Его команда была такой же нелепой, как и попытка сбить вертолет автоматными очередями Салид снова дал длинную очередь, но вертолет давно уже исчез над крышами домов и готовился к новой атаке. Даже если бы Салид попал, он не причинил бы вреда машине. Бреннер узнал этот вертолет — это он обстреливал гостиницу, и его экипаж, очевидно, получил приказ стрелять на поражение и не брать пленных.

— Убегайте же! — кричал Салид. — Разбегайтесь в разных направлениях! Тогда они убьют только одного из нас!

Это было разумным предложением. Однако Йоханнес и Бреннер поднялись вместе, как будто по команде, и побежали в одном направлении, держась поближе друг к другу. Салид выругался, пригнулся и начал стрелять короткими очередями по вертолету, стремительно идущему на снижение.

Бреннер бежал теперь зигзагом, бросая на ходу взгляды в сторону Салида и падающего с неба вертолета Салид стрелял с удивительным хладнокровием и точностью. Пули выбивали из корпуса вертолета искры, и некоторые из них, по-видимому, попали в прозрачную кабину и пробили ее. Но ощутимого вреда вертолет не получил и продолжал поливать землю огнем. Из-под его корпуса вырывалось яркое пламя, улица исчезла, превратившись в сплошное море огня, над которым вздымались клубы дыма и пыли. Огненный поток стремительно приближался к Салиду.

Однако стрелок снова промахнулся. Целый и невредимый Салид продолжал стоять на одном колене, а вертолет с грохотом промчался, оставляя после себя огненный след. Это было удивительно и совершенно невероятно. Осколки снарядов, рвавшихся совсем рядом с Салидом, даже не задели его! Вертолет замедлил скорость и начал разворачиваться. Его пулеметы молчали, но Бреннер не сомневался, что стрелок просто экономит боеприпасы. Огонь возобновится, как только люди, сидящие в простреленной кабине, снова увидят свою цель.

Вертолет промчался так низко над их головами, что вихрь воздуха от бешено вращавшихся винтов на мгновение оторвал их от земли. Бреннер с трудом восстановил равновесие, размахивая руками и шатаясь. Он инстинктивно бросился влево в противоположную от движения вертолета сторону. Йоханнес последовал за ним, но он двигался как-то машинально, словно робот, а не живой человек, хотя речь шла о спасении его жизни. Бреннер был уверен, что если патеру приказать остановиться, то он тут же остановится и будет покорно ждать своей смерти.

— Быстрее! — крикнул Бреннер и сам прибавил шагу, увидев, что вертолет уже успел развернуться.

Машина сильно накренилась от резкого разворота, словно стремительно несущийся катер на воде, и поэтому первая выпущенная из пулемета очередь была неприцельной, она прошла мимо Йоханнеса и Бреннера, выбив в метре от них камни из фасада здания. Но пилот уже справился со своей машиной, вертолет на секунду завис в воздухе, а затем устремился вслед за Йоханнесом и Бреннером. Расположенный под брюхом пулемет, ствол которого походил на тупой хоботок гигантского металлического насекомого, начал извергать с раздирающим душу воем огонь. След огня и разрывов, тянущийся за вертолетом по земле, стремительно настигал Йоханнеса и Бреннера. Всего лишь в трех или четырех шагах от них находилось крыльцо, ведущее к парадной двери дома Если им удастся скрыться в подъезде, то, возможно, у них появится шанс на спасение. Бреннер сильно толкнул Йоханнеса в спину, а сам на бегу бросил взгляд через плечо и закричал от ужаса, видя, что пулеметная очередь вот-вот настигнет их. Напрягая все свои силы, Бреннер бросился вперед, в одном прыжке преодолел ступени невысокого крыльца и, раскинув руки, втолкнул Йоханнеса в подъезд, а затем упал вместе с ним на пол.

В следующее мгновение мир вокруг них с грохотом взорвался. Пули оставляли глубокие, размером с кулак дыры в стенах, дверном косяке и на ступенях лестницы, выбивая искры и щепки. Дверь разнесло на мелкие части, воздух наполнился клубами дыма, пылью и едкой пороховой вонью. Что-то обожгло спину Бреннера, и он вскрикнул от боли, начав корчиться на полу, словно разрубленный червяк. Раскаленные добела осколки камней и тлеющие щепки посыпались на него дождем. Бреннер ничего не видел, вокруг был только дым, за пеленой которого время от времени появлялись новые вспышки.

А затем все прекратилось. Грохот пулемета умолк, и после адского шума Бреннер как будто оглох от внезапной тишины — он не слышал ни потрескивания пламени, ни звуков падающих из отверстий в стенах кусков штукатурки, ни шороха оседающей пыли.

Бреннер сделал неуверенное движение, чтобы подняться. Он был убежден, что не сможет опереться на руки, потому что наверняка был сильно ранен. Он знал, что в первый момент человек из-за шока не чувствует сильной боли. Бреннер не удивился бы, если бы увидел нижнюю часть своего тела изрешеченной пулями. Но ничего подобного не было. Он ощущал только сильное жжение на спине между лопатками — там, где его кожу задела пуля, а также саднящую боль на ладонях и лице о! многочисленных царапин и синяков. Бреннер в полном замешательстве взглянул на нижнюю часть своего тела. Он недоумевал. Это было невероятно! Ни одна пуля не попала в них.

Бреннер медленно повернулся и увидел, что пыль и дым рассеиваются. Сквозь взорванную дверь и часть рухнувшей стены Бреннер увидел вертолет, зависший над улицей. Его пулемет молчал. С расстояния пятнадцати или двадцати метров Бреннер смог разглядеть выражение лица ошеломленного пилота, который не мог понять, каким образом этим двум людям — Йоханнесу и Бреннеру — удалось уцелеть в таком аду.

Клубы поднятой пыли и дыма вдоль трассы обстрела теперь почему-то не рассеивались. Они изменяли свои очертания, поднимаясь к небу и темнея на глазах, дым уплотнялся, становясь похожим на какое-то тягучее вещество. Улица, находящаяся в пяти метрах под днищем вертолета, начала вибрировать, с поверхности асфальта отделилось плотное зернистое облачко и начало подниматься вверх. Вертолет качнуло в сторону, как будто взрывной волной. Возможно, пилот на мгновение утратил контроль над машиной, а возможно, автоматные очереди Салила причинили машине больше вреда, чем это сначала показалось Бреннеру. Пилот справился с управлением, но вертолет уже изменил свое положение в воздухе и, вероятно, это произошло не случайно. Теперь дуло пулемета, расположенного под днищем, было направлено прямо на Салида, находящегося в тридцати метрах отсюда. Он все еще держал под прицелом зависшую в воздухе машину. Но палестинец почему-то не стрелял — наверное, это объяснялось очень просто: у него просто кончились патроны, а может, дело было совсем в другом. Происходило что-то странное. Нечто невероятное разыгрывалось прямо на их глазах, и Салид, должно быть, так же явственно ощущал это, как Бреннер и Йоханнес. Наверняка люди, сидевшие в вертолете, тоже осознавали это.

Бреннер, затаив дыхание, наблюдал, как ствол пулемета еще немного сместился в сторону Салида. Но пилот не открывал огонь. Вся сцена выглядела довольно странно: противники располагались лицом к лицу, словно герои какого-нибудь вестерна или дуэлянты, встретившиеся в утренних сумерках, чтобы защитить свою честь и окончательно выяснить отношения. Хотя, конечно, это сравнение сильно хромало: ведь один из противников был человеком с автоматом в руках, который вряд ли мог его защитить в этой ситуации, а его соперником в смертельном поединке являлась одна из самых грозных боевых машин в мире, чудище из стали и искусственных материалов, разрушительной силы которой хватило бы для того, чтобы уничтожить целый город. Бреннер сразу же понял глубокий символизм этой сцены — она была классической. Поединок с драконом — воля человека, сражающаяся с первобытной силой разрушения. Эти обе противоборствующие силы вели на земле извечный спор, изменяя тем самым мир.

Наконец пилот решил перейти к действию и нажал на гашетку. Пулемет загрохотал, и асфальт вокруг Салида взорвался. Однако пули снова не задели палестинца.

Чудо, спасшее Бреннера и Йоханнеса, повторилось. Столбы пламени взмывали к небу справа, слева, впереди и позади Салида, но сам он оставался целым и невредимым, как будто его оберегала от смерти какая-то незримая сила, присутствие которой Бреннер с каждой минутой ощущал все отчетливей. Может быть, эта борьба, в которую они были втянуты против своей воли, была не такой уж безнадежной для них, как это прежде казалось Бреннеру. Они были не одни, им кто-то помогал.

Пламя вокруг Салида погасло, но вновь повторилось прежнее явление: клубы дыма, поднимавшиеся к небу, не рассеивались, несмотря на бешено вращавшиеся винты вертолета, создававшие такие воздушные вихри, что потоки воздуха прижимали Бреннера и Йоханнеса к стене. Клубящийся дым не затронул их. Возможно потому, что это был вовсе не дым…

Это были насекомые, живой ковер которых покрывал всю улицу. Сотни тысяч, миллионы крохотных созданий с жесткими крылышками бесшумно поднялись в воздух. Это были смерчи из саранчи, возникавшие там, куда упали пули и снаряды. Зернистое черное облачко под днищем вертолета еще более уплотнилось, превратившись в черный компактный островок. Пилот тоже заметил это странное явление и, возможно, он увидел даже больше, чем могли разглядеть Бреннер и Йоханнес. Двигатель вертолета внезапно пронзительно взревел, и машина рванулась вперед и вверх, оказавшись над головой Салида, где она начала бешено вращаться вокруг своей оси, увеличивая скорость. Пилот выжимал все что мог из своей машины, но скорость была недостаточно высока, смерчи насекомых действовали быстрее. Они сбились в одну массу и вихрем устремились к вертолету. Машину начало кидать из стороны в сторону. Она все еще старалась набрать высоту и даже увеличила скорость, но ее вертикальный подъем не был плавным, он происходил толчками, вертолет сильно болтало в воздухе, а его двигатель надрывно ревел. Бреннер теперь едва мог разглядеть вертолет, его окружал вихрь мельтешащих, кружащихся теней. Полчища крылатых воинов бились о корпус, застилали обзор, налипая на прозрачные стекла кабины, мешали работать винтам, забивали всасывающие отверстия турбины, тысячами сгорали в выхлопных газах.

Бреннер так и не смог рассмотреть, что же в конце концов произошло. Возможно, саранче удалось проникнуть в кабину и напасть на экипаж — как бы там ни было, через несколько секунд двигатель начал давать сбои и его рев стал пронзительным и еще более надрывным. Вертолет замер на мгновение в воздухе, закружился все быстрее и быстрее вокруг своей оси, а затем гул двигателя внезапно умолк.

Раздался ужасный звук разрываемой стали, и через секунду вертолет начал камнем падать вниз. Он рухнул за бетонную ограду, огораживающую территорию больницы. Пятидесятиметровый столб огня взвился в небо, приняв через несколько секунд очертания гриба. Раздался оглушительный взрыв, и на землю обрушился град горящих обломков.

Бреннер на мгновение прикрыл глаза. В его ушах все еще стоял грохот взрыва, а вспышка была такой яркой, что он видел ее даже сквозь закрытые веки, как будто она навечно запечатлелась на сетчатке его глаз. Он услышал, как Йоханнес начал что-то бормотать рядом с ним — судя по его монотонному голосу, это была молитва, но Бреннер не мог разобрать слов. И не потому, что Йоханнес говорил невнятно — просто на секунду Бреннер как будто бы разучился понимать человеческую речь. Яркая вспышка и оглушительный грохот взрыва лишили его на мгновение чувства реальности, и, казалось, еще немного и его психика навсегда погрузится во мрак, рухнет в ту пропасть, на краю которой он стоял в течение последних часов.

Но Бреннер сумел взять себя в руки, его сознание снова прояснилось, и он понял; что сидит на корточках, сжавшись в комок, рядом с Йоханнесом, скорчившимся в три погибели и закрывающим руками голову. Должно быть, Бреннер находился в бессознательном состоянии несколько секунд, потому что грохот взрыва уже отзвучал и смолк. Над ним стоял Салид с озабоченным лицом и что-то говорил ему.

— Что с вами? — разобрал Бреннер слова палестинца. — Черт возьми, Бреннер, отвечайте же наконец!

Бреннер осторожно приподнял голову и взглянул на Салида, все еще не разгибая спины. Должно быть, его осанка и все движения выдавали страх: он боялся, что Салид ударит его. Палестинец понял это и сказал, пытаясь успокоить Бреннера:

— Я вам ничего не сделаю. Не бойтесь. Все уже позади.

Душевая занавеска колыхнулась от сквозняка — это открылась дверь ванной. Намыленная Даниэль приоткрыла глаза и выглянула из-за пленки — она знала, что квартира надежно заперта, но после «Психо»[50]… Это была всего лишь Лизетт, уже раздетая, с распущенными светлыми волосами, падающими на грудь.

Дрожа всем телом, Бреннер выпрямился. Салид вынужден был его поддержать, и Бреннер вцепился в палестинца с такой силой, что тому стало больно. Но Салид убрал свою руку только после того, как убедился, что Бреннер может самостоятельно стоять на ногах.

— Из-за музыки я не слышала, как ты вошла, — поприветствовала подругу Даниэль. — Залезай, пока не простыла.

— Мы должны двигаться дальше, — сказал он.

Даниэль продолжила намыливать волосы. Занавеска раздвинулась, и в ванну шагнула вторая девушка. Даниэль, снова зажмурившаяся, чтобы мыло не попало в глаза, чувствовала, как соски Лизетт трутся о ее спину, а плоский живот прижимается к ягодицам. Ладони Лизетт нежно легли на груди подруги.

Бреннер кивнул и послушно пошел вслед за палестинцем, однако слова Салида показались ему нелепыми. Что значит “дальше”? Это понятие казалось ему теперь пустым и бессмысленным. Никакого “дальше” больше не было. О Боже, и это все случилось за одну ночь! Неужели действительно он проснулся всего лишь несколько часов назад? Да, именно с тех пор начался весь этот кошмар… В эти несколько часов он каждую минуту попадал из одной безумной ситуации в другую, ему казалось, что нет хуже того положения, в котором он в данный момент находился, но с каждой минутой он убеждался, что это не так — всякий раз его ожидало еще более тяжелое испытание.

Наконец-то Лизетт забыла их глупую размолвку из-за Эдди Зубастика. Она же объяснила, что бросила грязного грубияна, когда он безрезультатно попытался трахнуть ее прямо на танцполе, но как можно разумно растолковать что-то дурехе, которая падает в обморок при виде змеи?

Но самое страшное в этой ситуации было то, что Салид тоже не знал, куда идти дальше — в глубине души Бреннер был твердо в этом убежден. Они вступили в борьбу, потерпев поражение в тот самый момент, когда начали ее, — и быть может, именно потому, что начали. Они давно уже не знали, с кем, собственно, борются и по каким правилам. События давно уже вышли из-под их контроля.

Бреннер ковылял вслед за Салидом, не разбирая дороги, и даже не заметил, что тот остановился, пока Салид не задержал его довольно бесцеремонно, вытянув руку, на которую Бреннер налетел впотьмах. Только тогда Бреннер заметил, что к ним приближается машина, медленно, но с зажженными фарами и громко работающим двигателем. Ее слегка заносило, водитель, должно быть, был ранен или пьян, или не имел опыта вождения. Бреннеру показалось нелепым то, что он еще способен отмечать подобные детали, но его мировосприятие за эти последние часы сильно изменилось.

— Боже, ты промерзла до костей! — воскликнула Даниэль, поежившись. — Становись-ка лучше под душ, погрейся. Ты попала под дождь?

Машина тем временем еще более сбросила скорость, хотя двигатель гудел все так же натужно. Бреннер заметил боковым зрением, что Салид поднял дуло своего автомата, хотя у него не осталось уже патронов и этот жест был совершенно ненужным. Машина — это был “мерседес” или “форд”, Бреннер не мог разобрать — вильнула в сторону, приблизившись к ним вплотную, и неуклюже повернулась на девяносто градусов. Мотор затих. Бреннер думал, что сейчас из машины кто-нибудь выйдет, однако им пришлось ждать по крайней мере полминуты. И только тогда распахнулась двустворчатая задняя дверца и в проеме показалась стройная фигура человека в светлом плаще. Он махал им руками.

Пальцы второй девушки продолжали ласкать ее груди, а вместо ответа губы Лизетт припали к шее застонавшей от наслаждения Даниэль. Вода смывала пену с ее волос и лилась на их соединенные тела. Слабеющая Даниэль медленно повернулась лицом к своей любовнице и обвила руками плечи Лизетт.

— Садитесь! Быстрее!

Поцелуи Лизетт скользнули к напряженным соскам, дразня их почти болезненно. Даниэль прижала лицо подруги к своей груди и вздохнула, когда быстрые, клюющие поцелуи взлетели обратно к горлу. Возбуждение делало ее вялой, и только Лизетт не позволяла ей сползти на дно. Губы любовницы невыносимо мучили ее; Даниэль задохнулась и притянула лицо Лизетт к своему.

После всех пережитых абсурдных, лишенных всякой логики событий Бреннеру вовсе не показалось странным, что они без лишних слов, сразу же послушались незнакомца. Салид быстро преодолел расстояние, отделявшее их от фургона, и прыгнул в него, а затем повернулся, чтобы помочь Йоханнесу и Бреннеру подняться в машину. Он закрыл дверцу за Бреннером, убедился, что она хорошо захлопнулась, и только тогда обратился к таинственному спасителю:

— Кто вы?

Ее рот приоткрылся, чтобы принять поцелуй ярко-красных губ, и распахнулся еще шире, когда Даниэль заглянула в глаза своей подруги. В первый момент она просто удивилась:

— Это не имеет никакого значения, — человек в плаще повернулся и начал пробираться к сиденью водителя. Бреннер только теперь, приглядевшись, понял, что плащ незнакомца не просто сильно выпачкан, он весь разорван и прожжен А темные пятна, которые он принял за грязь, были пятнами запекшейся крови.

— Ты не Лизетт!

— Держитесь покрепче. Я вынужден буду вести машину на предельной скорости. Возможно, нас преследуют.

Бреннер машинально повиновался ему, впрочем, как и Йоханнес и даже — к изумлению Бреннера — Салид, хотя последний сделал это не сразу. Все трое устроились на узкой жесткой скамье, стоявшей у правой стены фургона. У противоположного борта стоял массивный металлический стол с электронной аппаратурой — здесь были магнитофоны, мониторы, микрофоны и другие приборы.

Около полуночи Лизетт открыла своим ключом дверь их квартиры и тихонько вошла. Кое-где горел свет, но Даниэль видно не было — либо она вышла, либо, что более вероятно, отправилась спать.

Незнакомец тем временем сел за руль и включил зажигание. Двигатель завелся только с третьей или четвертой попытки, он гудел очень натужно, особенно когда водитель нажимал на газ. Бреннер решил, что был прав, предположив, что их водитель довольно неопытен: машина тронулась с места рывком, так что он и Йоханнес чуть не упали со скамьи. Салид держался крепче, но и он закатил глаза, положил свой автомат на пол и, пригнувшись, двинулся к водительскому креслу, расставив руки, чтобы сохранить равновесие.

Лизетт повесила плащ и устало сбросила туфли. Девушка едва успела на последний поезд в метро. Она, должно быть, свихнулась, раз позволила доктору Магнусу уговорить ее вернуться в его кабинет для еще одного сеанса так поздно, но он все-таки прав: ее проблемы серьезны и она действительно нуждается в любой помощи, которую он может оказать ей. Она чувствовала теплую благодарность к доктору Магнусу, который был рядом, когда ей так нужна его поддержка.

— Может быть, будет лучше, если за руль сяду я? — предложил он водителю.

— Может быть, — ответил человек за рулем, не двинувшись с места.

Вертушка проигрывателя не крутилась, но огонек на усилителе говорил о том, что стерео включено. Значит, Даниэль не в постели. Наверное, надо все-таки извиниться перед ней за то, что поверила вракам этой дряни Мидж. В конце концов, она испортила Даниэль веселье: бедняжке Даниэль пришлось уложить ее в кровать, покинув вечеринку, даже не встретившись с Бет Гаррингтон, а ведь именно ее в первую очередь пригласила Бет.

Он не убирал ноги с педали газа, прибавив скорость. Двигатель протестующе взревел, и фургон, раскачиваясь из стороны в сторону, сделал такой резкий поворот, что Салид поспешно ухватился за спинку переднего пассажирского кресла.

— Даниэль? Я вернулась, — позвала Лизетт, не открывая двери в ванную. — Хочешь чего-нибудь?

— Вы должны были переключить на первую скорость, — сказал он, — иначе двигатель может выйти из строя, кроме того, мы привлекаем к себе слишком много внимания, разъезжая по городу с таким шумом.

Ответа не последовало. Лизетт заглянула в спальню, просто на всякий случай — вдруг Даниэль пригласила какого-нибудь дружка. Нет, кровати не разобраны; на одной разложена одежда Даниэль.

Водитель сделал то, что ему посоветовал Салид.

— Вы не очень опытный водитель, да? — спросил Салид.

— Даниэль? — Лизетт крикнула погромче. Возможно, она просто не слышит из-за шума душа. — Даниэль? — Наверняка с ней все в порядке.

— У меня даже нет водительских прав, — признался незнакомец. — Но несмотря на это, за рулем останусь я. Так будет лучше на тот случай, если нас остановят.

А почему ноги как будто мокрые? Лизетт опустила взгляд. Из-под двери сочилась вода, натекла уже целая лужа. Должно быть, Даниэль плохо задернула занавеску.

Говоря это, он взглянул снизу вверх на Салида, и Бреннер впервые смог разглядеть лицо незнакомца, хотя и при неверном зеленоватом свете, который отбрасывали приборы со щитка. Бреннер испугался, он был поражен до глубины души. Лицо незнакомца тоже покрыто пятнами запекшейся крови. В его левой щеке зияла огромная, продолжавшая кровоточить рана, а участки кожи, видневшиеся между пятен и ссадин, были мертвенно бледны. Бреннер поспешно отвел глаза в сторону. Он не хотел знать тайну этого человека. Он даже не хотел знать причину того, почему незнакомец помог им.

Салид тоже помолчал несколько секунд после того, как увидел лицо незнакомца. А когда он снова заговорил, его голос слегка дрожал, и Бреннер заметил, что палестинец судорожно вцепился пальцами в спинку кресла.

— Даниэль! Ты нас затопишь!

— Куда мы направляемся? — спросил он.

Лизетт приоткрыла дверь и осторожно заглянула в ванную. Занавеска висит как положено. Из щели тянется тонкая струйка, но душ, вероятно, работал достаточно долго, чтобы разлилась лужа. Но тут Лизетт сообразила, что за полупрозрачной пленкой она должна видеть силуэт Даниэль.

— В монастырь, — ответил незнакомец.

* * *

— Даниэль! — Тревога росла. — Даниэль! С тобой все в порядке?

Грохот взрыва давно уже смолк, а оконное стекло все еще продолжало дрожать под пальцами Кеннели, и в его ушах все еще стоял звон. Это взорвался вертолет, превратившись в столб огня, как только рухнул на землю. Кеннели казалось, что он ощущает жар раскаленного пламени, полыхнувшего за бетонной оградой на противоположной стороне улицы. Чувство было таким реальным и сильным, что у Кеннели заболели ладони, которые он прижимал к оконному стеклу. Но он был не в состоянии убрать их. Он, казалось, вообще был неспособен сейчас что-нибудь делать. Мысли Кеннели путались. Его охватил ужас. На этот раз он отчетливо видел все, что произошло, и не мог отрицать очевидного. Темнота на его глазах вдруг ожила и скинула вертолет на землю, точно так же, как до этого смела его людей с улицы. Это она убила агентов, посланных им в гостиницу. Но его люди знали, на что шли. Они осознавали смертельный риск, хотя и не понимали, какому именно противнику они противостоят. Однако у них не было сомнения, что враг смертельно опасен, коварен и необычайно силен. В конце концов, не имело никакого значения, убил ли их палестинский террорист или некая мистическая сила.

Она прошлепала по мокрым плиткам и отдернула занавеску. Даниэль лежала на дне, капли падали на ее обращенное вверх улыбающееся лицо с кожей белее фарфора ванной.

Но пилоты, управляющие вертолетом, совершенно ни о чем не догадывались. Они были полностью уверены в непобедимой мощи своей боевой машины и даже не предполагали того, что их ожидает. Если бы они знали, что именно делают, то бы не стали выполнять приказ Кеннели, а, пожалуй, взяли бы его под прицел своего грозного оружия, как тех трех беглецов на улице. Кеннели обманул пилотов. Он послал их на верную смерть. С таким же успехом он мог бы достать свой пистолет и расстрелять их в упор.

Странно, но до этого случая Кеннели никогда не задумывался о тех людях, которым он отдавал приказы и которых заведомо посылал на верную смерть. Как и многие его коллеги, Кеннели давно уже превратился в законченного циника, для которого человеческая жизнь не имела особой ценности, так что ею можно было располагать по своему усмотрению. Конечно, в каждого человека были вложены деньги, истраченные на его образование, экипировку и различные нужды, многие из которых Кеннели расценивал как человеческие слабости. И вот впервые в своей жизни Кеннели почувствовал, что преступил какую-то черту, обременив свою совесть виной в смерти двух пилотов. Он ощущал неимоверную тяжесть этого бремени, с которым, казалось, вряд ли сможет справиться.

XI

Что происходило с ним? Почему ему в голову лезли подобные мысли? Кеннели на мгновение закрыл глаза и прижался лбом к прохладному стеклу. В его голове бушевал настоящий хаос из незнакомых мыслей, пугающих ощущений и образов, которые казались невыносимыми. Но от них нельзя было избавиться, просто закрыв глаза. Неужели он постепенно сходил с ума?

“Нет. Ты просто научился по-настоящему видеть”.

Кеннели не услышал этот голос, а внутренне воспринял его, эти слова возникли у него в мозгу посреди вихря противоречивых эмоций и образов. В этих словах он ощущал что-то бесконечно чуждое себе и в то же время родное и близкое — и это больше всего пугало его. Кеннели снова открыл глаза. Он сделал это невольно, как будто по чьей-то команде.

Теперь у него было совершенно явственное чувство, что он не один в этом коридоре. Он знал, что за его спиной кто-то стоит. Кеннели увидел тень, отражающуюся на оконном стекле, освещенном всполохами яркого пламени. Очертания были смутными, но Кеннели сразу же понял, кто это.

— Чего ты хочешь? — простонал он. — Уходи Оставь меня в покое! Уходи!

Силуэт Смита начал приближаться, и теперь его отражение на стекле стало более отчетливым. Но этого не могло быть! Кеннели больше не мог вынести охватившего его ужаса. Он резко обернулся к Смиту, направив на него дуло своего пистолета. Неважно, каким образом Смиту удалось перехитрить смерть и в кого он превратился — в зомби или в мифического демона, — Кеннели может по крайней мере попробовать его…

Но Кеннели так и не сумел додумать эту мысль и выполнить свое намерение

Он вообще не был способен действовать. Кеннели остолбенел. Смит вовсе не превратился в зомби, он не был ожившим трупом из какого-нибудь фильма ужасов. Смит представлял собой вибрирующую массу, кишащую тысячами тысяч крошечных существ с блестящими глазками, уставившимися сейчас на Кеннели. Все части тела Смита были составлены из этих крошечных созданий, и сквозь дыры в его одежде виднелись руки и ноги, постоянно менявшие свои очертания и размеры. Так, на его руках менялось число пальцев: то их вообще не было, то появлялось два пальца, а то — целая дюжина. Под одеждой Смита в его груди, казалось, билось двенадцать сердец, и каждое в своем ритме. Сгустки отвратительной массы постоянно падали на пол, но насекомые тут же вновь спешили на своих микроскопических ножках назад, чтобы снова занять место в этом кошмарном образовании. Только лицо не изменяло свою форму, но от этого зрелище было еще более ужасным. Кеннели чувствовал, что его сердце готово вырваться из груди. Мурашки побежали по его спине, а голову сдавила чья-то ледяная рука. Кеннели было трудно дышать. Он понял, что сошел с ума. Он потерял рассудок, и теперь у него начались кошмарные галлюцинации.

“Нет, ты не сошел с ума”.

Но Кеннели не хотел слушать этот голос. Как ни странно, мысль о том, что он сошел с ума, успокаивала его и помогала в действительности сохранить свой рассудок. Кеннели стоял лицом к лицу с человеком, который вовсе не был человеком, а являлся леденящей душу карикатурой на человека, состоящей из крошечных насекомых. Все это могло быть только одним — галлюцинацией! Кеннели отступил на шаг назад и уперся спиной в оконное стекло. Он снова поднял правую руку, в которой был зажат пистолет, и прицелился в лицо Смита.

— Чего ты хочешь? — спросил он. Ему не казалось странным то, что он разговаривает с призраком. Напротив, ему легче было пережить весь этот кошмар, разыгрывая из себя сумасшедшего, разговаривающего с собственными видениями. Но мысль о том, что все это происходит в действительности, была ему совершенно невыносима.

“Я пришел, чтобы предупредить тебя. Еще не слишком поздно”.

— Не слишком поздно? Для чего именно?

Призрак приблизился, но движения его были очень странными. Смит не шагал, а его фигура как бы плавно перетекала из одной точки пространства в другую, как будто все его тело состояло из текучей протоплазмы, облеченной тонким и мягким кожным покровом. Кеннели хотел попятиться, но за его спиной было окно. Стекло хрустнуло и растрескалось под давлением его тела, еще немного, и оно могло бы разбиться.

“Тебе нельзя идти этой дорогой дальше, — нашептывал ему голос, — еще не слишком поздно. Посмотри, какую цену я заплатил”.

— Ты не Смит, — убежденно сказал Кеннели тоном, в котором слышались истерические нотки. Кеннели сам испугался своего голоса. — Смит никогда не стал бы предостерегать меня. Никогда и ни от чего.

“Я никогда не был твоим другом, — признался призрак Смита. — Но теперь все изменилось. Весь мир изменился, Кеннели. Время лжи миновало. Я сам предрешил свою гибель, это произошло давно. И я за все заплатил дорогой ценой. Моя жизнь была смертью, а наказанием то, как я жил. Посмотри!”

Призрак снова приблизился, и Кеннели больше не мог вынести этого. Он закричал и шесть раз подряд выстрелил из своего пистолета. Он стрелял, пока у него не кончились патроны. Выстрелы гремели в гулком коридоре, словно канонада. Все пули поразили цель. Смит стоял слишком близко, и Кеннели просто не мог промахнуться. Пули вошли в его лицо и поразили сотни крохотных существ, составляющих его.

Меняющие свои очертания руки Смита медленно поднялись и закрыли простреленное лицо. Ладони и голова слились в одну дрожащую бесформенную массу, а затем руки снова опустились, и Кеннели увидел все то же лицо в целости и сохранности. Насекомых было слишком много, может быть, миллионы.

Что имел в виду Смит, говоря о расплате за свою жизнь? Может быть, этой расплатой являлось то, что он должен был теперь пережить смерть сто тысяч раз?

“Не делай этого, измени ход своей жизни, не ходи туда, — продолжал Смит. — Ты заплатишь за все свои дела, и даже за то, чего ты не сделал. Ты не представляешь себе, что такое смерть. Прошло не только время лжи, но и время пощады и прощения. Тебе нельзя больше преследовать Са-лида и его спутников, иначе твоя участь будет в миллион раз хуже моей. Оставь их в покое!”

— Но почему? — воскликнул (или скорее прохрипел) Кеннели. Казалось, что сердце сейчас разорвется у него в груди. Он ощутил странную тяжесть в висках. Жизнь была для него невыносимой, почему он до сих пор не умер?

“Потому что Салид — тот, кто будет судить тебя”, — ответил Смит. Он повернулся и начал медленно удаляться. Через пару метров его поглотила темнота, царившая в глубине коридора. Кеннели еще долго стоял и тупо смотрел в том направлении, где исчезло это ужасное видение.

Наконец он бросил взгляд на пол, туда, где стоял призрак Смита. Там валялись десятки насекомых с оторванными лапками, искалеченными хитиновыми спинками и крылышками. Но одно из этих крохотных созданий еще было живо, оно судорожно сучило передними лапками, а его микроскопические челюсти лихорадочно открывались и закрывались. Кеннели подошел и раздавил насекомое, топнув ногой с такой силой, на которую был только способен.

Этим он помог Смиту искупить еще одну стотысячную часть его вины.

* * *

В конце концов их водителю все же удалось справиться с управлением машины, и хотя фургон подрагивал, он все же двигался довольно плавно, а мотор больше не ревел, как раненый зверь. Салид успел переговорить с шофером, но так тихо, что Бреннер не разобрал слов. Хотя, впрочем, он не особенно вслушивался в их разговор. Бреннер и Йоханнес сидели на неудобной скамье в одинаковой позе — чуть нагнувшись вперед, опустив головы и плечи и уперевшись локтями в колени. Каждый из них был погружен в свои мысли.

Ритмичное покачивание фургона начало навевать на Бреннера сон. Его веки отяжелели, и ему стоило больших усилий не закрыть глаза и не задремать. Но соблазн погрузиться в темные волны сна с каждой секундой становился сильнее.

В глубине души Бреннер не мог не удивляться, что в такой ответственный момент его тянет в сон. Бреннер тряхнул головой, быстро заморгал глазами, чтобы прогнать сонливость, и медленно глубоко вздохнул. В машине было очень холодно, и ледяной воздух помог ему сосредоточиться. Бреннер начал яснее и логичнее мыслить, но толку от этого оказалось мало. В голове у него кружилось слишком много мыслей, и их трудно было упорядочить.

— Даю пенни за ваши мысли, — внезапно сказал Салид. Бреннер изумленно взглянул на него. Салид засмеялся.

— Что вы сказали?

Салид небрежно махнул рукой:

— Это американская поговорка, означает примерно следующее: о чем вы задумались? — ответил он.

— Я знаю, — сказал Бреннер. — Я просто удивился, что именно вы употребляете в своей речи американизмы.

— По привычке, — заметил Салид, пожал плечами и снова улыбнулся. Но улыбка его была скорее гримасой. — Возможно, именно поэтому я так ненавижу американцев.

— Из-за того, что вы употребляете в речи их выражения и поговорки?

— Из-за того, что они пытаются подчинить себе весь мир, — ответил Салид. Теперь он говорил громче и резче, хотя в его голосе не было ни враждебности, ни злости. В его глазах появился недобрый огонь. Если бы в машине было достаточно места, Бреннер непременно пересел бы куда-нибудь подальше от палестинца. Он снова вспомнил, с кем именно имеет дело.

— Я… не понимаю, — произнес Бреннер.

— Не понимаете? — насмешливо переспросил Салид. — Действительно не понимаете или не хотите понимать?

Бреннер промолчал, он уже пожалел, что заговорил на эту тему. Сейчас было уже поздно. Салида что-то задело за живое, и он продолжал говорить, не обращая никакого внимания на молчание Бреннера. Казалось, он высказывал бы мысли и в том случае, если бы даже Бреннер встал и ушел.

— Раскройте шире свои глаза! Оглянитесь вокруг! Вслушайтесь в свою речь! Они завладели нашим языком. Они завладели нашим образом мысли. Их продукция наводнила наш рынок, на экранах телевизоров идут только их сериалы. Их образ жизни стал…

— …нашим образом жизни, — перебил его Бреннер. — Но никто же не принуждает вас или кого бы то ни было следовать этому образу жизни.

— Но все равно мы делаем это, — горячо возразил Салид. — Эта нация — настоящий бич для всего мира. К чему бы они ни прикоснулись, они сразу же стремятся утвердиться в этой области жизни. Так было с их кока-колой. С их автомобилями. С их американским образом жизни.

Бреннер покачал головой.

Давно уже перевалило за полдень, когда ей наконец позволили вернуться в квартиру. Если бы она была в состоянии думать о каком-то другом месте, куда можно пойти, она наверняка отправилась бы туда. Но вместо этого Лизетт просто плюхнулась на кушетку, слишком поглощенная наливанием себе выпивки, в которой она так отчаянно нуждалась.

— Вы опоздали на тридцать лет, Салид, — сказал он.

— Возможно, — отозвался Салид. — Может быть, во всем этом нет вины самих американцев. Может быть, вы правы, и это мы сами позволили навязать себе их образ жизни.

Каким-то образом она все-таки позвонила в полицию и, хотя ее колотила истерика, сумела объяснить им, чего хочет. А когда приехала машина, сразу отпала необходимость действовать по собственной инициативе: ее просто подхватил поток полицейского расследования. Так было, пока в Новом Скотленд-Ярде ее не спросили, понимает ли она, что не освобождена полностью от подозрений.

— А вы уверены, что мы действительно позволили сделать это? — спросил Бреннер, хотя ответ лежал на поверхности. Салид был по-своему прав. Но одновременно он страшно ошибался — однако странным образом одно не противоречило другому.

Жертва истекла кровью до смерти, установил медэксперт, и кровь ее смыло в водосток. Безопасная бритва, используемая для бритья ног, лежит открытая, лезвие извлечено. На обеих запястьях трупа наличествуют продольные бритвенные надрезы, рассекающие лучевую артерию, в отличие от неглубоких поперечных ран, которые наносят себе самоубийцы, незнакомые с человеческой анатомией. Кроме того — разрез на левой стороне горла. Итак, здесь имеет место либо тщательно продуманное самоубийство, либо умело замаскированное под него убийство. Ввиду отсутствия каких-либо признаков насильственного вторжения или борьбы вероятнее всего первое. Соседка жертвы признает недавнюю ссору. Лабораторные анализы покажут, была ли жертва пьяна, одурманена или приведена в бессознательное состояние ударом. А после — следствие покажет.

— Да! — горячо заявил Салид. — Во всяком случае, большинство из нас. Но не я. Я отказываюсь жить так, как мне не хочется!

В этот момент Бреннер наконец понял, почему Салид стал тем, кем он стал.

Лизетт пришлось объяснять, что она провела вечер с доктором Магнусом. Тот факт, что она посещает психотерапевта, они, по-видимому, интерпретировали не в ее пользу и поставили на заметку. Попытки связаться с доктором Магнусом по телефону не увенчались успехом, но его секретарша подтвердила, что мисс Сэйриг явилась на назначенную ей дневную встречу. Доктор Магнус перезвонит им, как только вернется в офис. Нет, она не знает, почему он отменил сегодняшний прием, но доктор Магнус часто внезапно срывается с места, когда важные исследования требуют его непосредственного внимания. Нет, здесь нет ничего необычного.

— Никто не принуждает вас жить так, как вам не хочется, — промолвил он, хотя знал, что его слова бесполезны. Бреннер на минуту забыл, с кем имеет дело, но он призвал себя к осторожности и осмотрительности и внутренне собрался. Подобная небрежность в данных обстоятельствах могла закончиться для него трагически. Теперь он знал тайну Салида. Она была столь же простой, сколь и чудовищной, и ее последствия были ужасны: Салид просто искал кого-нибудь, с кем он мог вести смертельную борьбу. Если бы он родился в Германии, он скорее всего стал бы членом организации “Красные бригады” или какой-нибудь подобной террористической группы. В Ирландии он, вероятно, вошел бы в руководство Ирландской республиканской армии, а в Соединенных Штатах он, возможно, вступил бы в ку-клукс-клан. Для Салида не имело никакого значения, с кем бороться, именно поэтому, может быть, в данной ситуации требовался такой человек, как он, для того, чтобы вести борьбу не на жизнь, а на смерть, борьбу безнадежную, без всяких шансов на победу. Бреннер теперь понимал роль Салида в нынешней ситуации. Но он спрашивал себя, какая же роль отведена в этой истории ему самому, Томасу Бреннеру.

Чуть погодя они позволили Лизетт позвонить. Она позвонила родителям, а потом пожалела, что позвонила. В Калифорнии была еще ночь, так что получилось, что она повернула время вспять — только безо всякой пользы. Они настаивали, чтобы она летела домой первым же рейсом, но, конечно, это было не так-то просто, а никто из них не мог все бросить и махнуть через океан, таким образом родители ничем, в сущности, не могли ей помочь. Она позвонила Майтланду Реддингу, которого страшная новость ошеломила и который предложил любое содействие, какое только способен оказать, но Лизетт и думать не могла о том, что он имел в виду под словом «любое». Она позвонила Мидж Воган, которая бросила трубку. Она позвонила доктору Магнусу, который все еще был недоступен. К счастью, полиция сама оповестила ближайших родственников Даниэль.

Врач Скотленд-Ярда коротко поговорил с ней и дал какие-то таблетки — снотворное, чтобы облегчить девушке сон после суровых испытаний. Они отвезли ее назад на квартиру, предварительно внушив необходимость находиться в распоряжении следствия. Она не должна волноваться, что какой-нибудь гипотетический убийца бродит поблизости, поскольку квартира будет находиться под надзором.

Не желая больше вести разговор, Бреннер встал и, нагнувшись, прошел мимо Салида и Йоханнеса вперед. Человек, сидевший за рулем, мельком взглянул на него и кивнул на переднее пассажирское кресло. Вероятно, он слышал разговор Салида с Бреннером, а также видел то возбужденное состояние, в котором сейчас находился Бреннер.

Лизетт тупо осмотрелась, все еще не в силах постигнуть то, что произошло. Полиция уже закончила свою работу, все измерив, все засыпав черным порошком в поисках отпечатков пальцев, оставив после себя беспорядок. Лизетт попыталась убедить себя, что это всего лишь очередной кошмар, что в любой момент Даниэль растолкает ее, спящую на кушетке. Господи, а что же делать со всеми вещами Даниэль? Ее мать со вторым мужем живет в Колорадо; ее отец — управляющий нью-йоркской инвестиционной корпорацией. Очевидно, он позаботится о доставке тела в Штаты.

Бреннер кивком головы поблагодарил водителя за приглашение и воспользовался им. Несколько минут они сидели молча, а затем незнакомец внезапно сказал:

— Ох, Даниэль.

— Он тяжелый человек.

Лизетт была слишком потрясена, чтобы плакать. Возможно, ей следовало бы поехать сейчас в гостиницу. Нет, это было бы невыносимо — остаться совсем одной в незнакомом месте. Как странно вдруг понять, что у нее на самом деле нет близких друзей в Лондоне, нет никого, кроме Даниэль, а ее теперь тоже нет, а те, кто есть, — в большинстве своем люди, с которыми она познакомилась благодаря Даниэль.

Бреннер, который вновь погрузился в свои мысли, не сразу понял, о ком идет речь. Затем он —кивнул, преодолевая искушение оглянуться на Салида.

— Вы имеете в виду… Салида?

Она попросила секретаршу доктора Магнуса передать ему, чтобы он позвонил ей, как только появится, или оставить записку. Возможно, нужно было самой позвонить еще раз, просто на тот случай, если доктор не получил ее сообщения. Лизетт не знала, что мог бы сделать доктор Магнус, но ведь он такой понимающий человек — она ощущала себя много лучше, когда говорила с ним.

— Он террорист, не так ли?

Девушка посмотрела на бутылочку с пилюлями в сумочке. Наверное, надо принять парочку и проспать целые сутки. Она ощущала себя слишком опустошенной даже для того, чтобы думать.

При других обстоятельствах Бреннеру показался бы совершенно невероятным тот факт, что спасший им жизнь человек даже не знает, кто они такие. Но сейчас Бреннеру все это показалось вполне логичным. Не отвечая на вопрос незнакомца, он спросил:

Зазвонил телефон. Лизетт несколько секунд непонимающе пялилась на него, потом вскочила с кушетки и схватила трубку.

— Как вас зовут?

— Это Лизетт Сэйриг? Женский голос — незнакомый.

— Моя фамилия Хайдманн, — ответил незнакомец. — Но это не имеет никакого значения. Я был когда-то полицейским… Очень давно.

— Да. А кто говорит?

Бреннер подумал про себя, что это было, наверное, час тому назад, или и того меньше.

— Это Бет Гаррингтон, Лизетт. Надеюсь, я не потревожила тебя.

— А кто вы сейчас? — снова спросил он.

— Нет, все в порядке.

Водитель пожал плечами и неловко повернул руль, машина вильнула влево, а затем ее сильно занесло вправо. В конце концов, однако, Хайдманн справился с управлением.

— Бедняжка! Майтланд Реддинг позвонил мне и рассказал о трагедии. Не могу передать, как я потрясена. Даниэль показалась мне такой милой во время нашей короткой встречи, и она обладала таким талантом!

— Плохой водитель, вот кто я сейчас, — улыбаясь ответил он.

— Спасибо. Это я виновата, что вы не успели узнать ее лучше. — Лизетт действительно почувствовала вину и смущение, вспомнив о случившемся на вечеринке.

Но Бреннер оставался все таким же серьезным.

— Дорогая, ты не можешь оставаться одна в этой квартире. С тобой есть кто-нибудь?

— Почему вы помогаете нам? — спросил он.

— Нет, никого. Все в порядке. Я в норме.

Хайдманн не сразу ответил, некоторое время он смотрел куда-то в пространство невидящим взором. Бреннер понял, что он просто высматривает дорогу сквозь начавшуюся вдруг метель.

— Не глупи. Послушай, у меня в этом старом сарае столько пустых спален, что впору гостиницу открывать. Почему бы тебе быстренько не собраться и не приехать прямиком ко мне?

— Думаю, это случилось оттого, что я сделал свой выбор. Я выбрал жизнь и стал на ее сторону, — наконец сказал он.

— Это очень любезно с вашей стороны, но я правда не могу.

— Ерунда! Тебе вредно оставаться сейчас в одиночестве. Может, это звучит странно, но когда я не устраиваю одну из этих бунтарских вечеринок, здесь тихо, как в омуте, и скучно, как в церкви. Я люблю компанию, так что твой визит принесет огромную пользу и тебе, и мне.

По мнению Бреннера, это был довольно странный ответ, в нем чувствовалась какая-то тайна. Особенно если учесть, что эти слова произнесли уста человека, который по всем канонам медицины должен был быть мертв. Бреннер внимательно пригляделся к Хайдманну, лицо которого освещалось зеленоватыми отблесками, падавшими с приборного щитка. Причем Бреннер делал это отнюдь не тайно, а прямо глядя в лицо водителя. Если тот и чувствовал себя неловко под его взглядом, то умело скрывал это.

— С вашей стороны действительно очень мило пригласить меня, но…

— Пожалуйста, Лизетт, будь же благоразумна. У меня уже готовы гостевые комнаты, я пошлю машину, чтобы забрать тебя. Все, что тебе придется сделать, — это сказать «да» и сунуть в сумку пару тряпок. Ты хорошенько выспишься, а утром тебе будет легче принять то, что случилось.

Лицо Хайдманна не было похоже на лицо зомби, это было лицо живого человека. На его щеке виднелась ужасная открытая рана, но ведь она не была опасной для жизни. Однако сквозь разошедшиеся полы плаща Бреннер теперь хорошо видел темное пятно на рубашке незнакомца. В центре этого пятна была круглая дыра размером с большую монету, заполненная запекшейся кровью. На спине Хайдманна — с противоположной стороны — виднелось другое отверстие, больших размеров. Сам плащ почернел от крови и был прожжен во многих местах. Этот человек, казалось, не имел никакого права оставаться в живых. И все же он был жив.

Лизетт не ответила сразу, и Бет осторожно добавила:

— Вы не должны бояться меня, — внезапно сказал Хайдманн. Он не отрываясь смотрел вперед, но его слова свидетельствовали о том, что он заметил пытливый взгляд Бреннера. В конце концов Бреннеру стало неприятно разглядывать его.

— Кроме того, Лизетт. Я так понимаю, полиция не исключает возможность убийства. В таком случае, если бедняжка Даниэль не просто забыла запереться, существует вероятность того, что тот, кто это сделал, владеет ключом от вашей квартиры.

— Но ведь вы должны были давно умереть!

— Полиция сказала, что они присматривают за домом.

— Возможно, именно это я и сделал, — улыбаясь ответил Хайдманн. — Может быть, мы должны изменить наши воззрения на смерть и жизнь и дать этим понятиям новые определения, — он снова пожал плечами, но на сей раз еле заметно, так что это не отразилось на движении машины, которая мчалась теперь сквозь настоящую пургу. — Впрочем, это не имеет никакого значения. Не беспокойтесь обо мне.

— Это мог быть кто-то, кого вы обе знали, кому доверяли, кто-то, кого пригласила сама Даниэль.

Таким образом незнакомец так и не ответил на вопрос Бреннера. По всей видимости, он сделал это сознательно. Бреннер еще какое-то время задумчиво глядел на него, а затем повернулся и уставился на дорогу, глядя на бушующую за окном вьюгу. На лобовом стекле уже налипла ледяная корка, поэтому было очень плохо видно. Снегопад усиливался, а ветер становился все более порывистым, он швырял пригоршни снега прямо в лобовое стекло. Хайдманн включил фары, но все равно видимость составляла не более тридцати метров. Они давно уже выехали за пределы города и теперь мчались по безлюдному шоссе. По обе стороны заасфальтированной трассы тянулись высокие сугробы. Похоже, их машина была первой, проезжавшей по этому шоссе с момента начала снегопада. Снежный покров, устилавший дорогу, был совершенно нетронутым, и у Бреннера было такое чувство, как будто это шоссе вело в никуда. Он с удивлением спрашивал себя, каким образом удается Хайдманну в такой обстановке так уверенно вести машину. Сам бы он, пожалуй, не справился с этой задачей.

Лизетт окинула диким взглядом зловещие тени, растянувшиеся по комнате. Ее убежище осквернено. Даже знакомые предметы кажутся грязными и чужими. Она проглотила слезы.

— Я не знаю, что думать.

— Уже давно должен был бы начаться рассвет, — промолвил Салид за их спиной. Бреннер повернул голову и только сейчас заметил, что палестинец встал и подошел вплотную к их креслам. Он стоял за их спинами, опершись обеими руками о спинки их сидений и, сильно прищурившись, смотрел на дорогу сквозь занесенное снегом окно. Он смотрел куда-то вверх, туда, где должно было быть небо, но где вместо него клубилась какая-то серая масса. Возможно, это были снеговые тучи, а возможно, что-то совсем другое.

Девушка только сейчас осознала, что уже долго сжимает молчащую телефонную трубку.

— Который теперь час? — спросил Бреннер.

— Бедняжка! Не надо тебе ни о чем думать! Теперь слушай. Я у своего адвоката, привожу в порядок кое-какие имущественные вопросы для тети Джулии. Прямо сейчас я позвоню, чтобы за тобой заехала моя машина. Она прибудет как раз к тому времени, как ты упакуешь свою зубную щетку и пижаму, и домчит тебя прямиком до нашего буколического Майда-Вэйл. Горничные взобьют для тебя подушки, и ты славно вздремнешь, а там уж и я заявлюсь домой на обед. Бедняжка, держу пари, ты ничегошеньки не ела. А теперь скажи, что ты приедешь.

Салид пожал плечами и ответил, не потрудившись даже взглянуть на часы:

— Спасибо. Вы так добры. Ну конечно я приеду.

— Понятия не имею. Мои часы остановились.

— Значит, договорились. И ни о чем не беспокойся, Лизетт. До вечера.

— Нам осталось недалеко ехать, — произнес вдруг Хайдманн. — Вы должны пересесть назад.

— Почему?

Бывший полицейский кивнул головой куда-то в сторону, туда, где кружилась белая вьюга.

XII

— Скоро мы доедем до зоны оцепления. Там впереди будет пост, было бы лучше, если бы вас никто не заметил.

Доктор Магнус сидел, сгорбившись, на узком сиденье такси, устало массируя лоб и виски. Может, массаж и не снимет ментальной усталости, но по крайней мере уменьшит напряжение мускулов и чуть-чуть облегчит головную боль. Он взглянул на часы. Десять. Он не спал всю прошлую ночь, и не похоже, что это у него получится сегодня. Если бы только вздорные девчонки отвечали на звонки!

— Блок-пост? — Салид внутренне напрягся, но Хайдманн небрежно махнул рукой, как бы успокаивая его. Бреннер немного занервничал, когда Хайдманн, сняв левую руку с руля, полез в карман плаща. Но судьба на этот раз была благосклонна к ним: машина не начала вилять из стороны в сторону и не врезалась в сугроб.

Но совесть все равно терзала его. Он нарушил священное доверие. Он не должен был использовать постгипнотическое внушение вчера вечером, чтобы заставить Лизетт вернуться на сеанс. Это шло наперекор всем его принципам, но другого выхода не было: девушка отказалась категорически, а он должен был знать — ведь он был так близок к окончательному доказательству. Всего один последний сеанс регрессивного гипноза…

— Не беспокойтесь. Никто не станет задавать глупых вопросов, — сказал Хайдманн и достал из кармана удостоверение, оправленное в прозрачную пластиковую оболочку. Он протянул документ Салиду, Бреннер увидел, как Салид изумленно нахмурил лоб, как бы не веря своим глазам. Но палестинец так ничего и не сказал, молча отдав через несколько секунд удостоверение полицейского его владельцу. Не говоря ни слова, он повернулся и пошел на свое место, а затем покорно сел рядом с Йоханнесом. Бреннер слышал, как Салид заговорил тихо о чем-то с патером, но не мог разобрать, о чем идет речь.

После него он провел бессонную ночь, слишком возбужденный, чтобы отдыхать, он работал в своем кабинете, пытаясь привести в соответствие конфликтующие элементы освобожденной памяти Лизетт с историческими датами, скопившимися у него за время исследований. К утру вытащенные на свет факты лишь углубили загадку. Он позвонил домой секретарше, отменил все назначенные встречи и провел целый день за нудной утомительной работой, копаясь в пыльных муниципальных записях и подборках газет. Он лихорадочно трудился, а прошлое неохотно выдавало один сбивающий с толку секрет за другим.

— А вы знаете, он ведь убьет вас, если окажется, что впереди нас ждет ловушка, — тихо сказал Бреннер Хайдманну.

Сейчас доктор Магнус являл собой человека усталого, голодного и не слишком чистого, но все-таки ему удалось отыскать твердое доказательство своих теорий. Однако он не был воодушевлен. Добившись своего, он раскрыл еще одну тайну, нечто, что и не снилось его философии. Доктор начал надеяться, что работа всей его жизни была ошибочной.

Хайдманн только улыбнулся, и в тот же момент Бреннеру стало ясно, как нелепо звучали его слова. Хайдманн не принадлежал больше к числу людей, которым можно было пригрозить смертью.

— Мы прибыли, сэр. Это тот адрес.

— Спасибо.

Доктор Магнус очнулся от мрачной задумчивости и увидел, что они добрались до места назначения. Быстро расплатившись с водителем, он заторопился к дому Лизетт. Горело всего несколько огней, и он настойчиво позвонил — дурное предчувствие делало его движения неуклюжими.

— Простите, — пробормотал Бреннер.

— Минуточку, сэр!

— Да ладно уж. От старых привычек с трудом отвыкаешь, не правда ли? — и Хайдманн кивком головы указал назад на скамью, где сидели Салид и Йоханнес. — Вам тоже лучше пересесть назад. Нам очень недолго осталось ехать до блок-поста.

Доктор Магнус дернулся от резкого голоса. Двое мужчин в неброских костюмах энергично приближались к нему, свернув с тротуара.

— Спокойно! Полиция.

Бреннер не сразу встал. Он с удовольствием продолжил бы свою беседу с Хайдманном, но, пересаживаясь от него, он в то же время чувствовал своего рода облегчение. Ему было жутко разговаривать с мертвецом. Но, наверное, ему следовало привыкать к этому. Что там сказал по этому поводу Хайдманн? “Возможно, мы должны изменить свои воззрения на жизнь и смерть и дать этим понятиям новые определения”.

— Что-то случилось, офицеры? — Очевидно, случилось.

* * *

— Можем ли мы спросить, что вы здесь делаете, сэр?

Вертолет приземлился точно в назначенное время. По крайней мере, так решил Кеннели — его наручные часы остановились. Правда, он не знал, может ли еще доверять своим внутренним часам, которые подсказывали ему, что с момента разговора по телефону прошло полтора часа. И вот уже вертолет садился на крышу здания больницы.

— Естественно. Я друг мисс Борланд и мисс Сэйриг. Я не смог дозвониться им по телефону, а поскольку мне надо обсудить кое-что важное с мисс Сэйриг, я подумал, что могу приехать к ней на квартиру. — Он понял, что слишком нервничает.

— У вас есть какие-нибудь документы, сэр?

Кеннели эти полтора часа показались полутора веками. Теперь он очень смутно помнил, каким образом вышел из высотного здания, расположенного на другой стороне улицы, и добрался сюда. Его вел инстинкт самосохранения, который уже помог ему сегодня избежать самого страшного в момент осады дома. Он запрещал ему думать об ужасных сценах, разыгравшихся на его глазах, в том числе и о встрече с призраком Смита. Все это казалось ему теперь нереальным. Кеннели убедил себя в том, что это были галлюцинации. Он старался не задумываться о том, что именно должны означать эти видения.

— Что-то не так, офицеры? — повторил Магнус, доставая бумажник.

Кеннели стоял на лестнице с подветренной стороны и следил за снижающимся вертолетом, отмечая про себя все особенности этой машины. Он много слышал о подобных вертолетах, но еще ни разу не видел их: это была совершенно бесшумно двигающая машина, которую не могли засечь никакие радары. Насколько знал Кеннели, в мире существовало всего лишь несколько таких вертолетов, они участвовали прежде всего в секретных операциях ЦРУ и ВВС США. То обстоятельство, что таинственный собеседник Кеннели летал на одной из таких машин, красноречиво свидетельствовало о его ранге.

— Доктор Ингмар Магнус. — Один из офицеров, тот, что повыше, вопросительно взглянул на него. — Полагаю, вы не в курсе новостей, доктор Магнус.

— Да в чем дело?!

Кеннели направился к вертолету и увидел, что его боковые дверцы распахнулись. Кеннели остановился, втянув голову в плечи — снег внезапно сменился колючим градом, который ветер швырял ему в лицо. На глазах Кеннели появились слезы, и он просто не мог сдвинуться с места, так как ничего не видел перед собой. Вращающиеся винты работали совершенно бесшумно, но поднимали вокруг себя вихрь, который сбивал Кеннели с ног. Это приводило еще и к тому, что потоки воздуха сметали слой снега с обледеневшей крыши, и по ее скользкой поверхности невозможно было сделать и несколько шагов. Кеннели попробовал продвинуться дальше, но тут же остановился, не упав только каким-то чудом.

— Я инспектор Брэдли, доктор Магнус, а это сержант Уортон. Департамент уголовного розыска. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, сэр. Пройдемте.

Когда Лизетт пробудилась от тревожного сна, вокруг нее царила кромешная тьма. Она секунду вглядывалась широко распахнутыми глазами во мрак, размышляя, где же она. Мало-помалу память вытесняла смутные образы из ее кошмара. Включив стоящую возле кровати лампу, Лизетт посмотрела на часы и нахмурилась. Почти полночь. Она проспала.

Однако в конце концов кое-как преодолел расстояние и, дойдя до вертолета, увидел протянутую ему руку. Кеннели с благодарностью ухватился за нее. Другой рукой он оперся о край, подтянулся, напрягая силы, и влез в кабину. При этом в последнюю секунду он потерял равновесие и упал, разбив колено, поскольку пилот тут же поднял вертолет вверх, не дав Кеннели возможность сесть.

«Роллс-ройс» Бет пришел за ней, не успела она еще поспешно собрать сумку. В доме в Майда-Вэйл горничная — одетая в более традиционную униформу, чем та, что была на ней во время прошлого визита Лизетт, — проводила ее в просторную гостевую комнату на верхнем этаже. Лизетт приняла снотворное и рухнула в кровать. Она намеревалась вздремнуть и встретиться с хозяйкой за обедом. Вместо этого она проспала десять полновесных часов. Теперь Бет, должно быть, убеждена в ее безнадежной тупости.

Кеннели неловко прополз на четвереньках в глубину кабины, а человек, подавший ему руку, тут же захлопнул дверцу. Кеннеди увидел, выглянув наружу, как быстро вертолет набирает высоту. Бесшумность, с которой работала эта машина, была просто жуткой.

Как часто случается после затянувшегося сна, Лизетт чувствовала себя разбитой. Жаль, что она не подумала прихватить какую-нибудь книгу. Дом безмолвствовал. Наверняка уже слишком поздно, чтобы звонить и звать горничную. Несомненно, Бет решила дать ей поспать до утра, а сама уже отдыхает. Наверное, стоит принять еще одну таблетку и снова уснуть.

Кеннели хотел выпрямиться, но вскрикнул, тут же упал и схватился за левое ушибленное колено. От острой боли у него на глазах выступили слезы. Кеннели помедлил несколько секунд, а затем, сжав зубы, приподнялся и плюхнулся на сиденье. Его левую ногу жгло как огнем. Боль была такой пронизывающей, что Кеннели на секунду стало дурно. Одновременно ему в голову пришла нелепая мысль: неужели он пережил этой ночью столько ужасов только ради того, чтобы при посадке в вертолет сломать себе ногу?

С другой стороны, Бет Гаррингтон явно не из тех, кто рано ложится в постель. Она вполне может еще бодрствовать, например — смотреть телевизор там, где шум не потревожит ее гостью. В любом случае Лизетт сейчас не хочется спать.

Она выбралась из постели, увидев, что перед сном разделась лишь наполовину. Сбросив лифчик и трусики, Лизетт скользнула в старинную ночную рубашку с кружевами и лентами, которую привезла с собой. Она не сообразила взять тапочки и халат, но ночи стояли теплые, а белая хлопковая сорочка была достаточно целомудренной, чтобы выглянуть в ней в коридор.

— Все в порядке?

В дальнем конце коридора виднелась дверь, окаймленная полосой света. Остальная часть прохода терялась во тьме. Лизетт тихонько вышла из комнаты. Поскольку Бет не упоминала о других гостях, а помещения для слуг расположены где-то в другом месте, вполне вероятно, что свет горит в спальне хозяйки, указывая на то, что мисс Гаррингтон еще не спит. Лизетт решила, что должна хотя бы попытаться встретиться с Бет, раз уж находится в сознательном состоянии.

Кеннели кивнул и обхватил обеими руками свое колено, только затем поднял голову и взглянул на человека, сидящего напротив него. Кеннели был поражен. Он узнал голос своего таинственного собеседника, но лицо никак не подходило к этому голосу. Жизнь Кеннели уже пятнадцать лет определялась этим голосом, отдававшим ему приказы, и поэтому агент представлял себе по-своему человека, находящегося на том конце провода. Судя по голосу, исполненному достоинства, это был пожилой седовласый мужчина, наделенный властными полномочиями, с сильным тренированным телом. Но то, что он увидел, было полной противоположностью сложившемуся в его представлении образу. Человеку, сидевшему напротив Кеннели, было не больше тридцати пяти лет. Темноволосый, стройный, он казался очень нервным — это Кеннели сразу же почувствовал, хотя молодой человек сидел совершенно неподвижно и молча наблюдал за агентом. Незнакомец выглядел утомленным, как человек, не спавший всю ночь, и хотя его ладони неподвижно лежали на коленях, казалось, что они чуть заметно дрожали.

Идя на цыпочках по коридору, Лизетт услышала негромкую музыку. Дверь в комнату была приоткрыта, музыка лилась оттуда. Ей повезло: Бет наверняка еще не легла. Она осторожно постучалась.

— Бет? Вы не спите? Это Лизетт.

— Итак, вы — Кеннели.

Ответа не последовало, но дверь распахнулась от прикосновения.

Кеннели снова кивнул. Он все еще не мог произнести ни слова, ему требовалось время для того, чтобы усвоить всю эту новую информацию. Кеннели всю жизнь думал, что служит власти в лице ее убеленного сединами представителя, и вот оказалось… Когда Кеннели впервые разговаривал с этим парнем, он был тогда совсем зеленым юнцом!

Лизетт хотела позвать снова, но слова встали у нее поперек горла. Она узнала мелодию и узнала комнату. Когда она войдет в эту спальню, она не сможет больше управлять своими действиями, как не могла изменить их в своих снах.

— Думаю, что вы должны дать мне некоторые пояснения, — произнес наконец он подчеркнуто суровым тоном, хотя его голос дрожал. У него немилосердно болело колено, наверное, все же он сломал себе ногу. И мысль об этом приводила Кеннели в бешенство. Сидящий напротив Кеннели человек, должно быть, думал, что агент просто находится в растерянности. Возможно, он был недалек от истины.

Она видела большую комнату, обставленную по моде Викторианской эпохи. Окна завешаны портьерами, единственный источник света — свеча, горящая на ночном столике возле огромной кровати с пологом на четырех столбиках. Возле свечи на столике лежат старинные золотые часы, часы, которые вызванивают однообразную мелодию музыкальной шкатулки.

К удивлению Кеннели, молодой человек ответил ему самым серьезным тоном:

Лизетт пересекла комнату, молясь, чтобы все это оказалось всего лишь еще одним отчетливым и ярким повторением ее кошмара. Она потянулась к столику и увидела, что стрелки часов показывают полночь. Звон прекратился. Она подняла часы и наконец разглядела портрет, который — естественно — находился под крышкой.

— Конечно, вы обо всем узнаете. Но сначала ответьте мне на один вопрос: каким образом ему удалось уйти?

Это была ее фотография.

Выпавшие из пальцев часы со стуком ударились о ночной столик, а Лизетт в ужасе уставилась на кровать с пологом.

— Откуда вы знаете, что он ушел?

Изнутри высунулась рука и развела занавеси. Лизетт хотелось закричать, хотелось проснуться. Отбросив полог, лежащая в кровати села и взглянула на нее.

— Если бы вы выполнили задание, вас бы уже не было в живых, — ответил молодой человек голосом, в котором не было ни упрека, ни сожаления. В нем слышалось только смирение. Затем он понизил голос и добавил, как будто обращаясь в первую очередь к самому себе: — Кроме того, с самого начала у вас не было ни малейшего шанса выполнить это задание.

Лизетт взирала на саму себя.

— Но если вы это знали…

— Прошу вас! — и человек, имя которого Кеннели до сих пор не знал, поднял обе руки, как бы успокаивая его. Кеннели заметил, что руки незнакомца действительно дрожали. Его ладони выглядели очень мягкими, ухоженными и изящными, как и лицо. Это были руки изнеженного человека.

— Нельзя ли ехать немного быстрее?

— Я вам все объясню, как только наступит время. Боюсь, что у нас осталось его совсем немного — меньше, чем необходимо, чтобы ответить на все ваши вопросы.

Инспектор Брэдли, не поддаваясь просьбам, подмигнул сержанту Уортону.

Кеннели все больше выходил из себя, и виной тому не в последнюю очередь была усиливающаяся боль в ноге.

— Сядьте, доктор Магнус. Мы скоро приедем. Думаю, вам стоит отрепетировать извинения, которые вы произнесете, когда мы нарушим покой мирного особняка посреди ночи.

— И все же вы должны найти для этого время, — резко сказал он. — Вы же хотите, чтобы я убил человека. Не обижайтесь… но я считаю, что вы должны по крайней мере сказать мне, почему я должен это сделать!

— Я молю Бога, чтобы эти извинения понадобились, — ответил доктор Магнус, по-прежнему сидя подавшись вперед, словно побуждая водителя ехать быстрее.

— Вы, конечно, совершенно правы, — промолвил молодой человек. — Но все дело в том, что у нас остается очень мало времени, — он взглянул на наручные часы, нахмурил лоб и снова опустил рукав, многозначительно пожав плечами. — Всего лишь пять минут, если не меньше.

«Будет непросто», — размышлял доктор Магнус. Он не осмелился рассказать им всю правду. Он подозревал, что Брэдли согласился на поздний ночной звонок Бет Гаррингтон, больше чтобы проверить его алиби, а не из-за того, что хоть сколько-нибудь поверил импровизированной истории Магнуса.

— Пять минут до чего? — спросил Кеннели.

— Через пять минут мы долетим до монастыря, — ответил его собеседник. — Это наша цель.

Угробив целый день на бешеные исследования, доктор Магнус не слышал новостей и не придал значения безвкусным бульварным газетенкам с их кричащими заголовками: «Обнаженная красавица зарезана в ванной», «Голую модель прирезали в душе», «Шлюшка-самоубийца или жертва Потрошителя?» За шоком от сообщения о смерти Даниэль последовал шок открытия, что он сам является одной из «серьезных версий» полицейского расследования.

— Монастырь?

Потребовалась вся сила убеждения психоаналитика, чтобы уговорить их отпустить его — или, по крайней мере, сопроводить к дому в Майда-Вэйл. По иронии судьбы они с Лизетт оказались единственными, способными засвидетельствовать, где находился другой в момент гибели Даниэль. Департамент уголовного розыска мог бы отнестись скептически к позднему сеансу в офисе доктора Магнуса, но здесь имелось несколько подтверждающих их алиби деталей. Бармен «Кувырка» припомнил изысканного джентльмена с бородой, покинувшего заведение после того, как леди, его подруга, неожиданно «вырубилась». Уборщица слышала голоса и оставила кабинет нетронутым. Таким образом полиция установила местонахождение Лизетт той ночью. Полдюжины раздраженных клерков дали показания, где доктор Магнус провел сегодняшний день.

— Именно там все началось. И… все должно кончиться, — мгновение он смотрел в пустоту перед собой, а затем перевел взгляд на Кеннели, но тот мог поклясться, что молодой человек видит сейчас не его, а какой-то другой образ. Впрочем, Кеннели было безразлично, какие именно картины встают сейчас перед мысленным взором его собеседника.

Доктор Магнус мрачно прокручивал в уме результаты своего исследования. Существовала Элизабет Бересфорд, рожденная в Лондоне в 1879 году, в состоятельном семействе, проживавшем на Чейни-Роу на набережной Челси. В 1899 году Элизабет Бересфорд вышла замуж за капитана Дональда Стэплдона и вместе с мужем переехала в Индию. В Лондон она вернулась, страдая чахоткой, которой, очевидно, заразилась за границей, и умерла в 1900 году. Похоронена на Хайгетском кладбище. Вот что с некоторыми трудностями разузнал доктор Магнус в самом начале. На этой основе он стал подбирать дополнительные подробности, черпая их как из освободившихся воспоминаний Лизетт, так и из найденных записей того периода.

— Я об этом ничего не знаю, — заявил Кеннели, хотя его слова прозвучали не совсем убедительно. А затем он взорвался: — Какая, черт возьми, существует связь между всем этим и Смитом? Кто вы, собственно говоря, такой? Я… я даже не знаю, как вас зовут!

Особенно тяжело оказалось отследить последующие ветви семьи — а это он обязан был сделать, чтобы подтвердить, что Элизабет Бересфорд не являлась предком Лизетт Сэйриг. Его беспокоило, что он не сумел отыскать надгробия Элизабет Стэплдон, урожденной Бересфорд, на Хайгетском кладбище.

Молодой человек улыбнулся и, как ни странно, стал выглядеть немного старше, хотя обычно улыбка делает человека моложе.