответил Бреннер. — Я снова хорошо вижу. Кстати, вы что, носите рыжий парик?

Йоханнес секунду озадаченно смотрел да Бреннера, а затем действительно поднес ладонь к голове, но тут же рассмеялся. Хотя смех его прозвучал несколько неестественно. И в этом не было ничего удивительного: Бреннер выбрал неудачное время для шуток.

— У меня действительно полностью восстановилось зрение, — снова сказал Бреннер. — Те лекарства, которые мне давали, по-видимому, перестали действовать.

Бреннер ожидал услышать еще какой-нибудь вопрос Йоханнеса, готовясь дать на него ответ, но ни священник, ни Салид больше ничего не сказали. Подняв глаза, Бреннер заметил, что оба они обменялись многозначительным взглядом. И Бреннеру это очень, не понравилось.

— Ну хорошо, — сказал он. — Думаю, что теперь настало время для объяснений.

Он бросил взгляд на Салила, потом на Йоханнеса и снова на Салида. Бреннер опять почувствовал, что этих двоих связывает что-то общее, и это еще сильнее обеспокоило его. Несмотря на все свои утверждения, Бреннер не мог бы назвать свое самочувствие нормальным. Напротив, он чувствовал себя по уши в дерьме — и это еще мягко сказано. Все его тело ломило и болело, а в голове стоял туман, так что он не мог и двух мыслей связать. И все же он находился не в таком уж жалком состоянии, чтобы не заметить тесную связь, возникшую между двумя его спутниками. Чтобы этого не заметить, надо, пожалуй, быть совершенно слепым.

— Боюсь, что это в настоящий момент… — начал Йоханнес, но Салид перебил его:

— У нас действительно вполне достаточно времени. И, возможно, впоследствии подобного случая больше не представится.

Йоханнес нахмурился, но не стал ничего возражать. Не говоря больше ни слова, он отступил на шаг назад и скрестил руки на груди — при этом, несмотря на свой значительный рост и стать, он стал похож на упрямого капризного ребенка. В первый раз Бреннер обратил внимание на то, что священнослужитель является, в сущности, очень молодым человеком. Это, конечно, в первую очередь объяснялось тем, что теперь Бреннер мог рассмотреть Йоханнеса, раньше же он видел лишь размытый силуэт последнего. Йоханнесу, по-видимому, едва исполнилось тридцать лет.

— С вами все в порядке? — внезапно спросил Салид.

Бреннер вопросительно взглянул на него, не понимая, в чем дело. Салид повторил свой вопрос, подкрепив его соответствующим жестом.

— Очень важно, чтобы вы поняли то, что я вам сейчас скажу. Вы… в состоянии выслушать меня?

— Пока я понимаю только одно — что нахожусь в компании с двумя сумасшедшими, — сердито сказал Бреннер. — И еще я понимаю, что меня похитили и меня, вероятно, разыскивает вся полиция города. Больше я пока ничего не понимаю. Так что же я должен от вас услышать?

Бреннер сам удивлялся своему агрессивному тону, и собственное настроение пугало его, ведь он хорошо помнил, с кем именно разговаривает. Но Салид отреагировал на его слова иначе, чем он ожидал. Террорист не рассердился и не засмеялся, он не сделал попытки поставить Бреннера на место, а лишь смерил его долгим оценивающим взглядом. Затем Салид — совершенно неожиданно для Бреннера — сунул руку в карман, достал пистолет, который он забрал у полицейского, и снял с предохранителя. После этого Салид выразительным жестом положил оружие на стол.

— Что все это значит? — спросил Бреннер, чувствуя, как бешено забилось сердце у него в груди.

— Я хочу, чтобы вы знали: я веду честную игру, — ответил Салид. — Патеру Йоханнесу я сделал то же самое предложение. Сами спросите у него, если хотите.

— Какое еще предложение? — недоверчиво поинтересовался Бреннер.

— Вы можете уйти, — ответил Салид и, сделав паузу, продолжал: — Я говорю совершенно серьезно. Вы можете встать и уйти отсюда, если хотите. Я не буду вас удерживать. Я не требую от вас ничего, кроме одного: выслушайте меня. И если после всего, что я вам скажу, вы все равно не захотите оставаться здесь, ну что ж, в таком случае, вы сможете свободно покинуть эту комнату. Если вы не верите мне, возьмите оружие.

Бреннер даже не прикоснулся к пистолету. Во-первых, предложение Салида было слишком театральным и совершенно излишним — ведь Бреннер сам только что настойчиво потребовал, чтобы ему объяснили, что здесь происходит; во-вторых, не было никакой разницы, в чьих именно руках будет оружие. Если Салид захочет помешать ему выйти из этой комнаты, то он сделает это и без оружия.

Салид истолковал молчание Бреннера как знак согласия. Кроме того, он, наверное, прочитал по глазам мысли Бреннера, потому что снова взял пистолет, поставил его на предохранитель и спрятал в карман.

— Вы верите в вашего Бога? — как бы между прочим спросил Салид.

Этот вопрос, да к тому же еще так странно сформулированный, озадачил Бреннера, однако он ни на минуту не усомнился в том, что Салид именно так и хотел сформулировать его — это не была речевая ошибка иностранца, говорящего на чужом языке.

— Что вы имеете в виду? — переспросил Бреннер.

— Ответьте на мой вопрос, — настаивал Салид. — Только честно.

Бреннеру не так-то легко было это сделать.

— Нет, — наконец ответил он и, пожав плечами, бросил на Йоханнеса почти умоляющий взгляд, как бы призывая его на помощь, но тот проигнорировал немой призыв. Тогда Бреннер постарался несколько смягчить свой категоричный ответ. — Хотя, может быть, это и не так. Я… я не знаю.

Что, черт возьми, все это могло означать? Какая разница — верующий он человек или нет?

— Вы никогда по-настоящему не задумывались над этим вопросом, не правда ли? — спросил Салид.

— Когда мне было задумываться? — вопросом на вопрос ответил Бреннер. — Да и какое значение имеет…

— Самое непосредственное, — перебил его Салид. — И даже решающее. Или, может быть, действительно это не имеет никакого значения. Я сам не знаю. Просто, я думаю, мне было бы легче вести с вами разговор, будь вы верующим человеком.

— Ага, — сказал Бреннер, выражая тем самым всю гамму противоречивых чувств, обуревавших его. Разговор постепенно становился не просто странным, а прямо-таки сюрреалистическим. Бреннер не мог бы сказать, чего именно он, собственно говоря, ожидал, однако точно не этого. С появлением Салила в его больничной палате события начали развиваться так стремительно, что Бреннер знал: Салид, по всей видимости, виновен в смерти многих невинных людей, этого террориста разыскивает полиция всего мира, и он, вероятнее всего, просто сумасшедший. Поэтому Бреннер никак не ожидал встретить в нем религиозного фанатика.

Салид невесело усмехнулся.

— Я понимаю, что вы принимаете меня сейчас за сумасшедшего, — сказал он. — Скажу вам больше: я, пожалуй, хотел бы действительно быть им. Но боюсь, что судьба уготовила мне более тяжелую участь. Еще пару дней назад…

На мгновение он потерял нить разговора и контроль за выражением своего лица. Взгляд Салида стал совершенно беспомощным и скользил теперь по лицу Бреннера, как будто в поисках поддержки. Опасный террорист был похож теперь на редкостного зверя, боящегося дневного света и отчаянно ищущего укрытия.

Бреннер, который, казалось, мог испытывать к Салиду только такие чувства, как ненависть, страх или отвращение, внезапно ощутил в своей душе жалость к этому человеку, по всей видимости, сильно страдающему.

— Чего же вы хотите? Чего добиваетесь? — пришел он на помощь палестинцу, задавая наводящие вопросы.

— Если бы я это знал, — пробормотал Салид. — Все так внезапно переменилось. Еще пару дней назад я бы мог ответить на ваш вопрос, но сейчас…

— Вы хотите сказать, что сами не знаете, зачем увели меня из больницы? — спросил Бреннер и, помолчав, кивнул в Сторону Йоханнеса: — И его тоже?

Бреннер не был теперь полностью уверен в том, что Салид действительно силой увел Йоханнеса, именно поэтому он сделал паузу, прежде чем прямо спросить об этом.

— Что значит “знаю или не знаю”? — на губах Салила снова появилась странная горькая улыбка, которая на этот раз показалась Бреннеру жуткой. Уж слишком она была похожа на улыбку безумного человека. — Что значит “знать”? Большинство людей путают понятия “знать” и “верить”, вы меня понимаете? — и Салид указал сначала на Йоханнеса, потом на себя: — Взгляните на него и на меня. Еще пару дней назад я увидел бы в этом человеке только своего заклятого врага, олицетворяющего все, что я ненавижу и к чему питаю отвращение. Христианина.

— При этом мы молимся одному и тому же Богу, — заметил Йоханнес.

— Только за одно это замечание я убил бы вас прямо на месте, — добавил Салид.

— Вы слишком много говорите об убийстве, — сказал Йоханнес, стараясь выражаться спокойно, но ему это не совсем удалось.

— Это единственное, что я умею хорошо делать, — тихо ответил Салид. — И это причина того, почему мы сейчас здесь.

Бреннер слегка вздрогнул и заметил боковым зрением, что Йоханнес при этих словах тоже утратил свое напускное хладнокровие. Какое бы предложение Салид ни сделал Йоханнесу, пока Бреннер был без сознания, эти двое все же не успели обо всем договориться и прийти к единому мнению.

Две—три секунды в комнате царила полная тишина, и Бреннер заметил, что с Салидом вновь произошла перемена — он сумел обуздать свои чувства и снова взял себя в руки. Его взгляд был теперь вновь энергичным и исполненным пугающей силы, он несколько смущенно взглянул на Бреннера и Йоханнеса, как бы только сейчас заметив, какое впечатление произвели на собеседников его последние слова.

— Нет, нет, — сказал он. — Вы заблуждаетесь. Я здесь вовсе не для того, чтобы убить вас. Наоборот!

И он полез в карман жакета — по твердому убеждению Бреннера, только за тем, чтобы вытащить свой пистолет и положить конец этой затянувшейся комедии. Но вместо этого Салид вытащил пачку сигарет и зажег спичку. Его руки все еще еле заметно дрожали.

Бреннер и Йоханнес обменялись взглядами. Бреннер при этом подумал, что, возможно, ошибался в Йоханнесе, и тот вовсе не имеет никакого отношения к террористу. Он видел, что патер тоже ничего не понимает, на его лице отобразились полная растерянность и гложущий его душу, глубоко укоренившийся страх, причем причина этого страха была пока неизвестна Бреннеру.

— Почему бы вам не рассказать просто и ясно, зачем мы находимся здесь? — спросил Йоханнес.

Салид выпустил через нос облачко дыма, провел ладонью по лицу и сказал:

— Вы находитесь здесь потому, что мне нужна ваша помощь.

Бреннера не удивило это признание — его, по всей видимости, уже ничего не могло удивить, что бы ни сказал или ни сделал Салид.

— Помощь в каком именно деле?

— В том единственном, на которое я способен, — ответил Салид. — Я должен кое-кого убить.

— И именно для этого вам нужна наша помощь? — Бреннер недоверчиво взглянул на Салида. — Но с чего вы взяли, что мы сможем помочь вам? Или захотим?

— Это связано с монастырем, — ответил Салид. — Или вернее с тем, что я там обнаружил. Я объясню вам все, но сначала ответьте мне на несколько вопросов. Что вы там делали? Как вы и та девушка попали туда?

— Откуда вы знаете о девушке? — резко спросил Бреннер. Ему почему-то было неприятно, что Салид заговорил об Астрид. Тем самым Салид пробудил в его душе воспоминания, которые Бреннер старался забыть.

— Я знаю о ней, — отозвался Салид. — Откуда, не имеет значения. Как вы туда попали?

— Если вы хорошо обо всем осведомлены, то должны знать это, — ответил Бреннер враждебным тоном. — Мы попали туда совершенно случайно.

— Я давно уже не верю в случайности.

— Но все произошло именно так, как я сказал, — начал оправдываться Бреннер. — Мы даже не знали о существовании этого монастыря. Я проезжал поблизости на машине, в которой кончился бензин, и мы вышли из нее, чтобы найти телефон и связаться с соответствующей службой. Вот и все.

— А вы? — Салид резко повернулся к Йоханнесу, который инстинктивно отшатнулся. Их разговор внезапно принял совсем другой характер. Ни Бреннер, ни Йоханнес даже не заметили, как это произошло. Они ждали от Салида объяснений, но вместо этого он устроил им допрос, требуя от них ответов.

— Я знаю обо всем этом еще меньше, — сказал патер. — О существовании монастыря я узнал из сообщений средств массовой информации.

— В это я еще могу поверить, — сказал Салид. — Но я никогда не поверю в то, что вы знаете обо всем этом меньше, чем Бреннер. Человек, с которым вы беседовали…

— Александр? — переспросил — Йоханнес. — Тот, которого вы убили?

Салид замер, пристально глядя на патера, несколько секунд он молчал, а затем продолжал тем же тоном:

— Кто это был? Он имел какое-то отношение к тому монастырю, не так ли?

— Нет, — ответил Йоханнес. — Из его обитателей никого не осталось в живых.

— Расскажите мне об этом Александре. Кем он был?

Йоханнес помолчал, но по выражению его лица было видно, что воспоминания об этом человеке неприятны ему.

— Ну хорошо, — сказал Салид, — я облегчу вам вашу задачу. Я буду говорить то, что сам знаю, а вы будете отвечать “да” или “нет”, согласны?

Он сделал последнюю затяжку, оглянулся по сторонам в поисках пепельницы и, не найдя ее, недолго думая, затушил окурок о стол. Судя по темным пятнам на столешнице, он был не первым постояльцем, поступившим подобным образом.

— Я догадываюсь, что в вашей Церкви существует своего рода тайный союз. Он, конечно, называется как-то иначе, но суть не в этом. В него входит небольшая группа седовласых, престарелых священнослужителей, которые строго хранят одну страшную тайну и обладают удивительной властью. Правильно?

— Откуда вы все это знаете? — растерянно спросил Йоханнес.

Салид усмехнулся.

— Потому что нечто подобное существует повсюду, в каждой религии, — ответил он. — В том числе и у нас. О них знают, о них шепчутся и стараются держаться подальше. Но, по сути, никто их не воспринимает слишком серьезно Сколько подобных организаций существует внутри вашей христианской Церкви? Двадцать? Пятьдесят?

— Вероятно, больше, — ответил Йоханнес, — но люди Александра…

— …совсем другие, — закончил за него Салид. — Они коренным образом отличаются от всех остальных. Они действуют более скрытно, более незаметно. Они не носятся со своей тайной, не кичатся ею, стараясь, чтобы весь мир так или иначе узнал о том, что у них действительно есть своя тайна И кроме того, эта организация существует очень давно. Несколько столетий.

— Откуда вы все это знаете? — снова спросил пораженный такой осведомленностью Йоханнес, и Бреннер увидел, как кровь отхлынула от лица патера. Он никак не мог понять, почему тот так сильно испугался, ведь в словах Салида не было ничего сенсационного.

— Потому что я знаю их тайну, — ответил Салид. — И думаю, что вы оба тоже знаете ее.

Йоханнес не проронил ни слова, но Бреннер сразу же заговорил голосом, в котором звучала твердая убежденность:

— Я не имею ни малейшего понятия, о чем вы говорите. Что… что вообще означает весь этот бред? Неужели вы похитили нас из больницы только для того, чтобы рассказать о каких-то тайных союзах?

— Я веду речь о том самом монастыре, Бреннер, — ответил Салид очень серьезным тоном. — И о том, что они держали там под замком. Причем очень долго, в течение многих столетий.

— Держали под замком? — Бреннер попытался улыбнуться, но не смог. — Но там никто ничего не держал под замком…

— Держали, — спокойно сказал Салид. — Но теперь он вырвался на свободу. Я его видел.

Салид обращался к обоим собеседникам, но при этом не спускал глаз с Йоханнеса. Бреннер проследил за его взглядом и, когда всмотрелся в глаза патера, то у него по спине побежали мурашки.

На лице Йоханнеса не было ни изумления, ни растерянности, ни недоверия. Оно выражало дикий панический ужас, который нельзя описать словами. Бреннер с большим трудом оторвал взгляд от этого искаженного гримасой ужаса лица и перевел его на Салида, чувствуя, что его начинает бить нервная дрожь.

— О чем… или о ком вы говорите? — запинаясь, спросил он.

— Замолчите! — прохрипел Йоханнес. — Ни слова больше! Это… это — богохульство!

Салид печально взглянул на патера, в его глазах появилось теперь новое выражение — в них таился тот же невыразимый ужас, что и в глазах Йоханнеса, но к нему примешивалось чувство решимости и силы, — и это пугало Бреннера не меньше, чем паника, которой был охвачен патер.

— И все же, Бреннер, они держали там кое-кого под замком, — тихо произнес Салид. — Я видел его так же ясно, как вижу сейчас вас, — Салид снова сунул руку в карман и на этот раз действительно извлек пистолет. Но Бреннер понимал, что это вовсе не угроза. Просто пистолет являлся для Салида в тот момент не оружием, а чем-то единственным оставшимся в этом мире родным и близким, за что он мог сейчас ухватиться. — И я нахожусь здесь для того, чтобы его убить. Я, вы и он.

— Но о ком вы говорите? — снова воскликнул Бреннер.

— Нет, — прохрипел Йоханнес сдавленным голосом. — Прекратите! Не надо! Ни слова больше! Я запрещаю вам это!

— У него много имен, — тихо продолжал Салид с такой серьезностью, что Бреннер просто не мог поставить под сомнение его слова. — Но думаю, самое известное из них — то, под которым вы тоже знаете его, — Сатана.

* * *

Паук сидел на прежнем месте, но теперь он казался Шарлотте поменьше и не таким отвратительным, как раньше. Конечно, все это был совершенный вздор — насекомое за это время никак не могло уменьшиться в размерах или стать привлекательнее. Однако это новое впечатление подействовало на Шарлотту с такой силой, что она, совсем растерявшись, замерла на пороге кухни, не сводя глаз с черного пятнышка над окном.

Но тут ее охватил гнев. Момент ясности и просветления миновал, и теперь она понимала, что неприятные переживания странным образом связаны с появлением в ее доме троих постояльцев.

— Мразь! — пробормотала она, не зная, кого имеет в виду — вероятно все же это крохотное насекомое, сидящее на гардинном карнизе на высоте двух метров и наблюдающее за нею своими блестящими глазками.

Шарлотта решительно взялась за стремянку, все еще стоявшую у двери, разложила ее и, сделав два энергичных шага, поднесла к окну, не сводя ни на мгновение взгляд с отвратительного создания, сидевшего там, наверху. Весь ее гнев внезапно обратился на эту крохотную тварь, и не потому что та была уродливой и мерзкой, а потому что являлась нарушителем спокойствия, вторгшимся в ее дом. Шарлотта должна была защитить свое жилище от этой твари и могла это сделать.

Кряхтя, она поднялась на три ступеньки стремянки, стараясь удержать равновесие на рифленой металлической поверхности верхней из них, а затем протянула руку к пауку. При мысли, что она должна взять своими пальцами паука и раздавить его, Шарлотта испытывала легкое чувство отвращения, но старалась не обращать на него внимания. При других обстоятельствах она, пожалуй, воспользовалась бы бумажной салфеткой или каким-нибудь другим подручным средством, подходящим для этой цели, но сейчас у нее не было времени Сейчас ей казалось очень важным как можно быстрее уничтожить эту тварь.

На улице взвыла полицейская сирена, да так неожиданно и близко, что Шарлотта вздрогнула от испуга и, так и не дотянувшись до паука, поспешно уцепилась за штору, стараясь сохранить равновесие и не упасть с лестницы. Несколько мгновений она балансировала в полуметре от пола, будучи совершенно уверенной, что вот-вот упадет и разобьется — конечно, высота, с которой ей предстояло падать, была смехотворной, но ее старые кости могли рассыпаться и от такого падения. Однако она сумела устоять на месте. Старая ветхая ткань шторы затрещала от сильного натяжения, но выдержала это испытание. В следующий момент Шарлотта вновь обрела равновесие и облегченно вздохнула.

Звук полицейской сирены тем временем стал громче, и, выглянув в щелку, образовавшуюся между шторами, Шарлотта увидела пульсирующий свет синей мигалки. Охваченная любопытством, она наклонилась чуть-чуть в сторону, чтобы лучше видеть то, что происходит на улице. Полицейская машина, мчавшаяся на предельной скорости, внезапно затормозила. Шарлотта уже решила, что полицейские хотят остановиться напротив ее дома, но тут водитель снова нажал на газ, и автомобиль сорвался с места. Вдали послышались звуки еще нескольких сирен.

Шарлотта некоторое время продолжала смотреть на улицу, хотя полицейская машина давно уже скрылась из виду, и смотреть, собственно говоря, было просто не на что. Она уже хотела снова плотно задернуть шторы, но тут вдруг заметила какое-то движение на тротуаре.

Это была чья-то тень, фигура человека, похожая при тусклом, свете луны на призрак. Тень медленно приближалась к дому Шарлотты. Еще один клиент? После того что произошло этой ночью, Шарлотта уже ничему не способна была удивляться. На секунду ей показалось, что фигура движется прямо на нее. Более того, у Шарлотты появилось жуткое чувство, что незнакомец пристально разглядывает ее. Ощущение было таким сильным и неприятным, что Шарлотта нервно передернула плечами — ей показалось, что незнакомец дотронулся до нее рукой, а не просто скользнул по ней взглядом. А затем бесследно исчез, будто его и не было.

Шарлотта плотно задернула шторы. В ее голову лезли разные мысли. Поблизости на улице что-то произошло, причем это была явно не дорожная авария. Ей не следовало впускать в свой дом эту подозрительную троицу У нее будут крупные неприятности, если окажется, что ее постояльцы замешаны в том деле, из-за которого поднята на ноги вся полиция. Шарлотта вот уже несколько десятилетий жила с правоохранительными органами в состоянии длительного перемирия — если так можно выразиться. Полиция закрывала глаза на ее “дом свиданий” только до тех пор, пока она остерегалась принимать у себя торговцев наркотиками и других сомнительных типов. Но Шарлотта отлично понимала, насколько непрочными являются условия подобной договоренности. Если ее ночные гости вовсе не гомосексуалисты, а опасные преступники, из-за которых в округе поднята тревога, то ей лучше предупредить полицию об их местонахождении, прежде чем полицейские сами явятся сюда и перевернут все кверху дном.

Такое решение нелегко далось Шарлотте. Возможно, это был самый трудный выбор за последние десять лет ее жизни. Но теперь она понимала, что ей нужно спуститься с этой лесенки и набрать 110, даже если это и был не совсем разумный шаг. Ведь она вполне могла напороться на грубость какого-нибудь раздраженного дежурного, который объяснил бы ей, что поблизости просто произошел несчастный случай, и ей, хозяйке гостиницы, следовало бы беспокоиться о своих клиентах, а не названивать в полицию по пустякам. Однако, с другой стороны, ее опасения могут оказаться вполне обоснованными, и тогда ей необходимо немедленно позвонить в полицию. Да, именно так она и должна поступить…

Но, несмотря на твердо принятое решение, Шарлотта медлила. Спуститься со стремянки и позвонить в полицию значило бы не только поступить логично и правильно, это значило бы также нарушить одно из своих незыблемых и железных правил. И этого Шарлотта боялась даже больше, чем иностранца и двух его спутников.

Конечно, в конце концов она сделает это. Но сначала она должна уничтожить этого проклятого паука. Нельзя ведь допустить, чтобы ворвавшееся в ее дом целое отделение полиции увидело здесь это отвратительное насекомое! Пусть о ней за глаза говорят, что хотят, но ее чистоплотность должна быть безукоризненной, вне зависимости от того, сдает ли она свои комнаты убийцам или нет! Тем более что несколько секунд ничего не решают. Шарлотта решительно выпрямилась и во второй раз протянула руку к пауку.

Отвратительное насекомое, казалось, следило за каждым ее движением. Теперь Шарлотта действительно могла разглядеть крохотные, микроскопические глаза-бусинки, прятавшиеся среди черных ворсинок. Однако паук даже не пошевелился. Даже если он и понимал, что что-то приближается к нему, его рефлекс не срабатывал.

И вдруг Шарлотта поняла, что эта тварь вовсе не собиралась спасаться бегством. Ее пальцы, находившиеся в десяти сантиметрах от насекомого, внезапно наткнулись на что-то невидимое и очень холодное. Шарлотта чувствовала, как холодок пробежал по ее ладони, поднялся по руке и достиг плеча. Что такое с ней происходило?!

Шарлотта теперь видела, что паук был вовсе не так неподвижен, как ей казалось. Он двигался, время от времени поднимая лапку, вытягивая ее и опять подбирая под себя. Это было похоже на поведение человека, долго пробывшего в неподвижности и разминавшего затекшие конечности.

Однако что за вздор лезет ей в голову! Шарлотта на мгновение закрыла глаза, сжала руку в кулак и снова разжала ее. Она убеждала себя, что все это лишь игра ее воображения, и когда она снова откроет глаза, паука уже не будет на карнизе. Его, без сомнения, вспугнут ее резкие движения, и он убежит. Иначе и быть не может!

Но когда она снова открыла глаза, паук был на прежнем месте. И на этот раз у Шарлотты не было никакого сомнения в том, что он пристально наблюдает за ней. Крохотные глазки насекомого были направлены на Шарлотту, и та, к своему ужасу, заметила в них выражение внимания и понимания. Возможно, эта тварь понимала вещи совсем не так, как Шарлотта, но все же паука, сидевшего на карнизе, нельзя было назвать лишенным разума созданием. Он жил, и он думал. И в данный момент он думал о ней, о Шарлотте.

Это не сразу дошло до сознания Шарлотты, а — капля за каплей, словно яд, поступающий в кровь. Когда же наконец все стало ясно, она пронзительно вскрикнула и с такой силой и поспешностью отдернула руку, что сразу же потеряла равновесие и тяжело упала с полуметровой высоты на пол.

Падение было ужасным. Шарлотта явственно слышала, как хрустнула ее левая бедренная кость. Все, что читала Шарлотта о подобных несчастных случаях, оказалось ложью: она отлично понимала, что с ней происходит, и испытывала сильную боль.

Шарлотта понимала, что эта крошечная черная тварь явилась сюда для того, чтобы отомстить ей за все зло, которое Шарлотта причинила за истекшие десятилетия сородичам этого паука, и что месть в полной мере еще не свершилась. Что же касается боли, то она была просто ужасной. Шарлотта не испытывала в своей жизни ничего подобного, поскольку не переносила тяжелых заболеваний и не имела серьезных травм. Она не могла кричать, потому что при падении у нее перехватило дыхание, и теперь она еле-еле дышала.

С большим трудом она открыла глаза и сейчас же почувствовала еще более острую боль в бедре, как будто усилие, которое она потратила на то, чтобы приподнять веки, заставило ее нервную систему острее воспринимать боль. Шарлотта потеряла контроль над своим мочевым пузырем, и липкая кровь, стекавшая по ее бедру, смешалась с другой теплой жидкостью, вытекавшей из ее тела. Шарлотта начала тихо всхлипывать. Она плакала не от боли — а от стыда, унижения и отвращения к себе самой.

Некоторое время, все так же тихо всхлипывая, она неподвижно лежала с закрытыми глазами в луже крови и мочи. Неприятный запах бил ей в нос, и Шарлотта молилась лишь об одном: ей хотелось потерять сознание, чтобы отдохнуть немного, а затем подползти к кухонному шкафу, взять половую тряпку и подтереть за собой пол, прежде чем позвонить в больницу. Иначе, ей казалось, она умрет от стыда. Ей не хотелось, чтобы ее нашли в таком беспомощном состоянии, да еще в такой грязи. Конечно, она ни в чем не была виновата, ведь это был несчастный случай. Любой человек заверит ее в том, что ей нечего стыдиться. И все же Шарлотта была готова лучше умереть, чем предстать перед людьми в таком неопрятном виде, ведь она всю свою жизнь вела непримиримую борьбу с грязью, мусором и вредными насекомыми.

Но молитвы Шарлотты не были услышаны. Она не потеряла сознание, силы постепенно оставляли ее, а боль усиливалась. А когда она снова открыла глаза, то сразу же увидела паука. Он сидел на полу в десяти сантиметрах от ее лица и пристально глядел на нее. Выражение его крохотных глазок было все таким же пугающим; кроме понимания, в них теперь светился триумф… Нет, скорее не триумф, а удовлетворенность тем, что он натворил. Эта тварь явилась сюда для того, чтобы убить ее, Шарлотту, и уже почти добилась своего.

— Исчезни, — с трудом выдавила из себя Шарлотта, все еще продолжая жалобно всхлипывать. Она скорее подумала, чем произнесла это слово, но внезапно получила ответ.

“Зачем ты это делаешь?”

Глаза Шарлотты вылезли из орбит от ужаса, ее сердце бешено забилось в груди. Кровь прихлынула к голове, и Шарлотта почувствовала легкое головокружение. В этот момент боль как бы отступила, но ногу начало подергивать. Это не было большим облегчением для Шарлотты, просто она на время как будто утратила чувство реальности. Паук заговорил с ней. Это было просто невозможно, немыслимо, Шарлотта это хорошо сознавала, и все же она слышала слова, произнесенные пауком. Отвечать в такой ситуации было бы просто безумием, но несмотря на это, Шарлотта ответила.

— Чего… чего ты от меня хочешь? — пролепетала она. — Уходи! Оставь меня в покое!

Однако паук, напротив, подполз еще ближе и замер на таком расстоянии, чтобы Шарлотта не могла дотянуться до него. Хотя это была излишняя предосторожность — он ползал так быстро, что Шарлотта просто не смогла бы поймать его, если бы даже захотела. Но Шарлотте было не до этого, боль парализовала ее, у нее, казалось, отнялись руки и ноги.

“Зачем ты причиняешь нам столько зла? — снова спросил паук. — За эти годы ты убила так много моих собратьев! Но ты пытаешься убить вовсе не их”.

Теперь Шарлотта видела, что говорил вовсе не паук. Его крохотные челюсти безостановочно двигались, но голос исходил не оттуда. В комнате еще кто-то был. Кто-то чуждый и враждебный. Это была Истина, явившаяся к ней в дом вместе с тремя ночными постояльцами. Шарлотта уже ощутила ее дыхание, когда стояла в коридоре и по-новому оглядывала окружавшую обстановку. Она просто переносила слова на это крохотное создание, имевшее восемь лапок, но с таким же успехом эти слова могли “произносить” ножка стола, пол или просто воздух. Вероятнее всего, это звучал ее собственный внутренний голос. Но несмотря на это, слова произносились от имени паука, и Шарлотта отвечала именно ему, а не какой-нибудь другой воображаемой точке в пространстве.

“Ты убила уже тысячи моих собратьев. Но убивая их, ты стремилась убить саму себя. Ты борешься с нами, потому что у тебя не хватает смелости взглянуть правде в глаза и обратить свою ненависть на саму себя”.

— Нет! — визгливо вскрикнула Шарлотта. — Неправда. Я не сделала вам ничего плохого. Вам не в чем меня упрекнуть! Я просто защищала свой дом!

“Но ты уже давно потерпела поражение в этой борьбе. Это случилось двадцать лет назад”.

— Нет! — сдавленным голосом возразила Шарлотта. — Перестань! Это неправда! Я содержу мой дом в чистоте!

“А ты разве не помнишь тот день, когда к тебе явилась юная пара? У тебя были тогда проблемы, финансовые трудности. Гостиница давно уже не приносила дохода, на который можно было бы жить. Ты боялась, что тебе придется ее продать”.

— Замолчи! — задыхаясь, воскликнула Шарлотта. Ей ничего не надо было вспоминать, потому что она до сих пор ничего не забыла. Она просто убедила себя в том, что не помнит тот момент, когда все это началось.

“Тогда еще в твоей гостинице все было по-другому, не так, как сегодня. Сюда не приходили подозрительные типы и парочки для того, чтобы заниматься неизвестно чем. Ты чувствовала ответственность за чистоту в своем доме. Это был твой долг. А парочка была слишком юной”.

Да, и она истратила потом все вырученные деньги, все до последнего пфеннига. А эти двое, действительно, были очень юными. Слишком юными. Парню было лет двадцать, а девушке не больше шестнадцати. Судя по выражению их лиц, они очень нервничали. Чувствовалось, что их совесть нечиста. Ей не следовало пускать в свой дом этих детей. Но ей нужны были деньги. И именно в тот поворотный момент все началось. Конечно, на первый взгляд ее поступок был мелочью, но он явился первым шагом в неправильном направлении. А за ним последовали все остальные…

Паук отбежал в сторону, и Шарлотта увидела второго паука, он был более светлым и большим, чем первый, и имел совсем другое строение тельца. Это второе насекомое неизвестно откуда появилось в поле зрения Шарлотты, которая не могла даже пошевелить головой. Она была уверена, что это не единственные насекомые в этой комнате. Краешком глаза Шарлотта заметила еще какое-то движение на полу, и что-то поползло по ее неповрежденной, но парализованной ноге.

“В тот день ты предала саму себя, — продолжал тем временем паук. — Ты согрешила. Согрешила против всего, во что верила. И поэтому теперь ты убиваешь нас, но на самом деле ты стремишься убить себя”.

— Это неправда! — простонала Шарлотта. Конечно, ей казалось абсурдным то, что она лежит на полу и спорит с каким-то пауком, который был размером с ноготь. Однако она отдавала себе отчет в том, что на самом деле говорит сама с собой — с той частью собственного “я”, которую она все эти двадцать лет держала взаперти. Она думала, что ключ от темницы, где таятся эти мысли, давно потерян, но вот дверь сама собой распахнулась, и они вырвались на свободу.

— Это неправда! — еще раз повторила Шарлотта. — Я действительно слежу за чистотой в своем доме и не выношу насекомых. Не выношу грязи. Все остальное меня просто не касается.

Рядом с двумя пауками появилось еще одно насекомое, оно было более значительных размеров и походило на маленького броненосца. Это был таракан.

“Ты не права, — продолжал паук, — это тебя очень даже касается. Ты ведь знаешь, чем именно эти люди занимаются в твоих комнатах. Ты представляешь себе все эти сцены. Каждую секунду. Каждое мгновение. Ты знаешь, что там происходит, чем занимаются все эти гомосеки, извращенцы и нарушители супружеской верности. Ты знаешь это и страдаешь от этого. Все это не может не касаться тебя, потому что ты не выносишь грязи. Ты борешься с нею, борешься с насекомыми, но сама живешь по уши в грязи”.

К первому таракану подполз второй, третий, а затем Шарлотта сбилась со счета. Их было очень много. Насекомые надвигались целыми колоннами, словно военные, и останавливались напротив Шарлотты. Армия маленьких чудовищ в блестящих панцирях выстроилась у ее лица, как будто ожидая сигнала ринуться в атаку.

“Ты убила тысячи наших собратьев, но этим ты так и не добилась чистоты и порядка, которые хотела навести. Ты уничтожала саму жизнь для того, чтобы крепче стояла твоя ложь. Но ты потерпела поражение”.

И это было правдой. Всю свою жизнь она верила в такие ценности, как честь, порядочность, мораль и нравственность. Эти ценности отчасти вышли сейчас из моды, однако для Шарлотты они были очень важны. Возможно, ее не касалось то, чем, когда и с кем занимаются другие люди, но ее не могло не волновать то, что происходило под крышей ее собственного дома. Она позволила своему дому превратиться в притон — в то, что больше всего ненавидела в этом мире. Причем она не только допустила это, но и извлекала из своего позора выгоду. Теперь Шарлотта слышала вокруг себя неумолкающие шорохи, похожие на звуки падения на пол воздушной кукурузы в соседней комнате. Она ощущала, как по всему ее телу ползают бесчисленные крохотные твари, перебирая своими лапками, шевеля усиками и касаясь ее кожи, с тихим шелестом задевая своими жесткими хитиновыми крылышками ее одежду. Вся комната кишела насекомыми. Сюда явились все, кого она когда-то уничтожила. Странно, но Шарлотта не испытывала никакого страха. Возможно, это происходило из-за того, что в глубине души она твердо знала: все это ей только кажется. В действительности здесь не было никаких пауков, тараканов, клопов, жуков и блох.

Рано или поздно этот кошмар должен был кончиться. Шарлотта понимала, что ей нельзя сдаваться. Каждый сам должен принимать решения, и никто не имеет ни малейшего права вмешиваться в чужую жизнь. Если война Шарлотты с грязью и насекомыми действительно является войной с самой собою, то это ее личное дело. И она продолжит эту войну завтра же утром, как только встанет на ноги.

Но сначала ей надо избавиться от этого кошмара.

— Мне… мне очень жаль, — солгала она. — Я искуплю свою вину.

“О да, — ответил паук с глубоким вздохом и выражением печали. — Ты искупишь ее”.

И внезапно паук прыгнул прямо в лицо Шарлотте, а за ним на бедную женщину двинулась вся остальная армия насекомых. Шарлотта слишком поздно поняла, что этот кошмар не был галлюцинацией. Эти твари были живыми, они существовали в действительности. Они пришли, чтобы отомстить ей за все Насекомые заползали ей в волосы, уши, рот и нос, они копошились по всему ее телу, стараясь забраться под одежду, чтобы ужалить, укусить, расцарапать ей кожу. Шарлотта почти не чувствовала их укусов. Но лишь в первый момент. Ей казалось, что по ее коже слегка проводят наждачной бумагой, никаких неприятных ощущений она при этом не испытывала.

Но это было лишь до поры до времени. Двадцать лет она губила невинные существа, и вот они явились к ней.

Все без исключения.

* * *

— Это просто… смешно, — заявил Йоханнес. Но он сказал это так негромко и нервно, что в его голосе не слышалось убежденности Казалось, что его взгляд был устремлен на Салида, но на самом деле он разглядывал какую-то точку в пространстве, расположенную в сантиметрах пяти от лица террориста.

Что касается Бреннера, то он не испытывал никаких особенных чувств. Слова Салида были слишком фантастичны. Все, что он сказал, было полным безумием. Однако Бреннер не испытывал даже удивления. Он был похож на зрителя, сидящего в удобном кресле в кинотеатре и наблюдающего за развитием событий на киноэкране без особого интереса, поскольку сам он находится как бы в стороне и не участвует в действии. Он посмотрел поочередно на Салида и Йоханнеса, и ему бросилось в глаза неестественное выражение их лиц. Оба спутника Бреннера, казалось, изо всех сил пытались сохранить самообладание и хладнокровие, но им это не удавалось.

Где-то вдалеке завыла полицейская сирена, и этот звук вернул Бреннера к действительности. Хотя Салид и утверждал совсем недавно, что они находятся в полной безопасности, он вздрогнул, встал и подошел к окну. Раздвинув двумя пальцами шторы, он выглянул на улицу. Звук полицейской сирены приблизился и стал на тон выше. Машина затормозила у дома, и на лице Салида заиграли блики пульсирующей мигалки. Салид даже не пошевелился. Бреннер понял, что ошибся, неправильно истолковав выражение лица террориста несколько секунд назад. Салид полностью сохранил свое самообладание, хотя раздражающий вой сирены и синий пульсирующий свет могли вывести из себя кого угодно.

— На чью защиту он надеется? — удивлялся Бреннер.

Звук сирены начал удаляться, постепенно затихая вдали, и голубые блики исчезли с лица Салида. Но палестинец продолжал стоять у окна, глядя напряженно и пристально на улицу. При этом выражение его лица оставалось неизменным. Почему он так странно себя вел? Бреннер плохо знал этого человека, но судя по тому, что он о нем слышал, Салид последние десять лет своей жизни жил как загнанный зверь: он постоянно находился в бегах, постоянно был настороже, ежеминутно готовясь к отражению атаки, нападению или бегству Поэтому он так странно вел себя, он просто не мог иначе Знает ли вообще этот человек, что означает слово “безопасность” или понятие “не испытывать страха”? Бреннер был склонен отрицательно ответить на этот вопрос.

— Вы тоже находите это смешным? — спросил Салид после продолжительного молчания, не сводя глаз с улицы. Бреннер только через секунду понял, что эти слова обращены к нему.

Бреннер хотел ответить, но не смог этого сделать. Прямой вопрос Салида навел его на мысль о том, что он просто избегает задумываться над сутью проблемы. Бреннер чувствовал себя совершенно беспомощным. “Конечно!” — было вполне логичным ответом, может быть, даже единственно правильным ответом, но Бреннер не мог вымолвить это слово Он врал себе, притворяясь, что слова Салида не возбудили в его душе никаких чувств. Отупение, охватившее его, было естественной защитной реакцией сознания, которое не хотело заниматься столь опасной, пугающей проблемой, не хотело углубляться в ее суть.

Салид наконец отвернулся от окна и в упор взглянул на Бреннера. Он не стал повторять свой вопрос, но его буравящий взгляд был таким настойчивым, что Бреннер не выдержал его и отвел глаза в сторону.

— Я не верю… в подобные вещи, — наконец промолвил он.

Салид, наклонил голову, вопросительно взглянул на него.

— Я не верю в черта, — невольно добавил Бреннер. Взгляд Салида стал еще более жестким и требовательным, и Бреннер услышал свой голос как бы со стороны: — Или в Бога.

Как ни удивительно, но это признание далось ему с большим трудом. Бреннер никогда не принадлежал к числу активных атеистов, которые проповедуют свои взгляды по любому поводу и без повода и являются по существу такими же фанатиками, как и те, чью веру они якобы не разделяют. Бреннер как-то однажды задумался над вопросом, правит ли Вселенной закон высшей справедливости, и пришел к однозначному выводу, что высшей справедливости не существует. Как, впрочем, и судьбы. Жизнь — это нагромождение случайностей, хотя она протекает по естественнонаучным законам, которые не имеют ничего общего с Божественной справедливостью или чьей-то высшей Волей. Бреннер до сих пор придерживался этих взглядов, но никогда не высказывал их и не собирался отстаивать их в публичных дискуссиях. Бреннер понимал, что это признание далось ему так трудно еще и потому, что было сделано в присутствии священнослужителя. На мгновение он ощутил в душе сильную неприязнь к Салиду за то, что тот заставил его сделать такое признание в присутствии Йоханнеса.

— Я об этом вас не спрашивал, — сказал Салид.

— Но это мой ответ на ваш вопрос, — отозвался Бреннер. Он слышал, что в его голосе звучит глупое упрямство, но все же продолжал: — Ведь нельзя серьезно верить в черта, не веря в Бога, или я не прав?

Он взглянул на Йоханнеса, как бы призывая его на помощь. Но на лице молодого патера все еще были видны следы пережитого им ужаса. По-видимому, ему слишком часто приходилось слышать нечто подобное, поэтому он уже не возмущался и не считал нужным с миссионерским пылом отстаивать свои взгляды, поскольку в мире еще не существовало достаточное число правоверных католиков. У патера наверняка было заготовлено штук сто прекрасно отшлифованных ответов, каждый из которых мог заставить замолчать такого еретика, каким являлся Бреннер. Но Йоханнес только молча печально улыбнулся, продолжая смотреть куда-то в пространство перед собой.

Салид насмешливо приподнял брови и, скрестив на груди руки, прислонился к окну.

— Среди нас есть еретик, патер, — промолвил он, обращаясь к Йоханнесу, но при этом не спуская глаз с Бреннера. — Человек, который верит в то, что он не верит. Но лично я не верю в это.

— Прекратите молоть чепуху, — сердито сказал Бреннер. — Не существует никакого черта с рогами, копытами и хвостом…

— …как и Бога с седыми волосами и длинной бородой, восседающего на облаке в окружении ангелов, которых он учит играть на арфе, — закончил за него Салид и усмехнулся. Но тон, которым были сказаны эти слова, был жестким и холодным, как оконное стекло, к которому он прислонялся. — й я веду речь вовсе не об этом. Я говорю о Зле, я говорю о силах разрушения и хаоса, о темной стороне души, которая имеется в каждом из нас. Вы в это не верите? Не смешите меня! Вы прекрасно знаете, что все это существует.

Салид всего лишь слегка повысил голос, но Бреннер сразу же оробел. Этот разговор заставил его на минуту забыть, кто такой Салид. Но теперь он опомнился: как можно было вести беседу о Добре и Зле, Боге и черте с помешанным убийцей? Бреннер сразу же замолчал.

— А вы, патер? Вы тоже не верите в черта? — спросил Салид.

— Как в такового, принявшего определенный облик? — Йоханнес усмехнулся. — Нет.

— Значит, вы не верите и в воплощенного Бога. Во что же вы тогда верите? В Бога как идею? Как мыслеобраз? Или в Бога-принцип?

— Скорее всего в Бога как надежду, — ответил Йоханнес.

— Или, вероятнее всего, вообще в Него не верите.

— Это же… — резко взорвался Йоханнес возмущенно.

— Что? — резко перебил его Салид, слегка повышая голос, и уже это одно заставило Йоханнеса моментально умолкнуть. — Что — это? Правда? Это ваша сокровенная тайна, патер? Величайший грех вашей жизни?

Йоханнес застыл на месте, не сводя глаз с Салида. Его губы дрожали, а в глазах появилось выражение глубокого страдания, однако он не произнес ни слова. Бреннеру стало страшно жаль его. Внезапно он понял, в чем заключался дар Салида и его величайшая тайна, обеспечивающая ему успех в его кровавом ремесле и внушавшая людям бессознательный ужас. Салид инстинктивно чувствовал людские слабости. Возможно, стоило ему лишь взглянуть на собеседника, и он уже явственно видел его “ахиллесову пяту”, его больное место, которое так или иначе имеет каждый человек.

— Вот в чем дело, не правда ли? — продолжал тем временем Салид. — Вы священнослужитель и посвятили всю свою жизнь одной цели — проповеди вашего вероучения. Однако глубоко в душе вас грызет червь сомнения. Вы не знаете, есть ли Бог.

— Прекратите! — резко оборвал Бреннер Салида. — Оставьте патера в покое!

Салид изумленно заморгал:

— О, что я слышу! Неужели вы испытываете к нему сочувствие? Но почему? Если на свете не существует ничего, во что бы вы верили, Бреннер, и ничего, чего бы вы по-настоящему боялись, то тогда почему вас заботит судьба других людей?

Сам по себе такой вопрос казался уместным, но он был неправильно сформулирован. Неверие в Бога или в закон какой-нибудь другой высшей справедливости вовсе не означало для Бреннера того, что он не должен обращать внимание на чувства других людей и считаться с ними.

— Оставьте патера в покое, — еще раз сказал он.

Лицо Салида исказила презрительная гримаса, но, к удивлению Бреннера, он, действительно, оставил эту тему, хотя, по всей видимости, ему доставляло удовольствие мучить патера.

— Простите, — сказал он, — я, кажется, несколько утратил контроль над собой.

Бреннер заметил про себя, что здесь речь могла идти скорее не о контроле, а о разуме, который потерял Салид. Однако он проявил осмотрительность и не стал говорить об этом вслух. Бреннер долго и пристально разглядывал палестинца, а затем встал и направился осторожным скользящим шагом к умывальнику. Его мучила жажда, а лицо горело, хотя у Бреннера не было температуры. Вопреки его опасениям, он двигался довольно легко. Его организм с поразительной быстротой оправился от действия лекарств, которые поступали в его кровь в течение трех последних дней. В другой ситуации Бреннер, пожалуй, назвал бы это “чудом”, но теперь он избегал этого слова.

В тот момент, когда он ополаскивал лицо холодной водой, где-то в глубине дома раздался глухой стук. Он не был особенно громким и походил на звук падения мешка с мукой с большой высоты на бетонный или каменный пол. Салид сразу же выпрямился и плавно, по-кошачьи подойдя к двери, слегка приоткрыл ее. Заметив, что Бреннер хочет о чем-то спросить, Салид повелительным жестом левой руки призвал его к молчанию и, приложив ухо к щели, прислушался.

Бреннер тоже затаил дыхание. Он испугался — не столько этот шум, сколько реакция Салида насторожила его, дав понять, что они вовсе не находятся здесь в полной безопасности, как в этом пытался уверить их палестинец.

Стук больше не повторился, но через несколько секунд с первого этажа до них донесся придушенный крик. Салид несколько мгновений напряженно вслушивался в него, а затем — по-видимому успокоившись, — закрыл дверь и повернулся к своим спутникам.

— Это хозяйка гостиницы, — сказал он, — вероятно, она повздорила с одним из клиентов.

По мнению Бреннера, Салид слишком легкомысленно взглянул на всю эту ситуацию, если учесть, что вся полиция в радиусе трехсот километров отсюда занималась их розыском. Но Салид не дал Бреннеру возможности что-нибудь возразить, он решительно махнул рукой, как бы прекращая этот разговор, и обратился к Йоханнесу.