Штефан указал на мертвого волка. Он еще не до конца понимал, что внутри него происходит, однако отчетливо чувствовал, что это продлится недолго.

— Вы хотите сказать, что… — Уайт посмотрел туда, куда указывал Штефан.

Его глаза вдруг расширились, и он запнулся на полуслове, испуганно охнув. Убитый волк… зашевелился! Его лапы слегка задергались, а размозженный череп заколыхался так, как будто поломанные кости постепенно трансформировались во что-то мягкое и бесформенное, из чего начало образовываться нечто новое.

— Но ведь этого… этого не может… — пробормотал, запинаясь, Уайт.

Затем он резко повернулся к Штефану и посмотрел на него. Казалось, что его глаза вот-вот выскочат из орбит.

— Нет, может! — прошептал он. — Те легенды, которые рассказывали местные жители, оказались…

— Не прикидывайтесь! — холодно перебил его Штефан. — Вы уже давно об этом знали.

— Но ведь это всего лишь легенды! — голос Уайта стал звучать надрывно. — Дурацкие предрассудки! Не существует никаких оборотней, так же как не существует призраков и вампиров!

Штефан теперь уже очень сильно сомневался, что не существует ни призраков, ни вампиров. Точнее говоря, он даже был уверен, что они существуют — в той или иной форме. Он показал на волка:

— Скажите об этом ему.

Волк шевелился все активнее. Его задние лапы дернулись и ударили когтями по покрытому кафелем полу с таким звуком, как ударяет нож по стеклу. Череп зверя быстро приобретал свою изначальную форму. Волк сделал вдох и мучительно захрипел. Его раны заживали быстро, но это сопровождалось болью.

Уайт засунул руку за пояс и достал пистолет. Не успел Штефан отреагировать, как американец уже приставил оружие к затылку зверя.

Штефан отбил в сторону его руку в последний момент — в буквальном смысле слова.

Американец все же нажал на спусковой крючок, но пуля вместо черепа волка разнесла в куски зеркало, образовав в стене дырку размером с кулак.

— Нет! — твердо сказал Штефан.

— Вы с ума сошли! — вскрикнул Уайт. — Это… это существо убило вашу жену!

— И оно за это поплатится! — Штефан требовательно протянул руку. — Дайте мне ваше оружие.

Секунду помедлив, Уайт отдал Штефану свой «магнум» рукояткой вперед. Штефан взял оружие и, открыв его барабан, увидел, что Уайт, по-видимому, дозарядил свой пистолет: не хватало только одного патрона. Вернув барабан на место, Штефан направил пистолет на Уайта и добавил:

— И все остальные тоже поплатятся.

Уайт уставился на пистолет. У Штефана не было никаких сомнений в том, что Уайт мог легко отнять у него пистолет и тут же его прикончить. По крайней мере, американец уж точно полагал, что сможет это сделать. Однако Уайт не пошевелил и пальцем. Он только посмотрел на оружие, а затем на Штефана. В его взгляде чувствовалось разочарование, а не страх.

— Сейчас вы меня пристрелите, — сказал он и пожал плечами. — Рано или поздно это должно было произойти.

— Все зависит от вас, — заметил Штефан.

Он встал, обошел вокруг американца, по-прежнему держа ствол пистолета в нескольких миллиметрах от его головы, и остановился прямо над волком, расставив ноги.

Зверь открыл глаза и посмотрел на Штефана. Его глаза полыхали гневом. Однако в них было и еще кое-что: волк как будто знал, что должно произойти.

— Вы меня обманули, — прошептал Штефан. Он и сам не понимал, к кому обращены эти слова. — Вы уничтожили все, ради чего я жил. И вы за это поплатитесь.

Словно отвечая ему, волк оскалил зубы и зарычал. Его задние лапы снова задвигались.

Штефан посмотрел сверху вниз на Уайта.

— Вы поможете мне или предпочитаете умереть?

— Не надо меня запугивать, Штефан! — Уайт говорил очень серьезным тоном. — Я вам помогу.

— Прекрасно.

Штефан наклонился, прижал ствол пистолета к позвоночнику волка под черепом и нажал на спусковой крючок. Прогремел выстрел. Зверь пронзительно взвыл и сразу же затих.

Уайт удивленно посмотрел на Штефана:

— О Господи! Зачем… зачем вы это сделали?

Он вскочил на ноги и, наклонившись вперед, замер в неестественной позе, рассматривая рану на шее волка.

— Этот выстрел его не убил, — пояснил Штефан. — Но ему понадобится некоторое время, чтобы рана зажила.

— Но… но зачем… — Уайт сокрушенно покачал головой и, вытянув левую руку, схватился ею за край перегородки душевой кабины, как будто едва мог стоять на ногах.

Штефан шагнул к нему.

— Оставайтесь здесь, — приказал он, протягивая Уайту пистолет. — Когда он придет в себя, вы уже знаете, что делать. Я скоро вернусь.

Уайт, ничего не отвечая, лишь смотрел широко раскрытыми глазами то на волка, то на пистолет в своей руке, словно тщетно пытался вспомнить, что же ему нужно будет сделать. Штефан, обойдя его, опустился возле Ребекки на колени и поднял ее. Он с удивлением ощутил, что она стала очень легкой.

Когда он вышел из ванной в комнату, его взгляд упал на кровать. Ева все еще лежала там, и ее лицо казалось расслабленным, как будто она спала. Сам не зная, зачем он это делает, Штефан наклонился над кроватью и положил безжизненное тело девочки себе на плечо.

Когда он вышел на лестничную площадку, ему в лицо ударил горячий воздух. Повсюду плясали языки пламени. Вокруг было столько дыма, что Штефан едва мог дышать. В комнате на первом этаже что-то шевелилось, однако Штефан не разобрал, был ли это человек, или просто колышущееся пламя вызвало у него галлюцинацию. Ему оставалось только надеяться, что Дорн и Роберт сумели выбраться из дома.

Половина первого этажа была охвачена огнем. Его жадные красные щупальца тянулись уже и к лестнице, но Штефан прошел прямо по ним, проигнорировав жгучую боль от ожогов, и быстрым шагом направился к окну. Языки пламени метнулись вслед за ним, обдав жаром его спину и ничем не защищенное лицо Ребекки. Штефану показалось, что пламя обиженно заревело, как хищный зверь, упустивший свою жертву. Однако Штефан знал, что он огню не по зубам.

Тем не менее он ускорил шаг, вылез через разбитое окно в сад и скрылся в темноте. Он отбежал от дома на такое расстояние, чтобы на Ребекку и ребенка не попадали искры, разлетающиеся из горящего дома на многие десятки метров. Штефан аккуратно положил жену на траву и опустился рядом с ней на колени. С безмерной нежностью он погладил кончиками пальцев ее лицо, словно прощаясь с ней. После этого он пристроил возле нее погибшего ребенка так, чтобы она его обнимала.

Поднявшись на ноги, Штефан закрыл глаза и повернулся лицом к улице. Волк внутри него забеспокоился. Когда Штефан сидел возле Ребекки в ванной и ждал прихода Уайта, существо внутри него пошло на уступки и согласилось немного подождать. Оно было частью Штефана и знало все его тайны, само по себе являясь его самой жуткой тайной. А потому Штефан — даже при всем своем желании — не мог его обмануть. Теперь это существо активизировалось. Оно чувствовало царившее вокруг насилие и тоже хотело убивать.

Ему это было просто необходимо.

Штефан направил свое внимание на таящееся в нем существо, для которого это послужило сигналом к решительным действиям. Существо уже давно этого ждало. В сознании Штефана словно раздался щелчок. Казалось, сработало очень старое, но никогда еще не использовавшееся, однако вполне работоспособное соединительное устройство, — и что-то внутри Штефана вдруг кардинально изменилось.

Штефан раньше уже не раз задавался вопросом, как же будет происходить в нем трансформация, и его представление об этом оказалось довольно близким к тому, что теперь происходило. Он вовсе не утратил обычное сознание и не перестал управлять своими чувствами и своей волей. Как раз наоборот: его сознание и его чувства в мгновение ока вышли на новый, более высокий уровень даже по сравнению с тем, какими они стали за последние дни. Потоки информации об окружающем мире со всех сторон хлынули в его мозг так мощно, как никогда раньше, но теперь ему уже не составляло труда успевать их анализировать и принимать соответствующие решения. Физически он все еще был человеком, но под этой — такой обманчивой — внешней оболочкой теперь скрывался настоящий волк.

Штефан сделал несколько шагов, направляясь на улицу, остановился и посмотрел по сторонам. Было слышно завывание семи, нет, восьми различных сирен, однако он понимал, что пройдет не менее пяти минут, прежде чем ближайшая из полицейских машин появится возле дома Роберта. Полицейский автомобиль напротив ворот дома все еще горел, однако пламя уже не было таким ярким и бушующим, как раньше, а потому Штефан мог отчетливо рассмотреть автомобиль наемников. В нем сидели два человека, присутствие которых Штефан чувствовал. А еще он чувствовал, что третий наемник находится где-то слева от него. То, что позволяло Штефану все это ощущать, вовсе не было телепатией, а представляло собой сложный комплекс других, ранее неведомых ему чувств, которые в своей совокупности были близки к телепатии. Наемник, прятавшийся слева от Штефана, был сильно озадачен и встревожен. Он видел, как Штефан вынес Ребекку из пламени, и не стал по ним стрелять только потому, что сильно удивился. Теперь он спрашивал себя, куда же исчезли выскочившие из огня призраки, и внимательно смотрел по сторонам, держа палец на спусковом крючке.

Штефан, двигаясь абсолютно бесшумно, обогнул наемника и подошел к нему сзади. Русский, стоя за кустом на одном колене, держал в руках карабин с оптическим прицелом, который по размерам был едва ли не больше, чем сам карабин. «Наверное, инфракрасный прицел, о котором говорил Уайт», — подумал Штефан и бесшумно приблизился к наемнику. Тот, тем не менее, почувствовал, что сзади кто-то есть, и, когда Штефан находился от него на расстоянии всего одного метра, резко развернулся, вскинув при этом свое оружие. Его движения были просто невероятно быстрыми.

Но недостаточно быстрыми для того, в кого теперь превратился Штефан.

Он молниеносно выбил оружие из рук наемника, одним ударом повалил русского наземь и набросился на него раньше, чем русский успел понять, что происходит. Штефан легко смог бы убить наемника буквально за секунду. Но это было для него неинтересно. Поэтому он дал противнику достаточно времени для того, чтобы его страх перерос в ужас, а ужас — в панику, и лишь затем одним ловким движением без труда свернул ему шею.

Дыхание Штефана осталось совершенно ровным, как будто он ничуть не напрягался. Он выпрямился и снова посмотрел на автомобиль наемников, видневшийся за горящей полицейской машиной. Штефан ощущал двух сидевших в ней людей так же отчетливо, как будто они находились прямо перед его глазами. Если Уайт не ошибся в своих подсчетах, то эти двое были последними из отряда Баркова.

Штефан удивился тому, что русские все еще здесь. Через несколько минут сюда должен был нагрянуть целый караван полицейских машин. Шансы Баркова выбраться из этой заварушки целым и невредимым таяли буквально с каждой секундой. По всей видимости, сын убитого главаря наемников просто ослеп от ненависти и жажды мести и уже не думал ни о собственной жизни, ни о жизни своих людей.

Впрочем, Штефану было все равно — настолько все равно, что он даже не расстроился бы, если бы Барков удрал. Штефан знал: он все равно найдет этого убийцу, даже если он спрячется на другом конце света.

Он хотел тут же пойти к машине наемников, но передумал и, наклонившись, поднял оружие убитого им русского. Оно было тяжелым, а инфракрасный прицел делал его громоздким и неудобным. Штефан несколько секунд безуспешно пытался понять, каким образом прицел присоединяется к карабину, чтобы снять его, но затем, так и не разобравшись в этом, а просто используя грубую силу, оторвал прицел и отбросил его в сторону.

То, что он не смог понять принцип действия этого незатейливого устройства, слегка обеспокоило его. Похоже, что за свои новые сверхъестественные способности ему пришлось заплатить кое-чем другим. Он теперь был необычайно сильным и обладал рефлексами и быстротой дикого зверя, но его способность разбираться даже в довольно примитивной механике явно стала хуже. Возможно, он утратил и многое другое, гораздо более важное.

Однако для осуществления того, что он задумал, ему вполне хватало волчьих инстинктов.

Штефан подошел к забору и, остановившись, задумался. Он вполне мог перемахнуть через забор и проскочить прямо сквозь пламя горящей полицейской машины, чтобы напасть на Баркова и его товарища. Если Штефан окажется достаточно быстрым, пламя не причинит ему вреда, а внезапность нападения обеспечит победу. Тем не менее Штефан решил действовать по-другому. Не следовало показывать Баркову, с кем он имеет дело. Пока не следовало.

Штефан бежал вдоль забора, пока не достиг участка, не освещенного пламенем горящей машины. Он перелез через забор, еле заметной тенью пересек улицу и под прикрытием темноты подошел к машине русских с противоположной стороны. Если бы Барков или его товарищ посмотрели назад в свои приборы ночного видения, то никакая темнота не спасла бы Штефана, но он надеялся, что внимание его противников приковано к горящему дому и тому концу улицы, откуда доносился рев сирен. Кроме того, если бы они его заметили, он это сразу же почувствовал бы.

Пока они даже не подозревали о его приближении. Штефан чувствовал напряжение этих двоих, а еще то, как много в этот момент было в их крови адреналина. Однако Штефан не сомневался, что они его еще не заметили.

Темный участок улицы заканчивался в трех метрах от машины. Далее начиналось хорошо освещенное пространство.

Штефан бросился вперед и, размахнувшись на бегу своим оружием, прямо через окно двери врезал прикладом сидевшему на правом переднем сиденье человеку по лицу. Он ударил не изо всех сил, потому что не хотел его убивать, однако этого удара вполне хватило, чтобы наемник потерял сознание и бессильно откинулся на спинку сиденья. Штефан молниеносно открыл дверь и одной рукой выдернул русского из машины с такой силой, что тот отлетел в сторону метра на три или четыре. Еще до того, как он шлепнулся на асфальт, Штефан заскочил в машину и кинулся к Баркову.

Барков, безусловно, был ошеломлен таким неожиданным нападением, однако отреагировал поразительно быстро. Впрочем, он отреагировал очень быстро для обычного человека, а потому не мог тягаться со Штефаном. Барков не стал нацеливать на Штефана свой автомат (в тесноте автомобильного салона у него это все равно не получилось бы), а, бросив его, попытался выхватить из-за пояса пистолет. Однако он не успел это сделать: Штефан ткнул дуло карабина ему в горло прямо под подбородок.

Барков замер. Как ни странно, Штефан не почувствовал в нем ни малейшего страха. По-видимому, этим наемникам при их образе жизни так часто приходилось сталкиваться со смертью, что они уже научились ее не бояться. А может, явившись сюда, Барков рассматривал вариант своей гибели не как потенциальную возможность, а как нечто такое, что должно произойти почти наверняка. Тогда он был своего рода камикадзе, заботящемся лишь об успехе операции, а не о своем спасении. Единственное, что Штефан чувствовал в Баркове, — это глубокое разочарование.

— Вы — Барков? — спросил он.

Вернее, это был скорее не вопрос, а констатация факта. Штефан один раз уже видел этого человека. Тогда он сидел в простой бревенчатой избе где-то в самом центре Боснии и Герцеговины, на нем была грязная разорванная одежда и от него воняло чесноком. Теперь рядом со Штефаном в машине находился мужчина в чистом добротном костюме, ухоженный и побритый, но Штефан, тем не менее, был абсолютно уверен, что это один и тот же человек.

А еще Штефан почувствовал родство этого человека с Барковым-старшим. Когда они были на краю Волчьего Сердца, он не заметил среди наемников никого, кто хоть чем-то был похож на полнотелого русского офицера, являвшегося их предводителем. Однако Штефан подсознательно сохранил в своей памяти много отличительных признаков Баркова-старшего, которые припомнились ему только сейчас. Человеческие органы чувств были гораздо более восприимчивыми, чем предполагали люди, оставалось только уметь ими правильно пользоваться.

У Штефана не было ни малейших сомнений: перед ним — сын Баркова.

Несмотря на это, он еще сильнее упер ствол под подбородок наемника и крикнул:

— Отвечайте! Вы — Барков?

— Да, — сказал наемник на русском языке.

Его голос звучал сдавленно, хотя, возможно, это было вызвано тем, что ему пришлось под давлением ствола сильно отклонить голову назад. Штефан слегка отвел карабин назад.

— Вы говорите по-немецки? — спросил он.

— Немного говорю, — ответил Барков. — Но… не очень хорошо.

— Тогда слушайте меня внимательно, — начал Штефан. — Я не стану повторять то, что сейчас скажу. А если вы попытаетесь сотворить какую-нибудь глупость, я размажу ваши мозги по крыше машины. Это понятно?

Барков кивнул.

— Прекрасно! — произнес Штефан. — Я знаю, по какой причине вы находитесь здесь. Вы думаете, что мы с моей женой виноваты в гибели вашего отца, а потому явились сюда, чтобы нас убить.

В это время рука Баркова очень медленно — миллиметр за миллиметром — ползла к поясу и наконец коснулась пистолета. Однако Штефан снова так сильно надавил стволом карабина ему на горло, что Барков не только поспешно отдернул руку, но и, поперхнувшись, стал отчаянно хватать ртом воздух.

— Я вполне могу это понять, — продолжал Штефан. — На вашем месте я, скорее всего, поступил бы точно так же.

Сделав короткую паузу, Штефан добавил:

— Но вы ошибаетесь.

Барков сдавленно рассмеялся.

— Вы, наверное, сошли с ума, если думаете, что я в это поверю.

— Тем не менее это правда, — настаивал Штефан. — И я могу это доказать.

— Вы сошли с ума, — повторил Барков. — Пристрелите меня. В противном случае я убью вас.

— Нет, — сказал Штефан. — Не убьете.

И тут он сделал нечто такое, от чего Барков даже растерялся: он отвел свое оружие в сторону, развернул его дулом к себе и впихнул изумленному русскому в руки.

Барков непонимающе посмотрел на карабин, затем на Штефана и снова на карабин. Штефан почувствовал, что русский о чем-то напряженно размышляет. Самый опасный момент их психологической схватки был позади. Барков поднял карабин, направил его ствол Штефану прямо в сердце и положил палец на спусковой крючок.

Но он так и не надавил на него. Он всего лишь в упор смотрел на Штефана, и еще никогда в своей жизни Штефан не видел, чтобы лицо человека выражало такую растерянность.

— Надавите на спусковой крючок, — произнес Штефан, — и вы никогда не узнаете, кто же на самом деле убил вашего отца.

— Но я вас там видел! — вскрикнул Барков. — Вас и вашу жену, а еще того… американца. И я слышал…

— Но вы же сами не видели, кто именно убил вашего отца! — возразил Штефан. — У вас сейчас есть два варианта, Барков. Вы можете нажать на спусковой крючок и после этого скрыться отсюда. Но тогда вы до конца своей жизни так и не узнаете, что произошло на самом деле. Второй вариант: вы можете пойти сейчас со мной и я покажу вам того, кто действительно убил вашего отца.

Барков ничего не сказал, но в этом и не было необходимости: Штефан прочел ответ в его глазах. Затем Штефан медленно вылез из машины и направился к горящему дому.

Он знал, что Барков непременно последует за ним.



Когда они подошли к дому, он еще больше был охвачен огнем и их обдала волна невыносимого жара. Воздух был очень горячим и таким густым, что Штефану едва удавалось дышать. Пламя вовсю бушевало на первом этаже, и уже загорелись несколько нижних ступенек лестницы. Штефану потребовалось гораздо больше времени для того, чтобы выманить Баркова, чем он изначально рассчитывал. А может, огонь разгорался намного быстрее, чем он предполагал. Впрочем, в распоряжении Штефана было еще вполне достаточно времени. Он знал, что, несмотря на жар и удушливый дым, Уайт и волк все еще находятся там, где он их оставил.

Штефан указал на второй этаж. Барков испуганно посмотрел в указанном направлении и не сразу решился кинуться вслед за Штефаном в охваченную огнем комнату. Подняться вверх по горящей лестнице было теперь довольно трудно, а если огонь и дальше стал бы распространяться с такой же быстротой, путь назад мог оказаться отрезанным. Пламя от горящих перил лестницы обдало Штефана и Баркова кучей маленьких горячих искорок, которые прожигали ткань их одежды и кусали их за лицо и ладони. Три нижние ступеньки уже пожирал огонь. Штефан одним махом перепрыгнул через них и бросился вверх по лестнице. Жар не доставлял ему особых хлопот. Тем не менее он прикрыл лицо так, как будто ему было больно, — на тот случай если Барков успевал наблюдать за ним. Барков, поднимающийся позади него, закашлялся, однако не только не замедлил шаг, но и, наоборот, побежал по лестнице за Штефаном еще быстрее.

На втором этаже было еще жарче, чем на первом, однако воздух там пока не стал таким горячим, чтобы нельзя было дышать. Штефан вошел в комнату Ребекки перед Барковым, повернул направо и, заглянув в ванную, понял, что они едва не опоздали.

Уайт лежал на полу и отчаянно пытался просунуть пистолет между собой и огромным белым волком, взгромоздившимся ему на грудь и пытавшимся вцепиться ему в горло. Единственная причина, по которой американец был еще жив, заключалась в его протезе: он запихнул его в пасть хищнику. Мощные зубы волка вгрызались в пластик протеза, но пока не могли его перекусить. У Уайта хватало самообладания не отдергивать руку, а все глубже запихивать ее в пасть чудовища. Но еще несколько секунд — и схватка могла бы закончиться победой волка.

Однако она закончилась иначе. Подоспевший Барков вытащил свой пистолет и сделал два выстрела от бедра — почти не целясь, но удивительно метко. Обе пули попали волку прямо в сердце и отшвырнули хищника от его жертвы.

Уайт, хрипло вскрикнув, перевернулся на живот, встал на четвереньки и поспешно выполз из ванной.

— Спасибо, — прохрипел он. — О Господи, если бы вы не пришли…

— Как это произошло? — гневно спросил его Штефан.

Придурок Уайт едва все не испортил! Если бы они появились на несколько секунд позже, то нашли бы только его труп.

— Я и сам не знаю, — пробормотал Уайт. — Он… он, наверное, просто притворялся мертвым! Он лежал совершенно неподвижно и даже не дышал, клянусь вам! А потом он вдруг вскочил и бросился на меня…

Уайт запнулся. Он увидел стоявшего рядом со Штефаном человека, и его глаза расширились. По-видимому, он только сейчас заметил Баркова, однако отреагировал довольно быстро: резко поднявшись с четверенек на колени, он выбросил вперед левую руку, в которой держал пистолет. Барков в тот же миг тоже направил на Уайта свое оружие.

Штефану не оставалось ничего другого, кроме как молниеносным ударом выбить из руки Уайта его «магнум» и практически одновременно отбить руку Баркова в сторону. Русский успел нажать на спусковой крючок, но пуля пролетела мимо Уайта и чиркнула по стене в метре от него.

Лицо Баркова исказилось от гнева. Он попытался ударить Штефана, но тот резко уклонился от удара, схватил русского за руку и, выкрутив, завел ее ему за спину. Барков, охнув, упал на колени, но пока и не думал сдаваться. Каким-то невероятным движением он освободился от хватки Штефана, выбросил правую ногу вперед и обернулся вокруг своей оси, сидя на корточках, как фигурист, выполняющий сложнейший пируэт, чтобы попытаться боковым ударом сбить Штефана с ног. Штефан мгновенно перенес вес своего тела на левую ногу, напрягая ее мышцы так, что они едва не лопнули. Он сумел выдержать удар русского. Барков, потеряв равновесие, повалился набок.

Прежде чем он успел прийти в себя, Штефан схватил его за шиворот, резко поднял вверх и с такой силой впечатал в стену, что у Баркова перехватило дух. Русский инстинктивно пытался сопротивляться, но его движения были теперь слабыми и беспорядочными. Штефан еще раз шибанул его о стену, и Барков сдался.

— Не дергайтесь! — крикнул Штефан. — Вы что, совсем обезумели? Я не для того привел вас сюда, чтобы вы друг друга пристрелили!

Барков уже не пытался вырваться, но его лицо исказилось от ненависти.

— Нет, — прошипел он. — Вы привели меня сюда, чтобы этот американец…

— Я знаю, что вы думаете, — перебил его Штефан. — Но вы ошибаетесь.

— В чем? — насмешливо спросил Барков. — В том, что американец застрелил моего отца? Мои люди… мои товарищи видели это собственными глазами!

— Им всего лишь показалось, что они это видели, — возразил Штефан. Он осторожно ослабил хватку, но был готов тут же снова вцепиться в Баркова, если бы тот вдруг опять ринулся в драку. Однако русский даже не шевелился. — Если вы дадите мне слово не делать глупостей, то поймете, что ваши люди видели на самом деле.

Барков ответил не сразу. Несколько секунд он смотрел поверх плеча Штефана на Уайта. В его глазах пылал гнев. Затем он кивнул, коротко и еле заметно, однако это движение, похоже, потребовало от него невероятных усилий.

— Вот и хорошо, — сказал Штефан. Он громко вздохнул, отпустил Баркова и, отступив на шаг, протянул руку. — Дайте мне ваш пистолет.

Барков секунду помедлил, а затем протянул Штефану свое оружие. Штефан взял его, повернулся и, бросив умоляющий взгляд на Уайта, посмотрел на волка. Зверь лежал на боку и был абсолютно неподвижным. Это вызвало у Штефана тревогу. Он уже не раз убеждался (отчасти и на примере собственного тела), как трудно убить такое существо. Более того, за последние полчаса лежавший перед Штефаном зверь проявил такую живучесть, что от этого становилось жутко. Однако предположение Штефана о бессмертии этих тварей было пока не более чем предположением. Вдруг они все ж таки убили белого волка?

Всего лишь через секунду Штефан получил ответ на свой вопрос.

Он поднял пистолет и прицелился в волка — не в голову и не в сердце. Он не собирался ни убивать, ни тяжело ранить волка — он хотел только причинить ему сильную боль, чтобы вызвать у него какую-нибудь реакцию. Волк моментально вскочил на лапы. Как и с Уайтом, он всего лишь притворялся мертвым, чтобы спокойно дождаться завершения процесса заживления своих ран.

Барков от неожиданности ахнул.

— Но как… Он… он ведь был мертв!

— Так легко этих существ не убить, можете мне поверить, — мрачно произнес Штефан.

Он схватил пистолет обеими руками, опустился на одно колено и как следует прицелился в волка. Зверь оскалил зубы и зарычал. Его глаза угрожающе вспыхнули. Штефан целился волку в грудь, однако пистолет в его руках дрожал. Было бы целесообразнее дать выстрелить по волку Баркову, но русский сейчас находился в таком состоянии, что от него можно было ожидать чего угодно.

Зверь снова зарычал, сделал шаг назад — к выходу из ванной — и остановился. Его взгляд метался со Штефана на Уайта, с Уайта на Баркова. Он, по-видимому, оценивал своих противников, пытаясь определить самого слабого из них. Оружие, которое было у Штефана и американца в руках, явно внушало ему уважение, потому что оно хотя и не убило бы его, но могло причинить ему сильную боль, и оборотень прекрасно понимал это. В теле хищного зверя, в котором он сейчас находился, у него сохранялся почти человеческий рассудок, к которому, однако, добавились древние и необычайно опасные для всех живых существ инстинкты.

За долю секунды до того как зверь совершил прыжок, Штефан, предугадавший его намерение, надавил на спусковой крючок. С грохотом выстрела тут же смешался пронзительный визг волка. От отдачи руки Штефана дернулись вверх, и он чуть не выронил пистолет. Пуля не попала в грудь прыгнувшего волка, а прочертила длинную кровавую борозду на его боку. Зверь пролетел мимо Штефана, ударился передними лапами о Баркова и сбил его с ног, щелкнув челюстями буквально в миллиметре от его шеи. Повалившись на пол, волк и Барков разлетелись в разные стороны.

Они практически одновременно вскочили. Волк яростно рыкнул и щелкнул зубами, но и Барков не был беззащитной овечкой: в его руке блеснул нож с почти двадцатисантиметровым, зазубренным с одной стороны лезвием. Когда волк прыгнул на русского, тот, расставив ноги, резко отклонился в сторону, пропуская волка мимо себя, и выставил руку с ножом. Его лезвие резануло зверя по животу — от груди до задних лап. Из раны фонтаном брызнула кровь и начали вываливаться кишки. Волк повалился на пол и, взвыв от боли и гнева, замер. Только лапы у него слегка подрагивали.

Однако его раны тут же начали заживать.

На глазах у оторопевших Уайта и Баркова поврежденные ткани волка начали превращаться в кипящую и клокочущую протоплазму, которая, казалось, жила своей жизнью и целеустремленно пыталась трансформироваться во что-то новое.

Уайт вскрикнул, поднял свой пистолет и выстрелил. От удара крупнокалиберной пули череп волка едва не разлетелся на куски. Тело белого хищника вздрогнуло и замерло — уже навсегда. Клокотание протоплазмы прекратилось.

— Вот ведь чертов идиот! — обругал Штефан Уайта. — Что вы наделали?! Он нам был нужен живым!

Еще секунда — и Штефан набросился бы на Уайта. У него вдруг возникло нестерпимое желание схватить американца, разорвать его хрупкое тело на куски, вонзиться зубами в его горло и пить, пить, пить его теплую сладкую кровь…

Штефану лишь с большим трудом удалось сдержаться. Это потребовало от него необычайных усилий, но ему все-таки и на этот раз удалось угомонить беснующегося внутри него зверя, быть может уже в последний раз. Тяжело дыша, Штефан повернулся к Баркову и спросил:

— Он вас не ранил?

Русский ответил лишь через несколько секунд. Он еле заметно кивнул, и Штефан не столько увидел этот кивок, сколько догадался о нем.

— Ну и хорошо, — сказал он.

Эти слова явно не соответствовали огромному облегчению, которое он при этом испытал. Все бы пропало, если бы зверь укусил Баркова.

Его план, еще несколько минут назад казавшийся весьма хитроумным и едва ли не гениальным, в действительности имел больше прорех, чем рыбацкая сеть. Реализация этого плана зависела от слишком многих непредвиденных обстоятельств, и случаю в нем была отведена значительная роль. В сущности, этот план уже закончился провалом, и это произошло из-за Уайта. Однако Штефан подумал, что он, наверное, на месте американца поступил бы точно так же. Есть предел тому, что человек может вынести, и Уайт оказался явно за этим пределом.

Барков все еще не отрываясь смотрел на мертвого волка. Хотя, до того момента как Уайт своим выстрелом остановил начавшееся заживление ран, прошло всего несколько секунд, раны за это время успели частично затянуться. Барков пробормотал две фразы на русском языке. Штефан, конечно, ничего не понял, но русский, резко подняв голову, посмотрел на Штефана и повторил свои слова по-немецки:

— Этого просто не может быть! Какая-то чертовщина!

«Если бы дело было только в этом, я не считал бы, что у меня есть серьезные проблемы», — подумал Штефан. А вслух он сказал:

— Нет, Барков. Это как раз то, что я пытаюсь вам объяснить. Я не знаю, что это за существа. И никто этого не знает. Если хотите, можете называть их оборотнями или же демонами. Любое из этих слов вполне к ним подходит. Они живут в той долине в Боснии и могут принимать какой угодно образ.

— Не может быть, — пробормотал Барков. — Этого не может быть. Вы лжете!

Штефан бросил быстрый взгляд на Уайта. Американец смотрел на него, широко раскрыв глаза. Возможно, он постепенно начинал понимать замысел Штефана.

— Нет, я говорю правду, — невозмутимо произнес Штефан. — Уайт, моя жена и я были там, но мы действительно всего лишь хотели взять у вашего отца интервью. Когда эти твари убили вашего отца, мы были еще внизу, в долине. Вероятно, они посчитали, что ваше присутствие в тех местах им чем-то угрожает. Вы думали, что видели нас, а на самом деле это были они.

Штефан указал рукой на убитого волка.

Барков уставился на неподвижное тело хищника. Штефану было понятно, что русский отчаянно пытается найти ответы на мучившие его вопросы — по сути, пытается объяснить необъяснимое. Барков никак не мог поверить в эту чертовщину, хотя и видел все собственными глазами.

Но то, что никак не получалось у Штефана, помогла довершить Соня.

Позади русского появилась тень — так близко к нему и так внезапно, как будто она не явилась из соседнего помещения, а материализовалась у входа в ванную прямо из воздуха. Даже сверхвосприимчивые органы чувств Штефана его ни о чем не предупредили. Соня просто появилась рядом. И она стала действовать четко и безжалостно, как бездушная машина.

Барков увидел испуг на лице Штефана и отреагировал так быстро, как от него и следовало ожидать. Правда, он не мог полностью отразить нападение Сони, но все же действовал достаточно быстро для того, чтобы суметь остаться в живых после первого нападения оборотня. Он резко повернулся на сто восемьдесят градусов и махнул ножом снизу вверх. Лезвие ножа резануло по Сониной руке от запястья до локтя и устремилось по дуге вверх. В тот же миг кулак Сони ударил русского по ключице, и Штефан услышал, как она сломалась. Барков громко охнул и отшатнулся, а Соня тут же с размаху ударила его рукой, после чего русский свалился на пол.

Буквально в то же мгновение Уайт выстрелил в Соню. Если бы Барков упал чуть позже, пуля попала бы в него. Впрочем, Штефан был уверен, что Уайт не сильно горевал бы по этому поводу. Вполне возможно, он надеялся, что пуля из его крупнокалиберного пистолета сначала прошьет насквозь тело русского, а затем попадет в Соню. Однако волею случая Баркову удалось избежать этого, и пуля прошла насквозь через тело Сони, отбросив ее назад и заставив отчаянно замахать руками в попытке удержать равновесие. Позади Сони от дверной коробки отлетели щепки.

Но пуля Уайта, по всей видимости, не задела ни одного жизненно важного органа, а может, Соня просто обладала более сильной способностью к регенерации, чем ее братья. Удержавшись на ногах, она несколько секунд стояла совершенно неподвижно. Ее глаза казались неживыми, а на лице появилось выражение максимальной сосредоточенности. От ее вида даже у Штефана, прекрасно знающего, что за существо стоит перед ним, по спине побежали ледяные мурашки.

Затем внешность Сони начала меняться. Соня не превратилась в волка, но и человеческие черты в ней стали расплываться. Она изогнулась и наклонилась вперед, как будто ее мышцы вдруг стали тяжелее, чем мог вынести человеческий скелет. Кисти превратились в лапы с похожими на изогнутые ножи ужасными пятисантиметровыми когтями, а запястья и руки до локтя покрылись густым черным мехом. Уши стали такими же, как у волка, — остроконечными, стоящими торчком. Они периодически поворачивались то вперед, то назад, словно независимые друг от друга маленькие радары. В Сониных глазах, ставших абсолютно черными, теперь светилось что-то злобное, кровожадное и первобытное. Во рту сверкнули смертоносные клыки. Лицо Сони пока не изменилось, однако оно теперь было, пожалуй, самым ужасным в ее облике. Оно… перекашивалось и дергалось, как будто под кожей копошилось что-то темное и бесформенное, пытающееся выбраться наружу.

Уайт выстрелил еще раз, но он был настолько поражен происходящим с Соней, что промахнулся. Пуля пробила в стене прямо над головой Сони дырку размером с кулак. Прежде чем Уайт успел выстрелить в третий раз, Барков был уже на ногах.

Предыдущее столкновение с Соней кое-чему его научило. Она была на две головы ниже его и весила, наверное, в два раза меньше, но Барков не попытался схватить ее, что, вполне возможно, закончилось бы для него смертью. Вместо этого он, изловчившись, отработанным до совершенства приемом карате нанес ей удар ногой по лицу.

Таким ударом любому обычному человеку свернуло бы, наверное, шею. Однако то существо, которое теперь находилось перед русским, даже не ощутило боли. Тем не менее этот мощный удар отбросил Соню назад, и она, вылетев из комнаты, упала на перила лестницы. Барков с воинственным криком бросился вслед за Соней и, подпрыгнув, нанес ей еще один мощный удар ногой.

Тело девушки-оборотня выдержало этот удар, а вот перила лестницы, в которые она уперлась спиной, — нет. Они с треском развалились на части и полетели вниз.

Барков свалился на пол, вскрикнул от боли и схватился рукой за плечо. Соня, как при замедленной съемке, резко отклонившись назад, так отчаянно махая руками, что со стороны это могло показаться даже смешным, попыталась за что-нибудь ухватиться. Однако хвататься было не за что, а потому она — молча и с выражением безграничного изумления на лице — рухнула вниз, в охваченную огнем комнату.

Едва лишь послышался глухой удар от ее падения, Штефан и Уайт тут же бросились к лестнице.

С первого этажа на них дохнуло просто невообразимым жаром, а пламя было таким ярким, что Штефан, взглянув на него, едва не ослеп. Уайт сдавленно и хрипло вскрикнул от боли. Очевидно он, попытавшись вдохнуть горячий воздух, тут же обжег себе горло. Барков, поднимаясь на ноги, мучительно стонал. Однако все трое поспешно приблизились к разломанным перилам лестницы и посмотрели вниз.

Там они увидели настоящий ад — прямо как у Данте.

Вся комната была охвачена пламенем. Жар был таким сильным, что металлические оконные рамы начали плавиться. Штефан почувствовал, что у него на коже лица тут же вздулись пузыри, а брови и волосы вот-вот могли загореться. Барков и Уайт, прикрывая лица руками, все же пытались разглядеть, что происходит внизу.

А там в пылающем адском огне металась тень. Девушка-оборотень горела. Ее тело было охвачено ослепительно-яркими языками пламени, которые причиняли ей нестерпимую боль. Она кричала нечеловечески пронзительным голосом и металась в агонии, тщетно пытаясь найти выход из того ада, в котором оказалась. При этом с ее телом непрерывно происходили жуткие метаморфозы: она превращалась то в человека, то в большого четвероногого зверя с плоским черепом, то в какое-то бесформенное существо — очевидно это было нечто среднее между предыдущим и последующим образом. Затем, буквально на секунду, Соня трансформировалась в классического оборотня — коренастое волосатое создание с когтями и хвостом, массивным черепом и вытянутой мордой с жуткими клыками. Еще секунда — и ее тело начало быстро плавиться. Даже ее фантастической способности к регенерации было уже недостаточно для того, чтобы своевременно заменять поврежденную плоть новой. Еще несколько секунд — и Соня сдалась. Она опустилась на колени, запрокинула голову и издала протяжный вой, в котором было столько муки, что у Штефана сжалось сердце. Хотя Соня была оборотнем и смертельным врагом Штефана, вряд ли хоть какое-либо существо в мире заслуживало такие невыносимые муки.

— Уайт! — крикнул Штефан.

Американец понял, что от него требовалось. Ослепленный ярким огнем, он все же сумел тщательно прицелиться и нажать на спусковой крючок.

Пуля попала умирающей девушке-оборотню прямо в лоб, она упала, и ее поглотил огонь.

Эпилог

За прошедшие три с половиной недели ничего не изменилось, как будто для этого дома, возвышавшегося над долиной, словно огромное ласточкино гнездо, не существовало такого понятия, как время. Штефан подумал, что в определенном смысле так оно, наверное, и было. Это здание на горной вершине возле Волчьего Сердца было построено людьми, но не для людей.

Штефан отчетливо ощущал, что здесь когда-то были Уайт, Ребекка, он сам и, конечно же, русские. А еще он чувствовал насильственную смерть Баркова, как будто он погиб не три с половиной недели, а всего лишь несколько минут назад. Кроме того, Штефан почувствовал, что с момента смерти главаря наемников сюда не входил ни один человек и что до русских здесь не было людей, потому что этот дом предназначался для жителей долины, которые иногда принимали человеческий образ, но отнюдь не были людьми.

Да, здесь совершенно ничего не изменилось с тех пор, как они с Ребеккой и Уайтом выбрались из этой комнаты через дыру в полу. На крышке стола виднелись темные пятна — засохшая кровь Баркова, которую никто так и не вытер.

Штефан услышал шаги — к дому приближались несколько человек. Он повернулся, перепрыгнул через дыру в полу и подошел к окну.

А вот вид из окна стал теперь другим. За последние три с половиной недели снег в основном растаял. Только в отдельных местах на земле виднелись белые пятна, да кое-где в щелях скал поблескивали льдинки. Долина казалась сказочной и величественной. Луна окутала деревья серебристым светом, в котором почти полностью растворились все краски леса. В этом свете чувствовалось что-то неизведанное и манящее.

Штефан закрыл глаза и собрал свою волю в кулак. Ему было очень трудно противостоять воздействию лунного света: волк внутри него все ощутимее давал о себе знать, напоминая Штефану о соглашении, которое они заключили.

«Скоро, — подумал Штефан. — Очень скоро».

Шаги направлявшихся к дому людей раздавались уже совсем близко. Штефан отступил на шаг от окна, бросил еще один взгляд на уходивший вниз каменистый склон и повернулся к двери. Три бронемашины русских стояли с выключенными фарами прямо перед домом. Темнота и маскировочная окраска делали их невидимыми для человеческого глаза. Обычным людям они показались бы тенями, абсолютно не выделявшимися на фоне скал. Однако Штефан уже давно не полагался на человеческое зрение. Благодаря своим сверхвосприимчивым органам чувств он видел бронемашины так же четко, как ярким солнечным днем. Стволы их пушек и пулеметов были угрожающе направлены в сторону Волчьего Сердца. Штефан почувствовал напряжение, которое исходило от людей, сидевших в этих бронированных монстрах. Они наблюдали за долиной через свои инфракрасные приборы ночного видения и были готовы открыть огонь при малейшей опасности.

Отряд наемников заметно уменьшился с того дня, как Штефан видел его в последний раз. Уайт оказался прав: стоило только устранить главаря — и банда тут же начала распадаться. С сыном Баркова теперь осталась лишь горстка людей, кто чем-то лично был обязан Баркову-старшему, и те, кто просто не знал, куда податься. Однако огневая мощь отряда ничуть не пострадала: дезертиры оставили здесь практически все свое оружие, включая и крупнокалиберное.

Штефан направился к двери. Когда до нее оставалось сделать всего два шага, дверь распахнулась и в комнату вошли Уайт, Барков и Матт. Все трое были одеты в камуфляжную форму и сапоги, а у Баркова, кроме того, на голове красовался шлем со встроенным переговорным устройством, микрофон которого, закрепленный на тонком жестком проводе, торчал у него перед губами. Несмотря на воинское снаряжение, эти трое имели довольно комический вид: у каждого из них одна рука висела на перевязи.

Барков, лицо которого словно окаменело, прошел мимо Штефана и посмотрел на стол — на темные пятна засохшей крови своего отца. Затем, вздрогнув, он подошел к окну и стал смотреть на долину.

— Пора, — произнес он.

Штефан покачал головой, хотя русский стоял к нему спиной и не мог его видеть.

— Еще слишком рано, — отозвался Штефан. — Подождите, пока не взойдет солнце. В такой темноте ваши люди будут обречены, поверьте мне.

Барков засмеялся, хотя смех был явно невеселым. Он, не поворачиваясь, снисходительно посмотрел через отражение в стекле на Штефана.

— Вы недооцениваете нас, Штефан, — проговорил он с сильным русским акцентом. — Чудища там, внизу, совершили такую же ошибку.

Уайт пренебрежительно фыркнул.

— Если мне не изменяет память, — сказал он, — эти чудища с разгромным счетом выиграли у вас предыдущий раунд.

Барков две-три секунды ничего не отвечал, и Штефан уже начал сомневаться, что тот услышал слова американца. Затем русский медленно обернулся и посмотрел на Уайта. По его взгляду Штефан окончательно убедился в том, о чем уже давно догадывался: Барков намеревался убить и Уайта, и Матта, и его, Штефана. Он с самого начала не собирался оставлять их в живых.

— Тогда мы не знали, с кем имеем дело, — холодно ответил русский. — Теперь знаем. — Он посмотрел на часы. — Пора. Не выходите из дома, пока мы не вернемся. Я дал команду стрелкам открывать огонь по всему, что шевелится. Они редко промахиваются.

— Мы будем находиться здесь, — пообещал Штефан. — А вы стреляйте им обязательно в голову. Или сжигайте их.

— Мы будем делать и то, и другое, — сказал Барков.

Он шлепнул ладонью по огнемету, висевшему у него через плечо вместо автомата. Затем он включил переговорное устройство в своем шлеме, произнес в микрофон несколько слов по-русски и стремительно вышел из комнаты. Дверь за собой он не закрыл.

Штефан снова подошел к окну и посмотрел вниз. Прошло несколько секунд, и в его поле зрения появилась первая из бронемашин Баркова.

Он смотрел вслед бронемашинам и людям, одетым в камуфляжную форму, вооруженным огнеметами и автоматами с инфракрасными приборами ночного видения, пока они не исчезли в лесу. Он насчитал восемнадцать бойцов включая самого Баркова. А еще шестеро находились в бронемашинах и трое остались в лагере. Вот и все, что было в распоряжении сына погибшего главаря наемников. Штефан чувствовал, что трое оставшихся в лагере русских уже мертвы, а люди, едущие в бронемашинах и идущие вслед за ними, умрут в ближайшее время. Штефан ощущал, как смерть подкрадывается к ним.

Ему никого из них не было жаль — все эти люди были убийцами, на их совести было множество чужих жизней. А если кто-то из этих наемников и не убивал, то это все равно уже не имело никакого значения: если Штефан благодаря этой истории что-то и усвоил, так это то, что жизнь одного человека ничего не стоит, да и не только человека, а вообще любого существа. По-настоящему важным было лишь сохранение рода. Все остальное не имело смысла.

Когда в долине прогремел первый выстрел, Штефан увидел в зеркале, что Матт вытащил свой пистолет и направил ему в спину. Не поворачивая головы, Штефан сказал совершенно спокойно:

— Прежде чем Матт меня пристрелит, ответьте мне на один вопрос, Уайт. Нет, на два вопроса.

Затем он медленно повернулся. Матт растерянно посмотрел на Уайта, и тот жестом велел ему подождать.

— Как давно вы об этом догадались? — спросил Уайт.

— О том, что вы собираетесь меня убить? — Штефан пожал плечами. — Не очень давно. В тот вечер в доме Роберта. Матт уж слишком хорошо знал, как нужно убивать этих зверей. А еще он не стал убивать Еву. Думаю, он не сделал этого, чтобы Соня и ее брат чуть настойчивее налегали на нас, да?

Уайт кивнул.

— Вы меня напугали, Штефан. Вы едва не породнились с ними. Этого я допустить не мог.

— А кто вам сказал, что это не произошло?

— После того как они убили вашу жену? — Уайт засмеялся. — Вряд ли. Это и был ваш вопрос?

— Нет. — Штефан указал на Матта. — Зачем он напал в больнице на женщину? На служащую из Управления по делам молодежи? Она вообще не имела никакого отношения ко всей этой истории.

— Случайность. Я сожалею об этом, — холодно сказал Уайт. — Я не соврал, когда сказал вам, что поручил Матту обеспечить вашу безопасность. Я хотел вам помочь, Штефан. Матт должен был лишь слегка припугнуть ту женщину. К сожалению, она стала отчаянно сопротивляться и ему пришлось ударить ее сильнее, чем следовало бы. В общем, это была всего лишь досадная случайность. Хотя мне эту женщину не очень и жаль — такие люди, как она, абсолютно не нужны обществу. От них больше вреда, чем пользы.

— И избавляете общество от них вы, да?

Уайт пожал плечами.

— Кто-то ведь должен делать грязную работу.

— Такую, как здесь? — Штефан кивнул в сторону окна. — Вы ведь задумали сделать это с самого начала. Я угадал?

— Когда-то давным-давно я уже приезжал сюда, — сказал Уайт. Его лицо омрачилось, как будто он вспомнил об очень старой, незаживающей душевной ране. — Почти двадцать лет назад. Тогда я был примерно таким же, как вы, Штефан: молодым, наивным, полным надежд. Я был твердо убежден, что смогу перевернуть мир. А еще я тогда только-только женился. Мы с женой в свой медовый месяц путешествовали по Европе, в том числе по Балканам. Нам, видите ли, это казалось забавным. Мы посетили замок Дракулы, колесили в экипаже по Трансильвании, а по вечерам слушали жуткие истории про оборотней и вампиров. Это было необычайно интересно. Приятнейшее времяпрепровождение! — Голос Уайта стал звучать тише. — А затем мы приехали сюда.

Штефану стало жаль американца. Он вполне мог понять, что тогда испытал Уайт. Возможно, рана в его душе до сих была очень болезненной. Ненависть и любовь — это чувства, которые могут уравновесить чаши весов, если их положить с разных сторон. Однако ненависть, по-видимому, долговечнее любви, ибо в ее костер не нужно подбрасывать дров.

— Они ее убили, — предположил Штефан.

— Ее и всех, кто с нами был, — ответил Уайт. — Девять человек. Мне одному удалось выжить. И я поклялся, что когда-нибудь вернусь сюда и уничтожу это отродье.

— Почему? — спросил Штефан. — Они ведь никому не хотели зла. Они просто пытались жить своей жизнью. Это мы вторглись в их мир — или вы об этом забыли? Мы первыми начали их убивать.

Блеск в глазах Уайта подсказал Штефану, что именно так оно и было — тогда, двадцать лет назад.

— Потому что так надо было поступить! — закричал Уайт. — Потому что… потому что эти твари не имеют права на жизнь! Во всяком случае на жизнь в этом мире! — Он вытащил руку с протезом из перевязи и начал ею жестикулировать. — Они ужасные! Они убивают и калечат, потому что это доставляет им удовольствие! Они… они противоестественные!

— И поэтому вы объявили им войну, — вздохнул Штефан. — Это сумасшествие, Уайт, неужели вы это не понимаете?

Из долины послышались выстрелы, а затем мелькнула огненная струя и раздался пронзительный визг: огнеметы, похоже, поразили первую жертву. Через секунду послышался предсмертный человеческий крик, и Уайт радостно засмеялся.

— Может, это и сумасшествие, но мой план сработал, — сказал он. — Слышите? Они уничтожают друг друга! Мне искренне жаль, что пришлось втянуть в эту историю и вас, и вашу жену. Я этого не хотел. Я думал, что смогу натравить отряд Баркова на этих чудовищ каким-нибудь другим способом.

— Сотрудник ЦРУ, использующий отряд русских наемников? — Штефан покачал головой. — Это абсурд.

— По-вашему, я должен был попросить свое начальство, чтобы мне выделили роту диверсантов для уничтожения оборотней? — Уайт фыркнул. — Что вам в моем плане не нравится? Он ведь сработал! Это и был ваш второй вопрос?

— Нет, — произнес Штефан. Матт опустил пистолет, но все это время внимательно наблюдал за Штефаном. Из долины по-прежнему доносились выстрелы и крики, и все чаще в предрассветных сумерках мелькала огненная струя. — Почему с вами не произошло никаких изменений, Уайт? Из всех нас они покусали вас больше всего.

— Я уже двадцать лет веду с ними борьбу, — ответил Уайт. — Я уничтожил сотни из них во многих местах. И я знаю о них больше, чем вы можете себе представить. Проходит некоторое время, прежде чем человек после их укуса начинает меняться. Это, знаете ли, как рана от укуса змеи: если ее достаточно быстро обработать и не допустить, чтобы яд распространился с кровью по телу, тогда действие яда можно нейтрализовать. Я соответствующим образом проинструктировал санитаров в том вертолете.

— Это означает, что вы вполне могли спасти меня и Ребекку, — сказал Штефан.

Уайт молчал.

— Но тогда у вас не было бы приманки, — продолжил Штефан. — И вы называете их чудовищами?

— Эта история стара как мир, — холодно проговорил Уайт. — В конце всегда побеждает сильнейший. И победил я.

— Тогда остается сделать всего лишь одну вещь, — пробормотал Штефан.

Матт ухмыльнулся, поднял пистолет и прицелился Штефану в лоб.

— Гуд-бай, человек-волк!

Прогремел выстрел. Матт все еще ухмылялся, но на его лбу появился третий — ярко-красный — глаз, из которого на лицо Матта вытекла одна-единственная кровавая слеза. Когда она докатилась до уголка его губ, ухмылка американца потухла. Он выронил пистолет, шагнул вперед и затем как подкошенный рухнул на пол. В нескольких шагах позади него стоял Дорн и целился Уайту в лицо из пистолета, из которого только что застрелил Матта.

Уайт впился взглядом в Дорна, и Штефан увидел по выражению его лица, что Уайту пришла в голову какая-то мысль, которая необычайно поразила его. Казалось, он вспомнил о чем-то таком, что когда-то видел, но не обратил на это внимания, и лишь теперь до него дошло, настолько важным было то, что он тогда видел: Дорн, лежащий на полу в разгромленном доме Роберта, и огромный черный волк, склонившийся над ним и лишь коснувшийся зубами его шеи.

Раздался топот лап, и в дверях появились два волка: огромная самка с коричневой шерстью и черный как ночь волчонок. Они медленно подошли к Штефану и расположились справа и слева от него.

— Вы правы, — сказал Штефан. — Ваш план действительно сработал. Барков и волки уничтожат друг друга. Причем неважно, кто из них победит: проигравшие будут уничтожены, а из победивших в живых останутся лишь единицы.

— И те, кто выживет, не сможет оказать вам серьезного сопротивления, — сказал Уайт.

Штефан кивнул.

— Именно так. Мы все равно не смогли бы с ними ужиться. В Волчьем Сердце есть место только для одной стаи.

Он подал знак Ребекке и волчонку. Когда они начали рвать Уайта на куски, Штефан услышал, как застонал Дорн. Пистолет выпал из его рук, и он начал стонать еще громче. Штефан не удивился: превращение в волка было довольно болезненной процедурой. Кроме того, Дорн, по-видимому, очень боялся новых, совершенно незнакомых ему ощущений.

Затем наступил черед Штефана.

Боль была просто ужасной, но Штефан не испытывал страха. Да и чего было бояться? Его ждал абсолютно новый, неизведанный мир, полный открытий и интереснейших приключений.

Где-то внизу, в долине, умирали волки. Отчаянная схватка еще не завершилась, но наверху, в доме, стоящем на горной вершине, уже зародилось ядро новой стаи. Две самки и два самца. Не так уж много, но вполне достаточно для того, чтобы положить начало новому роду.

Их ждало прекрасное будущее. Волк, который когда-то был Штефаном, запрокинул голову и издал протяжный вой. Пришло время охоты.