– Почему ты спрашиваешь?

— Насколько я знаю, у этих парней есть приборы ночного видения, а на оружии — инфракрасные прицельные приспособления, — сказал Уайт таким тоном, будто это его радовало. — Поэтому не тряситесь так от страха, иначе будете для них прекрасной мишенью.

«Грязный маньяк», – мысленно добавила она.

Он молниеносно высунулся из окна и, не целясь, выстрелил в темноту. Звук его выстрела был таким громким, как будто он выпалил из пушки.

— Штефан! — крикнул Уайт. — Бегите наверх! И берегите патроны! В магазине их еще восемь!

– Уж точно не для того, чтобы возбудиться. У тебя очень извращенное воображение для девочки твоего возраста.

Штефан развернулся и побежал вверх по лестнице, а Уайт тем временем еще раз выстрелил из пистолета. Дорн что-то прокричал вслед Штефану, но Штефан не разобрал что. Вбежав в комнату Ребекки, он с ужасом увидел, что она, не прячась, стоит возле окна и смотрит наружу, как будто наблюдает за карнавальным шествием, а не за атакой небольшой армии, намеревавшейся убить всех их.

Двумя стремительными шагами он подскочил к Ребекке, оттащил ее от окна и прижал к стене.

Амала заволновалась. Ее тюремщик открылся, а она рисковала в очередной раз его рассердить.

— Ты что, с ума сошла? — раздраженно прошептал он. — У них есть приборы ночного видения!

– Был один…

— Они уже там, — сказала Ребекка.

– И ты ему призналась?

— Конечно, они там! Они…

– Нет. У него была другая.

И тут Штефан понял, кого Ребекка имела в виду. Он с колотящимся сердцем осторожно выглянул из окна. Весь сад словно вымер: в нем не было видно абсолютно никого и лишь какие-то бесформенные тени сновали туда-сюда, то сливаясь воедино, то снова разъединяясь. Однако Штефан почувствовал, что Ребекка права. В темноте сада таились какие-то существа, которые могли передвигаться так проворно и незаметно, что даже Штефан с его необычайно обострившимся зрением не мог их увидеть. И эти существа на кого-то охотились.

– Красавчики всегда выбирают стерв, верно?

— Возможно, они расправятся с русскими, — прошептал Штефан.

– Да.

«А затем — с нами», — мысленно добавил он. Матт оказал им медвежью услугу, выстрелив в Соню: теперь им вряд ли следовало ждать какой-либо помощи от Сони и ее брата. Как раз наоборот: на ее месте Штефан спокойно дождался бы, когда русские выполнят всю грязную работу, а затем забрал бы ребенка и исчез отсюда.

Орест рассмеялся. Смех его звучал вполне нормально. Если бы не ситуация, Орест мог бы показаться просто сварливым и злобным дядькой, а не буйным сумасшедшим.

– Верно и обратное. Пить хочешь? Я схожу за напитками.

Несколько секунд он вполне серьезно размышлял над тем, насколько реально ему, Ребекке и Еве, дождавшись начала схватки на первом этаже, под шумок ускользнуть из дома. Их шансы удрать среди начавшейся неразберихи были, конечно, невысоки, но уж лучше предпринять такую попытку, чем остаться здесь и ждать, когда до них доберутся.

– Я предпочитаю колу. Если есть без сахара…

Однако, поразмыслив, Штефан пришел к выводу, что у них ничего не получится: даже если им и удастся ускользнуть от русских, они тут же натолкнутся на Соню и ее брата…

– Нет.

Штефан оторвал взгляд от улицы и посмотрел на видневшуюся на небе луну. Он почувствовал исходившую от нее ауру. Она притягивала его. Казалось, еле слышный голос нашептывал ему жуткие истории из другого, абсолютно неведомого ему мира, тем самым сближая Штефана с этим миром и укрепляя его внутреннюю силу. Он не знал, как долго еще сможет сопротивляться влиянию этой ауры. По всей видимости, не очень долго.

Орест исчез, а через пару минут вернулся со старым термоконтейнером для пикника, на котором стояло название напитка. Он открыл его, вытащил пластиковую бутылку и, открутив крышку, протянул ей. Кола оказалась заледеневшей и оцарапала ей горло. Орест взял себе тоник и положил шпажки на решетку. Они зашипели.

– Когда разводил костры, мне нравилась одна девушка, – сказал он. – Но я стеснялся, и мне так и не хватило смелости ей признаться.

И что тогда?

– Даже потом?

– Да. Я не успел.

Он решил не искать ответ на этот вопрос, а отодвинул задвижку окна и открыл его. Холодный ночной воздух и целые потоки различных запахов и звуков хлынули в комнату. Штефан почувствовал, что на него кто-то смотрит. Этот кто-то дрожал от гнева и ярости, но терпеливо выжидал, понимая, что его момент еще не наступил.

– Что случилось?

На первом этаже дома раздался выстрел. Его грохот показался необычайно громким даже наверху. На этот раз Уайт, похоже, прицелился как следует: Штефан увидел, как от крыла стоявшего на той стороне улицы автомобиля отлетели искры. В ответ на этот выстрел из автомобиля метнулись две бесшумные оранжево-желтые молнии. У русских к оружию, по всей видимости, были привинчены глушители. Тем не менее грохота пистолета Уайта вполне должно было хватить для того, чтобы переполошить всех соседей Роберта. Вероятно, именно с этой целью он и расходовал столь ценные патроны.

– Она умерла. Но это неподходящая тема для веселого ужина.

— Они приближаются, — сказал Штефан.

– А о чем же ты хочешь поговорить?

Через сад проворно шмыгнули две или даже три тени. Человеческие тени. Штефан был уверен, что Уайт и другие люди на первом этаже их не заметили.

– Можем устроить философскую дискуссию о Зле. Ты веришь в Зло?

Он поднял пистолет, прицелился в одну из расплывчатых теней, но, так и не выстрелив, опустил руку. Он еще никогда не стрелял прицельно из пистолета, тем более на таком расстоянии, а потому вероятность того, что он попадет, была один к миллиону.

– В Зло из Библии?

Решив не тратить попусту патроны и не выдавать стрельбой свое местонахождение, он отступил в сторону от окна и протянул пистолет Ребекке.

Орест перевернул шпажки.

— Я пойду вниз, — пояснил он, — а ты оставайся здесь. Если появится Соня или ее брат, стреляй им прямо в голову.

– Из Библии, Корана, Талмуда. Во всех священных книгах говорится о Зле. Все они описывают его как силу, которой необходимо противостоять, чтобы она не осквернила тебя.

— Как в фильмах про зомби? — спросила Ребекка.

– Не знаю, верю ли я в Зло в этом смысле.

Она попыталась засмеяться, однако не смогла, так как сильно нервничала.

– Поверь, Амала, оно существует. Все нормальные люди – это сочетание Добра и Зла, ангелов и чертей. Но есть и ненормальные люди, которые рождаются с пустотой внутри. Там, где у нас лучшие чувства – любовь, страсть к музыке, нежность… у них нет ничего. Как будто Господь забыл кусочек. У них ничего нет, и они ничего не чувствуют. Они испытывают удовольствие, только когда совершают плохие поступки, когда заставляют других страдать. Так они заполняют пустоту, понимаешь? Но чем больше они заполняют себя Злом, тем больше становится пустота и тем больше изуверств они творят.

Штефан кивнул.

Орест принес три шпажки к столу. Амала накинулась на одну из них, чувствуя волчий голод. Шашлык обжег ей рот.

— Думаю, что с пулей в мозгу не смогут выжить даже и они.

– Вкуснятина, – проговорила она, усмехаясь. – Уж не о себе ли ты говоришь?

Еще до того, как Ребекка успела что-то ответить, он быстро развернулся и вышел из комнаты. На первом этаже царила полная тишина, но Штефан почти физически ощутил напряжение, которое охватило всех, кто там был. Уайт стоял там же, где и раньше, а Дорн и охранник заняли более выгодные для себя позиции. Роберт, спрятавшись за диваном, дрожал от страха, но, по крайней мере, перестал ныть. Штефан отчетливо почувствовал запах его пота, усилившийся из-за охватившей Роберта паники, и едва сумел подавить вдруг возникшее жгучее желание наброситься на него и, впившись ему в шею зубами, попробовать его кровь на вкус и…

– Очень остроумно, Амала. – Орест подвинул свой стул ближе к ней. – Нет, я нормальный человек. Просто немного умнее среднего – так мне говорили в школе. Немного белого и немного черного, как все.

Штефан закрыл на секунду глаза, сжал кисти в кулаки и изо всех сил попытался подавить жуткие желания, которые стали выползать из глубины его души, как огненная лава из жерла кратера неожиданно проснувшегося вулкана — клокочущая лава, которую почти невозможно было удержать.

– Мне ты не кажешься нормальным, – произнесла Амала с набитым ртом. Ей стало так весело, что она заговорила свободно. – Нормальные люди не похищают девушек.

Но Штефану это удалось. Таившийся в его душе волк в очередной раз отступил. Однако Штефан осознавал, что он выиграл сражение, но не войну. Скрывающееся в нем существо подчинилось воле Штефана лишь потому, что еще не пришло его время. А это время придет — Штефан почти не сомневался в этом.

– Если только у них нет причины.

— Они идут сюда, — сказал Штефан. — Их трое.

– Какой?

Уайт в ответ лишь коротко кивнул, а Дорн схватил свой пистолет обеими руками. Через секунду стекло еще в одном окне разлетелось на кусочки и в комнату ввалились две фигуры в темной одежде.

– Научиться.

Но они ввалились через другое окно.

Амала пожала здоровым плечом:

Штефан, как и все остальные, слишком поздно понял, что выстрел по окну был всего лишь отвлекающим маневром. Когда они все смотрели на разлетающиеся осколки стекла, через другое окно в помещение молниеносно заскочил наемник и, подняв автомат, резанул по комнате длинной грохочущей очередью. Вслед за ним через то же окно заскочил еще один русский, который тут же врезал Уайту локтем по горлу, а затем, когда Уайт согнулся, прикладом своего автомата стукнул его по затылку.

– Как скажешь… – Ее это не особенно волновало. Возможно, дело было в пастельном свете или в цветных облаках, плывущих по комнате. «Ты уже видела эти облака, – напомнила та ее часть, которая еще оставалась начеку. – В фургоне. Когда он похитил тебя». Эта мысль немного ее встряхнула. – Ты подмешал мне наркотик?

Все произошло невероятно быстро. Как и предсказывал Уайт, схватка представляла собой не затяжной бой, а невообразимо короткую вспышку насилия, которая огненным ураганом пронеслась по дому, сметая все на своем пути. Дорн вскрикнул и повалился набок, а охранник стремительно покатился по полу, отчаянно пытаясь уклониться от пуль, ударявшихся в каком-то сантиметре от него. Роберт истошно заголосил, и Штефан по тону его голоса понял, что пули и его не обошли стороной. В этот момент в комнату через только что разбитое окно заскочила третья фигура в темной одежде.

– Я не хотел, чтобы ты волновалась. Тебе ведь спокойно, верно?

Волк, затаившийся внутри Штефана, пронзительно взвыл. На этот раз его натиск был таким решительным, что Штефан не смог оказать никакого сопротивления. Да он и не пытался. Одним мощным прыжком перескочив через перила лестницы, Штефан сделал кувырок и, быстро поднявшись на ноги, бросился к наемнику.

В горле все еще было сухо, и Амала потянулась к бутылке колы. Но искра разума подсказала ей не пить.

– Кола или фанта, – прошептала она.

Тот — вопреки надеждам Штефана — вовсе не растерялся от неожиданного нападения, а сразу же молниеносным движением направил свое оружие на нового противника. Ствол с силой уперся Штефану в живот. Однако, как ни странно, вызванная этим ударом боль, от которой в обычных условиях можно было потерять сознание, в данной ситуации не возымела никакого эффекта. Более того, она не только не причинила Штефану вред, но и тут же трансформировалась внутри него в такое неудержимое бешенство, что это только придало ему дополнительных сил. Еще до того, как наемник успел надавить на спусковой крючок, Штефан, используя инерцию движения своего противника, вырвал у него оружие из рук и тут же заехал ему прикладом по лицу с такой силой, что наемник, не издав ни единого звука, перевалился через подоконник и упал с наружной стороны окна.

– На всякий случай я подмешал его в оба напитка, но не в тоник, – сказал он, отсалютовав ей банкой. – Прости, но я не могу рисковать, что в последний момент ты сорвешь мои планы.

Мгновение спустя Штефан почувствовал, как что-то ударилось ему в бок. Он зашатался, выронил выхваченное у наемника оружие и недоуменно посмотрел на кровь, стремительно пропитывавшую его рубашку. Он почти не ощутил боли, но, когда захотел сделать шаг, ноги ему отказали. Штефан опустился на колени и попытался вытянуть перед собой руки, чтобы хоть как-то смягчить удар от падения, но тут же почувствовал, что и руки его уже не слушаются. Он в полном бессилии рухнул вперед лицом на пол. Этот удар причинил ему гораздо больше боли, чем вонзившаяся в его бок пуля.

– В последний момент… – Амала забыла, что хотела сказать. – Я не единственная, да? Здесь есть еще одна девушка.

Но это уже не имело никакого значения. Штефан понял: еще несколько секунд — и он уже вообще ничего не будет чувствовать. Все быстрее и быстрее соскальзывая в черную бездну небытия, Штефан, тем не менее, сумел напоследок разглядеть то, что происходило вокруг, до мельчайших деталей. Наемники выиграли схватку, которая, как и предсказывал Уайт, длилась менее минуты. Уайт лежал на полу, схватившись обеими руками за горло и отчаянно пытаясь восстановить дыхание. Роберт с воплями извивался возле дивана, обхватив руками колено, которое шальная пуля превратила в кровавое месиво; из раны торчали разломанные кости. Дорн стоял на коленях, уставившись на свою левую ладонь: в ней зияло пулевое отверстие размером с большую монету. Телохранитель Роберта был мертв. Штефан взглянул на него лишь краешком глаза, однако отчетливо почувствовал, что в этом неподвижном теле жизнь уже угасла.

– Призрак? – рассмеялся Орест.

Все закончилось. Можно было ставить точку.

– Она говорит мне ужасные вещи, – промямлила Амала. – Она говорит со мной из… из туалета.

Но Штефан неожиданно осознал, что он ранен вовсе не смертельно. В тканях вокруг его раны начался процесс регенерации, и рана стала постепенно затягиваться. Это происходило с фантастической быстротой. Штефан отчетливо ощущал, как поврежденная плоть вокруг пробитого пулей отверстия и сама пуля постепенно словно бы испарялись, а на их месте тут же образовывалась новая плоть. Вероятно, всего лишь через несколько минут он снова сможет встать на ноги.

– Здесь нет других девушек. Только ты. Но они здесь были. Мне пришлось это сделать, чтобы научиться.

Но этих нескольких минут у него не было.

Один из наемников неторопливо обошел вокруг дивана и направил свое оружие на Роберта, чтобы заставить его прекратить истошно вопить — отныне и навсегда. Второй наемник вынул из автомата пустой магазин и вставил новый. Штефан почему-то вспомнил о Матте, и его даже порадовало, что того здесь не было.

– Чему? – спросила она; ее веки уже закрывались.

Он все равно ничего не смог бы изменить. Просто стал бы еще одной жертвой озверевших русских.

– Амала, я нормальный человек. Рациональный. Мне нужно было понять, что значит быть одним из них, из этих пустых людей. Понять, чего они хотят, как рассуждают, что ими движет. Мне пришлось совершать очень плохие поступки, но это было необходимо.

Штефан попытался приподняться — и тут же почувствовал невыносимую боль в боку.

Орест взял с решетки металлическую лопатку и подошел к стене у стола. Там не было направляющих, только изображение духовки размером вчетверо больше обычной. Он воткнул лопатку между двумя плакатами и поднял один из них, почти полностью оторвав его от стены. Стену под ним покрывала штукатурка, к которой были приклеены какие-то куски бумаги.

Раздался выстрел. Пуля не попала Роберту в лицо, а только чиркнула по его щеке, оставив после себя кровоточащий след. Наемник покачал головой и подошел к Роберту на шаг, чтобы наверняка не промахнуться.

Амала прищурилась, чтобы их рассмотреть, но в глазах двоилось, и зрение застилали вспыхивающие облака. Она встала, шатаясь, подошла поближе, насколько позволял трос, и сумела сфокусировать взгляд. Куски бумаги оказались вырезками из газет, и на каждой были фотографии разных девушек. «Пропала», – гласили заголовки. «Пропала». «Пропала».

И вдруг через разбитое окно в дом влетела огромная черная тень, которая тут же накинулась на одного из наемников и сбила его с ног.

– Ты не первая, кого я сюда привез, – сказал Орест из-за ее спины. – Но ты станешь последней.

Тот не успел даже вскрикнуть. Его тело еще не коснулось пола, а зубы падающего вместе с ним волка уже вцепились ему в горло и перекусили его. Штефан почувствовал запах свежей пульсирующей крови и предсмертную дрожь умирающего человека, и оба эти ощущения моментально восприняло таившееся глубоко в нем бестелесное существо. Волк внутри Штефана так и не пробудился, однако Штефан почувствовал, что если скрывающийся в нем и постепенно набирающий силу зверь еще раз проснется, то, наверное, навсегда.

55

А в комнате бушевал реальный и гораздо более решительный волк. Наемник, решивший прикончить Роберта, бросил свою беспомощную жертву и молниеносно направил оружие на зверя. Он, конечно же, не видел, что секунду назад произошло за его спиной, но интуиция воина просигнализировала ему о новой опасности и о том, что следовало немедленно повернуться к ней лицом.

Уайт с силой бросил в наемника свой пистолет. Тот угодил русскому в бедро, не причинив ему сколько-нибудь серьезного вреда, однако наемник, уже нажимавший на спусковой крючок, от неожиданности слегка дернулся, и выпущенная им из автомата короткая очередь не попала по волку, а лишь вспорола обшивку спинки дивана. В следующий миг волк уже прыгнул на наемника.

Особняк Джусто Марии Феррари был построен в шестнадцатом веке на окраине Милана в качестве усадьбы знатного помещика. Подковообразный участок площадью две тысячи квадратных метров, когда-то открытый полям, теперь был обнесен глухой оградой, полностью скрывающей его от посторонних глаз. Въезд на частную дорогу контролировали два полицейских автомобиля: одному из самых богатых людей Италии требовалась особая защита. Франческу остановили, заставили припарковаться на стоянке в километре от ворот, пройти через рамку металлодетектора и предъявить документы; ее «теслу» обыскали на предмет оружия и взрывчатки, а ее саму посадили в электромобиль типа гольф-кара. Охранник, сидевший за рулем, провез ее через ворота и четыре гектара парка, где, подобно муравьям, кишели другие охранники. Она не удивилась, увидев на их форме логотип «Цапли». Все сходилось, – по крайней мере, на этот счет Джерри не солгал.

Тот от удара волчьих лап свалился на пол. Упав рядом с Робертом, он попытался развернуть свое оружие в сторону зверя, но тут же взвыл от боли: зубы волка впились ему в локоть. Штефан услышал, как затрещали кости, и ощутил захлестнувшую наемника волну боли и смертельного страха. Подгоняемый постепенно просыпающимися в нем звериными инстинктами, Штефан попытался приподняться, и на этот раз это ему удалось.

Однако волк не нуждался в чьей-либо помощи. Он не просто впился в руку наемника зубами, а откусил ее чуть ниже локтя — точно так, как он это сделал с рукой другого наемника во дворе больницы. Теперь зверь набросился на русского, скорее пытаясь не убить его, а обезвредить.

Чтобы добиться встречи, Франческе пришлось обзвонить уйму секретарей и помощников, но имя ее отца все еще имело вес. Когда ее наконец соединили с Феррари, она откровенно сказала, что хочет поговорить об Окуне, и он сразу же согласился ее принять.

Крик наемника постепенно затих. Он был еще жив, но его лицо вдруг стало неподвижным, как у трупа, а взгляд широко раскрытых глаз был направлен куда-то в пустоту. Судьба, оставив русского после такого ужасного ранения живым, смилостивилась: теперь он был в шоковом состоянии и не ощущал никакой боли. По крайней мере, Штефану так показалось.

Джерри рассказал Франческе, что Окунь – сын сенатора Феррари, добавив подробности, которые, похоже, были известны ему не со слов Маццы: Джерри разузнал что-то еще раньше, до своего прибытия в Италию и даже до похищения Амалы. А теперь дал Франческе ключ к освобождению девушки.

Волк, рыча, отступил чуть-чуть назад. Зверь не стал перегрызать горло своей жертве: он ведь был не на охоте, а просто защищал своих сородичей. Быстро и очень внимательно осмотрев комнату, волк медленно и без каких-либо внешних проявлений враждебности направился к Штефану. Глаза зверя, казавшиеся почти человеческими, посмотрели на Штефана так, что тот сразу же успокоился. Штефан понял, что Соня его простила. В конце концов, они были сородичами, что бы между ними ни происходило.

Водитель высадил ее у входа, где еще одна группа охраны, на этот раз сплошь состоящая из женщин, провела Франческу в комнатку, где ее попросили раздеться. Всю ее одежду проверили, а ей сделали УЗИ с помощью портативного аппарата, чтобы убедиться, что она не пронесет что-нибудь во влагалище или прямой кишке, – лучше, чем телесный досмотр, но Франческа все равно почувствовала себя оскверненной и потрясенной.

Дорн неожиданно вскрикнул, схватил здоровой рукой свой пистолет, упавший перед этим на пол, и прицелился в зверя. Штефан тут же попытался выбить оружие у него из руки, но он явно переоценил свои физические возможности: его удар ушел в пустоту и, потеряв равновесие, Штефан рухнул на пол. Он тут же встал на четвереньки, превозмогая острую боль в боку. За ту секунду, в течение которой он не смотрел на Дорна, ситуация кардинально изменилась. Дорн уже лежал на спине, а волчица сидела на его груди, угрожающе скаля зубы. Из ее рта на лицо Дорна капала кровь и слюна.

— Не двигайтесь! — крикнул Штефан. — Ради Бога, не двигайтесь!

Феррари принял ее в своем величественном кабинете с большими эркерами, стенами, увешанными классическими полотнами, и сводом, украшенным фреской с репродукцией «Похищения Ганимеда»[59]. В свои восемьдесят лет сенатор выглядел загорелым и подтянутым. Одетый в голубой костюм и шейный платок от Hermès, он сидел за столом и не встал, когда Франческа вошла. Навстречу ей шагнул Бенедетти, руководитель «Цапли».

Ему показалось, что Дорн даже не услышал его слов. Полицейский в упор смотрел на волчицу, и в его глазах Штефан заметил такой блеск, какой бывает в глазах у сумасшедших. Дорн и без окриков Штефана в этот момент был, похоже, не в состоянии пошевелиться.

– Мы надеялись, что с вами прибудет господин Перетц.

Штефан привстал и, не сходя с места, взмахнул рукой, чтобы привлечь внимание волчицы.

– Понятия не имею, о ком вы говорите.

— Нет! — сказал он. — Не убивай его! Он тут совсем ни при чем!

– Давай же, усади ее, – нетерпеливо произнес Феррари. – Плевать на ее телохранителя.

Волчица подняла голову и посмотрела на Штефана. Он заметил, что в ней происходит напряженная борьба — борьба между древними инстинктами и чем-то таким, что, возможно, не совсем соответствовало человеческому сознанию, но было сродни ему. Штефан не знал, понимает ли Соня в этом обличье его слова, или же они звучат для нее примерно так же, как волчье рычание для него.

Франческа села на оттоманку. Он уставился на нее гноящимися глазами:

Впрочем, слова уже все равно не имели никакого значения.

Через несколько секунд, показавшихся Штефану целой вечностью, волчица опустила голову, осторожно коснулась зубами шеи Дорна и слегка надкусила его кожу.

– Я знал вашего отца. Достойный, несгибаемый человек. Вы пошли в него?

Этот укус был очень слабым — в результате на коже проступила одна-единственная капелька крови. Затем волчица выпрямилась, сделала шаг назад и одним мощным прыжком выскочила в окно.

– Я здесь для того, чтобы поговорить не о своей семье, а о вашей. Если хотите, можете отпустить своего холуя.



– Госпожа адвокат… – вмешался Бенедетти.

Где-то вдалеке раздавалось постепенно приближающееся завывание сирены, однако в доме стояла жуткая тишина. Никто не двигался. Хрипы, издаваемые раненым наемником, стихли, и даже Роберт перестал вопить. «Затишье после бури», — подумал Штефан. Оно было не таким жутким и полным скрытой угрозы, как перед бурей, но в нем чувствовался ужас от осознания того, что здесь только что произошло.

– Извините, но я хочу поговорить с вашим начальником.

Штефан сконцентрировал свое восприятие на втором этаже. Там тоже царила тишина, но какая-то пугающая. Штефан подполз на четвереньках к Дорну и помог ему приподняться.

– Бенедетти может остаться. Ему все известно.

— Все в порядке? — спросил он.

– Если это так, то он ваш соучастник. Я знаю, что тридцать лет назад ваш сын совершил серию убийств. Вопреки тому, во что вы заставили всех поверить, Окунем был не Контини, а ваш сын. Мне не удалось добиться освобождения Контини, потому что вы подкупили Маццу. Я знаю, что Мацца привлек Нитти, а тот в свою очередь – полицейских, которые сделали всю грязную работу.

Дорн в ответ машинально кивнул и потрогал пальцами здоровой руки свое горло. Когда он увидел на них размазавшуюся ярко-красную кровь, на его лице появилось выражение необычайного удивления.

– У вас богатое воображение.

— Что… что это было? — пробормотал он.

– А вы преступник. По вашей милости ваш сын всегда выходил сухим из воды. А теперь к нему в лапы попала моя племянница. Больше меня ничего не волнует, делайте что хотите: заставьте его сознаться, отвезите в полицейский участок, сбросьте со скалы. Я приехала не спорить с вами, а поставить вам ультиматум. Ваш сын похитил мою племянницу. Я требую, чтобы ее немедленно вернули мне живой и здоровой, иначе я передам все, что мне известно, в прокуратуру.

— Вы верите в оборотней? — спросил Штефан и горько засмеялся. — Если нет, то сейчас как раз подходящий момент для того, чтобы начать в них верить.

– Мой сын умер, сумасшедшая фанатичка! – взорвался Феррари.

Дорн пристально посмотрел на Штефана. Его лицо выражало теперь не удивление, а что-то совсем другое. Быть может, он сейчас балансировал на грани безумия. Но затем в нем, по-видимому, сработал защитный механизм, и его взгляд стал таким, как всегда.

– Ваш сын – маньяк-убийца!

— Со мной все в порядке, — сказал он.

– Прошу вас… Давайте постараемся не горячиться, – снова встрял Бенедетти.

Очевидно вспомнив о своей простреленной руке, Дорн добавил:

— Во всяком случае, я еще жив.

– Чем вы можете подтвердить ваши слова? Какие у вас доказательства? – прохрипел Феррари.

— Чтобы и дальше оставаться в живых, вам обоим лучше пригнуть головы, — раздался голос Уайта с другой стороны комнаты. Он говорил с большим трудом, буквально выдавливая из себя каждое слово. Было, впрочем, даже удивительно, как это удар русского не размозжил ему гортань. — Еще не все закончилось.

– Будь у меня доказательства, я бы уже обратилась в полицию! Но неужели вы думаете, что я не найду их теперь, когда знаю, что искать? Последние годы жизни вы проведете за решеткой!

Словно в подтверждение его слов на улице раздался одиночный выстрел, за которым послышался пронзительный визг. Однако Штефан не обратил на это никакого внимания. Русские теперь, конечно же, станут палить по волкам, попасть в которых им совсем не трудно. Когда они поймут, что от этих попаданий все равно нет никакого толку, будет уже слишком поздно.

– Госпожа адвокат, успокойтесь, пожалуйста, – сказал Бенедетти. – Сын сенатора пропал в Венесуэле много лет назад. У нас есть все подтверждающие документы. Мы с радостью покажем их вам.

Завывание сирены раздавалось все ближе и ближе. Штефан расслышал звуки еще одной или даже двух сирен. Соседи, по-видимому, все же вызвали полицию. Первая полицейская машина должна была появиться возле дома Роберта минуты через две или три, не позже. Не так уж много времени оставалось у русских на то, чтобы еще раз атаковать дом. Если Барков-младший хоть что-то соображал, он должен был собрать остатки своего отряда, если еще хоть кто-то из наемников был жив, и немедленно дать отсюда деру.

– Пьеро Феррари – Окунь, вы инсценировали его смерть и упрятали его в какую-то лечебницу. Но очевидно, он покинул ее слишком рано.

— Оставайтесь здесь, — сказал Штефан Дорну, а сам подполз на четвереньках к окну и осторожно выглянул из него.

Феррари глубоко откинулся в кресле, почти скрывшись за столом. Все умолкли; из парка доносилось гудение электромобиля, а из коридора – шаги.

Тот наемник, который от его удара прикладом вывалился через окно наружу, уже куда-то исчез. По-видимому, его утащили волки. А может, он пришел в себя и предпочел ретироваться отсюда подальше. Штефан был бы этому даже рад — и так уже погибло слишком много людей.

– Что ж, – сказал наконец хозяин дома, обращаясь к Бенедетти. – Мы вынуждены прибегнуть ко второму варианту.

Франческа напряглась еще больше:

Он еще раз настороженно оглядел сад, затем повернулся и направился к своему шурину. Роберт к тому моменту уже вскарабкался на изрешеченный пулями диван и сидел там, вытянув свою правую ногу. Он дрожал всем телом, и Штефану не нужно было обладать по-волчьи острым нюхом, чтобы понять, что Роберт наделал в штаны. Однако и это не вызвало у Штефана даже малейшего злорадства. Роберт теперь так мало для него значил, что Штефан уже не испытывал к нему неприязни.

– Если вы намерены от меня избавиться, позвольте напомнить, что Перетцу все известно. И не ему одному.

— Я поищу Матта, — сказал Уайт. — Что-то тут не так. Он давно должен был здесь появиться.

– Вы уверены, сенатор? – спросил Бенедетти, пропустив ее слова мимо ушей.

У Штефана было более конкретное предположение относительно того, что именно с Маттом «не так»: волки простили Штефана, потому что считали его своим сородичем, а вот выстреливший в Соню Матт был для них чужаком. Кроме того, Штефан отчетливо чувствовал, что за дверью, в сторону которой указал Уайт, нет ни одного живого существа.

– Эта истеричка хочет превратить в ад последние годы моей жизни. Ее обыскали? – отозвался Феррари.

Тем не менее Штефан кивнул. Пока Уайт, пригнувшись, зигзагами перебегал через комнату, Штефан опустился на колени рядом с Робертом, порыскал взглядом по сторонам и, не найдя ничего более подходящего, протянул руку к пряжке поясного ремня Роберта и, расстегнув ее, стал вытягивать ремень. Роберт, вопреки ожиданиям Штефана, хотя и испытывал сильную боль, все же нашел в себе силы приподняться и помочь Штефану вытащить ремень.

– Да.

От этого внезапного проявления мужества со стороны шурина Штефан даже почувствовал какое-то — абсурдное в данный момент — разочарование, как будто ему больше пришлось бы по душе, если бы Роберт начал трусливо и жалобно хныкать.

– Диктофоны, жучки и прочее?

При помощи ремня Штефан перетянул, как сумел, ногу Роберта выше колена. Рана продолжала кровоточить, но уже не так сильно, как раньше. Роберту, наверное, придется расстаться с ногой, но жить он наверняка будет.

Бенедетти кивнул.

— Не переживай, — произнес Штефан. — Ты поправишься. Полиция уже едет сюда — слышишь?

– Пусть подписывает.

Бенедетти высунулся за дверь и кого-то позвал.

Завывание сирены раздавалось совсем близко — полицейские были уже где-то в минуте езды, если не ближе. Штефан осторожно выглянул из-за спинки дивана и увидел через окно, что автомобили русских по-прежнему стоят на другой стороне улицы. Штефан решил, что они, возможно, предпочли уйти отсюда пешком.

– Принеси мне, пожалуйста, документы.

Роберт снова запричитал, но на этот раз уже не от боли. Он неотрывно смотрел на Штефана, и в его глазах светился ужас.

Через несколько минут вошла секретарша с папкой. Бенедетти взял лист бумаги и положил на столик рядом с Франческой.

— Что… что это? Что с тобой произошло?

– С сегодняшнего дня вы мой адвокат, – сказал Феррари. – Я консультируюсь с вами по вопросу, который может быть или не быть уголовным. Что бы я ни рассказал вам, эти сведения будут охраняться адвокатской тайной.

— Со мной все в порядке, — ответил Штефан.

– Я отказываюсь принимать вас в качестве клиента.

– В таком случае выход вон там. Отправляйтесь на поиски доказательств, а затем найдите магистрата, которого они заинтересуют.

Роберт тут же замотал головой, а его голос с каждым словом звучал все пронзительнее.

Франческа взяла бумагу. Это был стандартный документ об оказании юридической помощи, в который уже были внесены ее данные. Она поставила подпись.

— В тебя… в тебя попала пуля! — вскричал он, запинаясь. — Я сам это видел.

– Я дам отвод, как только выйду отсюда.

— Она только чиркнула, и…

– Но все сказанное останется профессиональной тайной, иначе я лишу вас всего, что у вас есть. Думаю, я ясно выразился. Бен, включи видео.

— А твое лицо?! — не унимался Роберт. — Оно было порезано! Я сам это видел! Ты порезался, когда выбил дверное стекло!

– Какое видео? – спросила Франческа.

– Съемки камеры наблюдения за день, когда моего сына Пьеро убили.

Роберт поднял руку — так быстро, что Штефан не успел уклониться, — и больно впился пальцами в щеку своего зятя.

56

Подняв Амалу с пола и снова усадив на стул, Орест снял с огня последние шпажки и отнес к столу. Затем сдвинул маску и начал есть.

— А теперь у тебя на щеке ничего нет! — завизжал Роберт. — От раны не осталось и следа! Ты кто?

– Не знаю, слышишь ли ты меня, Амала, – сказал он, жуя. – Но то, что ты увидела, не должно тебя пугать. Ты не такая, как они. И я никогда не относился к ним так, как к тебе. Они были всего лишь расходными материалами для экспериментов.

Штефан отбросил руку Роберта в сторону. Ну, конечно же, от раны на его щеке не осталось и следа. Он уже даже забыл про нее.

Он достал из термоконтейнера еще один тоник и открыл его. Шипение на мгновение привело Амалу в чувство, и она шевельнула губами, словно пытаясь что-то сказать.

А Роберт — нет. Он все сильнее трясся от страха, и Штефан по запаху почувствовал, что его шурин снова обмочился. Он, похоже, был на грани сумасшествия.

– Есть такая поговорка: хочешь узнать человека, пройди милю в его ботинках. Остальные девушки были этими ботинками. Другого пути не было. Ты можешь считать, что это ужасно, порой я и сам так думал. Но теперь я знаю, как он мыслит, чего хочет, в чем состоит удовольствие от того, что он делает. Удовольствие, которое приносит полная власть над другим человеком или… возможность погасить его жизнь, как свечу. Это лишает тебя рассудка – как голод, только в твоей голове. Чтобы ненадолго насытиться, нужно погасить жизнь. Теперь я умею думать, как он, знаю, чего он хочет, к чему стремится, что его интригует. И знаю, как заманить его в западню. Все стало таким ясным, таким простым…

— Ты кто? — снова взвизгнул Роберт. — Что… что здесь происходит? Ты кто?!

Закончив трапезу и вытершись бумажной салфеткой, Орест проверил состояние Амалы: она не совсем спала, скорее находилась в состоянии тяжелого наркотического опьянения. Он исчез за дверью спа-салона и вернулся с креслом-каталкой, в котором перевозил ее после похищения. Он положил Амалу в кресло и отвез в первый подвал, следуя кратчайшим путем. Направляющие заканчивались на середине стены, где двухметровая женщина с половником в руке, рябая от плесени, скрывала секрет. Орест отклеил ее от стены, и за ней обнаружилась деревянная дверь. Она была просто вставлена в стену и не имела петель. Орест вынул дверь, используя в качестве рычага все ту же лопатку. В открывшемся проеме стало видно, что на самом деле направляющие не заканчивались, а тянулись вдоль трехметрового коридора, упирающегося в бронированную дверь с ручкой «антипаника». Орест выкатил кресло-каталку в начало коридора, бережно положил Амалу на пол, а затем использовал кресло, чтобы добраться до бронированной двери.

— Успокойся, — сказал Штефан. — Я тебе все объясню. Позже. А сейчас нам нужно заняться твоей раной.

Распахнув дверь в ночь, он доехал в том же кресле-каталке до своего укрытия за спа-салоном, взял охотничье ружье, когда-то принадлежавшее его отцу, а затем вернулся в начало коридора. Амала свернулась калачиком и время от времени похрапывала.

Это была ложь. Уже не будет никакого «позже». По крайней мере для него с Ребеккой. Однако у Штефана не было времени пытаться объяснить Роберту то, что он и сам не мог понять. А может, просто не хотел понять. Штефан наклонился вперед, чтобы положить ногу шурина более удобно, но Роберт с воплем оттолкнул руки Штефана и попытался отползти назад, хотя даже малейшее движение причиняло ему сильную боль.

Орест стал ждать своего врага.

— Не прикасайся ко мне! — крикнул он. — Не прикасайся ко мне, монстр!

Штефан еще раз попытался его успокоить. Он вполне мог понять шурина. Роберт находился в таком состоянии, что вот-вот мог потерять рассудок, а потому Штефану нужно было вести себя очень осмотрительно.

Грязь. Тридцать лет назад

— Возьми себя в руки, — как можно спокойнее произнес Штефан. — Скоро приедут врачи.

Зловонная вода.

Роберт что-то провизжал, но Штефан его уже не слушал: он осторожно поднял голову и посмотрел в разбитое окно. Вой сирены раздавался уже совсем близко. Штефан увидел приближающиеся по улице яркие фары и синий проблесковый маячок автомобиля. Полицейская машина, взвизгнув шинами, резко остановилась метрах в десяти или двенадцати от автомобиля наемников и…

Прикроватный коврик под Италой покачивался бахромой, подобно водорослям, плавая среди обломков, принесенных дождем, а над ней грохотал апокалипсис. Окна превратились в гигантские краны, из которых сквозь решетки стекали мутные потоки, соединяющиеся с водой, уже затопившей термальные ванны.

…через секунду взлетела на воздух.

Итала не могла пошевелиться. Она была пригвождена ножом, который Пьеро Феррари воткнул ей в спину. Штормовка и куртка отчасти защитили ее, и лезвие не проникло глубоко, но удерживало ее под водой.

Штефан заметил красновато-белую вспышку, метнувшуюся из окна задней двери машины русских, и буквально в то же мгновение полицейская машина превратилась в огромный пылающий факел, от которого во все стороны летели горящие обломки. Ударная волна от взрыва докатилась до дома Роберта. Штефану даже показалось, что он чувствует жар пламени.

Итала не успела набрать воздуха, и только инстинкт и шок от ледяной воды не позволяли ей сделать гибельный глоток, но она знала, что долго не выдержит. Утопление – ужасная смерть. Сначала ты изо всех сил стараешься не вдохнуть, хотя твоя нервная система посылает легким все более отчаянные сигналы. В крови повышаются углекислый газ и молочная кислота, и ты отравляешь сам себя. Тебе необходим кислород.

Штефан с опозданием на полсекунды нырнул под защиту спинки дивана. Остатки стекол в окнах пронзительно задребезжали. Мелкие обломки взорванного автомобиля посыпались огненным градом в сад и на крышу дома, а где-то по соседству сработали три или четыре сигнализации.

Затем наступает спазм, непроизвольный вдох. Легкие наполняются жидкостью, ты кашляешь и снова вдыхаешь, твои движения становятся судорожными и неконтролируемыми. Ты захлебываешься и горишь, секунду за секундой чувствуя, что умираешь.

— О Господи! — ахнул Роберт. — Что случилось?

Итала сопротивлялась почти минуту, пока Пьеро пинал ее в лицо и старался глубже вогнать нож. Он безуспешно попытался высвободить лезвие, затем снова на него налег.

Штефан ничего не ответил: он совершенно растерялся. Он был морально готов к чему угодно, но только не к тому, что у Баркова и его людей хватит ума начать здесь самую настоящую войну. А это в конечном счете означало, что…

Итала сумела зацепиться ступней за одну из ножек кровати, на которой лежало тело Джады, и потянулась в сторону от Пьеро, который тоже упал в воду, стараясь не выпустить нож. Итала перевернулась в тот самый момент, когда спазм заставил ее сделать вдох. Воздух. Благословенный воздух, воняющий гнилью.

Штефану было страшно даже подумать о том, что это означало.

Со сводчатого потолка над ней падали куски штукатурки и бетона, подталкиваемые водой, затопившей верхний этаж. И из каждой прорехи хлестали струи.

И тут он услышал, как смотревший в окно Дорн издал испуганный возглас, Штефан невольно поднял глаза и снова посмотрел в окно.

Пьеро прыгнул на нее сверху, пытаясь задушить. Итала снова перевернулась, подмяв его под себя. Он был гораздо сильнее, но ее мокрая штормовка стала скользкой, и ему не удавалось ее удержать. Она укусила его за нос, разорвав зубами ноздри.

То, что он увидел, заставило его замереть.

Глаза Пьеро потрясенно расширились, и он глотнул воды. Итала снова укусила его и выплюнула еще кусочек плоти. Он оттолкнул ее, и они посмотрели друг на друга, по пояс в воде.

Полицейская машина пылала вовсю, отбрасывая мечущиеся красновато-белые отблески, от которых во тьме ночи плясали жуткие причудливые тени. Эти отблески были такими яркими, что у Штефана на глазах выступили слезы. Автомобиль русских теперь казался поблескивающим призрачным существом, контуры которого сливались с ярким ореолом пожара. Тем не менее Штефан заметил, как открылась правая передняя дверь машины русских. Из нее вынырнула стройная фигура, которая не спеша обогнула горящую полицейскую машину, причем так близко от нее, что Штефан невольно удивился, как этот человек может выносить столь сильный жар. А еще Штефан увидел на плече у этого наемника какой-то предмет, похожий на толстую трубу длиной около метра.

– Гребаная шлюха! – крикнул Пьеро. Его нос превратился в кровавое месиво, голос звучал как нелепое бормотание.

Едва до Штефана дошло, что это такое, как внутри трубы сверкнула яркая вспышка. Дорн успел отчаянно крикнуть: «Ложись!» — и повалиться на пол.

Какой-то предмет, проплывающий мимо, задел Италу по руке, и она инстинктивно схватила его. Это была пластиковая рукоятка ножа. Лезвие было сломано, остался лишь обломок длиной в пару сантиметров. Пьеро заметил это, развернулся и, барахтаясь, бросился в другую комнату. Итала попыталась схватить его свободной рукой, но пальцы соскользнули с края его штанины, и когда парень вырвался, его треники съехали до середины бедра. Пьеро снова кинулся прочь, стараясь удержать штаны и выкрикивая оскорбления в ее адрес, заглушаемые завываниями ветра. Итала снова попыталась удержать его, и на этот раз ей удалось повалить парня ничком. Она подняла его голову и приставила к горлу обломок лезвия:

Штефан тоже бросился на пол, перевернулся и увидел, как над ним мелькнуло что-то яркое.

– Почему, черт возьми?! Почему ты убил этих девушек?

Ракета пронеслась через комнату, пробила тонкую перегородку и разорвалась в соседнем помещении.

– Потому что мне это нравится, уродливая корова!

Эффект от взрыва был просто умопомрачительным.

Он толкнул ее локтем и попал как раз туда, куда ее уже пинали несколько часов назад. Предпоследнее ребро сломалось, и Итала взвыла от боли, выронив нож. Пьеро не остановился, чтобы подобрать его, и бросился дальше, придерживая рукой штаны. Он взбежал по ступенькам в другую комнату, где вода доходила ему еще только до щиколотки. Итала, задыхаясь, на четвереньках поползла за ним. Ее тело отказывалось подчиняться: обезболивающие и адреналин мало чем могли помочь в таких условиях. Сквозь слезы боли она смотрела на окружающий хаос: мебель и предметы обихода плавали, подталкиваемые струями из окон, разбитый телевизор лежал в опрокинутом кресле, десятки книг покачивались на воде, как плоскодонки. Итала пробиралась через все эти препятствия, в то время как на другой стороне подвала Пьеро уже поднялся по лестнице и добрался до входной двери, хлопающей от потока, что низвергался из ресторана.

Похожий на раскат грома жуткий грохот потряс дом до самого основания. Перегородка полностью развалилась и осыпала комнату градом обломков, кусками загоревшихся обоев и просто горячей пылью. Стекла в комнате, которые еще были целы, разлетелись на кусочки. Ударная волна опрокинула мебель и разбросала лежавших на полу людей в разные стороны. Грохот и жар были просто неописуемыми. Штефан, которого ударной волной с силой отшвырнуло под окно, заорал от боли, закрыл лицо руками и едва не потерял сознание. Несколько раскаленных мелких осколков кирпичей угодили ему в голову и в грудь. Тем не менее он успел заметить, что Роберт закричал: он шевелил губами, однако звук его крика потонул в грохоте падающих обломков.

Итала поняла, что не сможет догнать его прежде, чем он уйдет, и начала осыпать его оскорблениями на чистом диалекте, который не использовала с тех пор, как покинула родную деревню. Пьеро распахнул дверь, и на него навалился Локателли. В свете молний покрывающая мужчину кровь казалась черной, лицо выглядело мертвым. Пьеро вскочил первым, но Локателли и не попытался подняться. Он встал на колени, одной рукой держась за живот, а другой сжимая револьвер. Он произвел три выстрела, которые прошили Пьеро грудь и живот, точно ряд пуговиц.

Из облака пыли вынырнула фигура в горящем плаще — это был Уайт. Он пронзительно вопил, но у него все-таки хватало самообладания хотя бы попытаться стащить с себя горящую одежду. Однако ему очень мешала его раненая рука. Языки пламени, которые поначалу охватили его плащ лишь на спине, теперь распространились уже и на левый рукав и плечо и даже пытались укусить его за лицо.

Итала увидела, как парень рухнул в воду, затем побрела к Локателли. Несмотря на потерю крови, тот находился в сознании, но не мог встать. Мужчина ухватился за перила, и Итала помогла ему сесть на ступеньку.

Штефан поднялся на ноги, подскочил к Уайту и ухватился обеими руками за его плащ. Ткань начала рваться, словно это была бумага. Не чувствуя особого сопротивления, Штефан разорвал плащ на части, отшвырнул горящие куски материи в сторону и поспешно утащил Уайта под прикрытие стены.

– Скажи мне, что это он, – прошептал Локателли. – Скажи мне, что это Окунь, а не какой-то другой ублюдок.

— Что произошло? Вы сильно ранены? Где Матт? — выпалил Штефан на одном дыхании.

– Да. Это он. Ты поймал его. Дай мне пистолет.

Уайт покачал головой, что, по-видимому, было ответом на все три вопроса: он толком не знал, что произошло; он не сильно ранен; его коллеги уже наверняка не было в живых. Через долю секунды Уайт открыл рот и начал что-то говорить, но его слова тут же утонули в грохоте автоматной очереди. Пули забарабанили по обломкам перегородки и опрокинутой мебели, но все они легли далеко от Штефана и Уайта.

Он протянул ей оружие, скользкое от крови. Итала взяла его и спустилась на две ступеньки, чтобы посмотреть на Пьеро, окатываемого потоками воды. Он был еще жив. Итала приставила дуло пистолета к тому, что осталось от его носа, и с закрытыми глазами всадила в него последние три пули, прикрыв рукой лицо от брызг крови и осколков костей. Затем бросила пистолет и вернулась к Локателли.

Уайт провел ладонью по лицу, чтобы вытереть кровь. Его левая щека была серьезно обожжена.

– Он был еще жив? – спросил тот.

– Не знаю, но мне показалось правильным разделить ответственность.

— Уж в чем-чем, а в настойчивости этим парням не откажешь, — заметил он.

– Ты хотела свою долю славы. – Локателли рассмеялся, брызжа кровью.

Снова раздалась короткая очередь из автомата, но на этот раз пули стукнулись о стену и оконную раму прямо над их головами. Уайт невольно втянул голову в плечи.

– Пошел ты. Давай выбираться отсюда.

— Они пристреливаются, — сказал он с отчаянием в голосе. — Где мое оружие?



Его рука юркнула туда, где должен был находиться карман плаща, но тут он, по-видимому, вспомнил, что его плащ валяется, разорванный на части, в другом конце комнаты. Он стал искать его взглядом, однако Штефан решительно покачал головой.

Они кое-как вскарабкались по лестнице, поддерживая друг друга. Раненого охранника в коридоре уже не было. Локателли видел, как он, опираясь о стены, направлялся к выходу. За прошедшие минуты столовую заполонили грязь и обломки, упавшие в окна, перекрыв доступ в коридор.

— Даже и не пытайтесь, — произнес он. — Они тут же сделают из вас решето.

Там была металлическая дверь – вероятно, служебный вход на кухню, – но она оказалась то ли чем-то заблокирована снаружи, то ли заперта. С той стороны вода не проникала, – возможно, там уже все было погребено под лавиной грязи. Из последних сил Итала попыталась взломать дверь, но та не подалась ни на миллиметр. Она вернулась в разгромленную столовую. Локателли поставил стол и два стула и сел. Итала пожалела, что не прихватила с собой поляроид, чтобы сфотографировать его сидящим посреди разрухи, по икры в грязи.

Уайт засмеялся.

– Как у нас дела? – спросил он.

— Ну что же, врач говорил, что моим легким нужно побольше свежего воздуха. Хотя, наверное, он имел в виду какой-нибудь другой способ.

– Надо дождаться спасателей. Когда прекратится этот ад?

Штефан окинул комнату встревоженным взглядом. В помещении за разрушенной перегородкой вовсю полыхал огонь, да и вокруг них было множество маленьких очагов пожара, которые могли быстро разгореться, если их своевременно не потушить.

– Если так и дальше пойдет, все рухнет. Реки разлились, мы здесь прямо под водотоком, – покачал головой Локателли.

— Где же ваши приятели? — спросил Уайт.

– Можем попробовать вернуться вниз и поискать другой выход.

— Полицейские? — Штефан покачал головой. — А какой от них толк? Эти головорезы и их отправят на тот свет.

Локателли снова покачал головой:

— Я не про полицию, — поправил его Уайт.

– Итала, я уже не встану. Если найдешь мне бутылку, я скоротаю время.