— Хорошо, — говорю я.

Это риск, на который стоит пойти.



13.10. 17 августа 1984 года



Мы все еще едем. В машине жарко и душно, хотя окна открыты. Пекло такое, что кожа потеет, а голова кружится. И хочется выместить на ком-то злость.

Майкл ерзает на заднем сиденье. Кажется, он думает, что это смешно — пинать меня. Не сильно, но достаточно, чтобы оставлять пыльные отметины на платье.

— Перестань, — говорю я, отодвигаясь так далеко, насколько позволяет пристегнутый ремень безопасности. В другое время я не обратила бы внимания, но сейчас хочу выглядеть хорошо ради Питера.

С тех пор как из его еженедельных писем я узнала, что он тоже придет на прием, — я считала дни до встречи. Другие девочки в школе будут ждать рассказов, как все прошло. Если мы не увидимся, придется придумывать, иначе они снова перестанут со мной дружить.

— Эй вы там, сзади, прекратите ссориться! — ворчит мачеха.

— Я тут ни при чем, — возражаю я. — Майкл пинал меня ногами.

— Я не пинал, — гундит он. — Я просто играл!

— Но… — заикаюсь было я.

— Я знала, что плохая идея — вернуть тебя домой на остаток каникул, — шипит Шейла. — Наверно, нам не стоит брать тебя во Францию на следующей неделе.

— Прошу, Элли, — говорит отец, глядя на меня в зеркало умоляющими глазами. — Давай просто спокойно доедем.

Это несправедливо. Я хочу, чтобы она просто исчезла. Убралась из нашей жизни. Навеки. И прямо сейчас какая-то часть меня желает, чтобы Майкл исчез вместе с ней.

Глава 31

Элли

Дни в Хайбридже сливались с ночами или, наоборот, ночи с днями? Я не могла сказать наверняка. Но когда однажды в сопровождении сотрудницы я вышла на то, что называлось «положенным утренним моционом», заметила, что иней исчез и в лесу, куда нас водили на прогулку, показались первоцветы. Это были любимые цветы моей мамы, наряду с незабудками. Мне нравилось гулять, потому что там не было ни тротуаров, ни трещин.

Иногда у нас случались «дни открытых дверей», когда родные могли нас навещать. Я всегда стояла под дверью своей комнаты, в надежде, что меня вызовут. Но отец так и не приехал. Что и неудивительно. (Тут, в тюрьме, у нас тоже бывают открытые семейные дни. И точно так же, как в Хайбридже, никто из моих «любимых» никогда не появляется.)

У Энжи, моей соседки по комнате, всегда бывали посетители. Однажды ночью она склонилась надо мной.

— Мой брат кое-что пронес, — прошептала она. — Он сказал, что это помогает забыться. — Она вложила мне в ладонь маленькую таблетку. — Держи. У меня еще есть. Это пилюли счастья.

Я не считала, что заслуживаю счастья, но все равно проглотила.

— Спасибо, — сказала я. Я по-прежнему не могла произнести больше одного слова за раз.

Сперва я лежала в темноте, ничего не чувствуя, но затем комната наполнилась красными, синими, желтыми и зелеными сполохами. Я ощутила легкость в голове и поняла, что танцую вокруг. Ничто больше не имело значения. И даже…

— Что тут происходит?

Будто сквозь туман я слышала голос. Я хотела сказать ему, чтобы он убирался прочь и не мешал мне веселиться. Я не ощущала такой легкости и беззаботности с тех пор, как была малым ребенком и мы вместе с мамой собирали цветы.

Затем я почувствовала, как чьи-то руки укладывают меня в постель. Когда я проснулась, Корнелиус сказал, что я не виновата. Энжи исчезла.

— Но ты никогда больше не должна принимать никаких таблеток, кроме тех, которые даем мы, — предупредил он. — Иначе они ухудшат твое состояние. Поняла?

Не совсем. Но я сделала вид, что поняла. Так казалось проще.

Однажды утром, когда часы на башне пробили восемь и в окно лился солнечный свет, Корнелиус вошел в мою комнату вместе с женщиной, которую я прежде не видела.

— Это Джулия, — представил он ее. — Наш новый инструктор по ремеслам.

Я никогда раньше не встречала никого с такими прекрасными длинными рыжими волосами. Я прикоснулась к своим, которые обрезала сама кухонными ножницами Шейлы после происшествия. Теперь они немного отросли. Но у меня не должно быть красивых волос. Я не заслуживала.

— Привет, Элли, — весело сказала она. — Рада познакомиться. Ты любишь готовить?

Я вспомнила кексы «баттерфляй», которые пекла Шейла после смерти мамы, еще до того, как стала моей мачехой. Она дурила мне ими голову, прикидываясь доброй. Она была мразью. Но она все равно не заслужила того, что я с ней сделала.

— Нет, — ответила я.

— А вязать или шить?

У меня мелькнуло воспоминание, как мама вязала каждый вечер, когда я была совсем маленькой. В те дни, когда она еще не заболела. После ее смерти я нашла в спальне кучу распашонок. Они предназначались, как пояснил мне отец, для моих братьев и сестер, которые так и не появились.

— Нет, — сказала я.

Джулия сияла, словно ждала такого ответа.

— Тогда, может, искусства или ремесла? Я знаю, что тебе нравятся римские виллы.

Почему эти люди постоянно твердят мне, что знают, что мне нравится, а что нет?

— Я подумала, что мы могли бы изготовить мозаику.

— Нет, — почти ответила я. Но осеклась, вспомнив мозаичную стену, которую отец показывал мне много лет назад. «Как они это делали, папа?» — спросила тогда я. «Для этого требуется настоящий навык, — ответил он. — Нужно очень аккуратно складывать вместе все маленькие кусочки».

— Ну что, займемся? — спросила Джулия.

Я все еще хотела сказать «нет», но воспоминание об отце не позволило этого сделать.

— Да, — сами ответили мои губы. — Хорошо.

Я была очарована яркими цветными кусочками, которые Джулия дала мне наклеивать на бумажный шаблон.

— Превосходно. — Она наклонилась ближе. — Хочешь, поговорим о саде, Элли?

Зелень. Деревья. Солнечный свет. Тени на лужайке. Оранжевые и розовые розы. Бокалы со сверкающими пузырьками. Теплая рука. Майкл.

— Не-е-е-т, — простонала я.

Затем я разодрала цветную картинку, как до этого рвала римские виллы и все прочее, подсунутое мне Корнелиусом.

Но на этот раз обрывки продолжали возвращаться. Званый обед. Нам обязательно идти?

Я подбежала к стене и стала биться головой, чтобы вышибить оттуда голос отца.

Завыла сирена. В мою дверь ворвались трое мужчин в белых халатах.

Потом я услышала, как кто-то выкрикнул три слова. Вернее — три буквы. Я слышала их раньше, но не знала, что они означают.

Э. К. Т.

Глава 32

Джо

Мне кажется, что я умерла и очутилась в раю! Здесь огромная кровать с мягким голубым покрывалом и множеством подушечек и подушек. Я не могу удержаться, запрыгиваю на нее и скачу, как ребенок. Желудок больше не ноет. Я чувствую себя другой женщиной.

С другой стороны у окна стоит кровать поменьше. («Вы уверены, что вам удобно будет в одной комнате? — спросила Мэри-Лу. — В отеле остались только семейные номера, но вы сможете взять туда и собаку».)

— Тут собственная ванная, — говорит Тим, запрыгивая под выключенный душ и обратно, не снимая ботинок. — Смотри! Она такая большая, что здесь жить можно!

Я обхожу комнату, пробегая пальцами по каждому предмету шикарной обстановки, начиная с дивана и заканчивая DVD-плеером. Есть даже ваза с фруктами.

— Я чувствую себя королевой! — замечаю я, очищая апельсин.

Парень шлепает меня по ладони:

— Неплохо, правда?

Лакки прыгает вокруг, гавкая от возбуждения.

Раздается стук в дверь. Это Мэри-Лу.

— Это вам может пригодиться. — Она протягивает мне две дорожные сумки.

— Спасибо! — Я с жадностью хватаю их. Сумки очень полезны, когда живешь на улице. Туда можно сложить множество необходимых вещей.

Но они не пустые. Я вытряхиваю оттуда две пары черных спортивных штанов и бирюзовую флисовую куртку. Внутри бирки со словами: «Одежда для комфортного отдыха». Все очень стильное, а самое главное — теплое. Еще там есть носки, утепленный жилет, черные колготки и простые белые трусы.

— Надеюсь, я угадала ваши размеры, — говорит Мэри-Лу. Ее лицо снова сияет. Я помню, как моя давняя подруга говорила, что есть люди, которые любят дарить. — Там на дне еще есть берет. Чтобы держать голову в тепле.

С тех пор как я в последний раз брила голову, волосы отрасли колючим «ежиком». Но от непогоды они все равно не защищают, а прежнюю свою шапочку я потеряла, когда убегала от бывших приятелей Тима.

Затем она вкладывает мне в руку конверт.

— Я хочу, чтобы вы взяли это сейчас, на случай, если мы съедем до того, как вы проснетесь. Нам надо отправиться пораньше, чтобы успеть на рейс. Но вы спите, если хотите. Номер оплачен как минимум до десяти.

Я так ошеломлена, что вспоминаю о словах благодарности, только когда она уходит.

— Только взгляни на это! — говорю я Тиму.

Но он сидит на диване, поставив ноги в грязных кроссовках на узорчатый голубой ковер, и поигрывает пультом дистанционного управления. На экране мультфильм.

— Я всегда смотрел это, когда был маленьким, — мечтательно говорит он.

Я вспоминаю, что где-то живет женщина, которая не может ни спать, ни есть, потому что не знает, где ее сын.

— Тебе никогда не приходило в голову связаться с мамой и сообщить ей, что с тобой все в порядке? — спрашиваю я.

— И чтобы ее мужик снова меня избил?

— Может, она его уже прогнала.

— Спорим, что нет?

— А как насчет того, чтобы попытаться найти отца?

Тим с отвращением сплевывает на красивый ковер.

— Он нас бросил еще до моего рождения.

— Должно быть, тебе пришлось нелегко.

— Ничего, я привычный.

Почему все так — даже если наши родственники поганцы, мы все равно нуждаемся в чувстве принадлежности к семье?

Я иду в ванную, взяв с собой новую одежду. В трейлере у нас не было чистых вещей, чтобы переодеться, так что мы просто спали в том, в чем ходили. А сейчас, в этом шикарном гостиничном номере, между нами возникла неловкость, которой раньше не было.

Но все равно это удивительно прекрасно, думаю я, лежа в горячей воде и шевеля пальцами ног. Затем, просто чтобы посмотреть, что произойдет, я поворачиваю рычаг между кранами. Внезапно поток воды хлещет из огромного душа надо мной. Она ледяная.

Я испускаю вопль.

— Ты в порядке? — кричит Тим.

Но я уже нашла положение, в котором вода горячая.

— Все путем! — кричу я в ответ. Вода попадает в рот, и я понимаю, что хохочу, потому что все это чертовски забавно. Кто бы мог подумать, что мы окажемся в таком дворце? Здесь есть даже фен на стене — не то чтобы он был мне нужен — и великолепное огромное зеркало. На полочке сбоку тюбик зубной пасты и пакетик с новой зубной щеткой. Я так давно не чистила зубы, что привыкла к своему собачьему дыханию — хотя и заметила, как американка отступала на шаг, когда подходила слишком близко. Паста свежая и мятная, приятная на вкус.

— Твоя очередь, — говорю я, выходя.

Тим по-прежнему смотрит мультики, валяясь на диване с Лакки, который уютно устроился в его объятиях.

— Мне и так нормально.

Кажется, он все еще злится на меня.

— Неужели ты не хочешь помыться?

— А смысл? Все равно снова испачкаемся.

Я разглядываю свои чистые ногти.

— Почувствуешь себя лучше.

— Привыкаешь к шикарной жизни, да?

— Возможно. Почему бы тебе все-таки не надеть новую одежду?

— Потому что вещи, которые она купила, мне малы. Мне кроссовки нужны.

Нам обоим нужны. Мои ноги до сих пор шершавые и натертые от износившихся подошв. Я нахожу картонку с гостиничным меню для заказа в номер, и малюсенькими ножницами из швейного набора, найденного на столе, вырезаю из нее две стельки. Затем запихиваю их в свою обувь. Не ахти что, но на какое-то время сойдет.

Я ложусь в кровать, оставив Тима смотреть телевизор. Он не сводит глаз с экрана, будто находится не здесь. Я тоже в другом мире. Матрас такой мягкий, что я в нем утопаю. Не могу вспомнить, когда в последний раз спала на подушке. Я вырубаюсь мгновенно.

Просыпаюсь будто от толчка. В номере темно, если не считать света от бормочущего телевизора. Но есть и другой звук.

Это Тим.

— Мама, мама. — Он снова разговаривает во сне и плачет.

Лакки тихонько поскуливает и облизывает его лицо.

Я встаю и приседаю рядом с Тимом.

— Все хорошо, — говорю я, поглаживая его руку.

Кажется, это его успокаивает. Вскрики превращаются в тихие всхлипывания. Затем в ровное дыхание. Я смотрю на его лицо, которое выглядит еще моложе во время сна, и осторожно убираю прядь волос с его глаза. Словно я действительно его мама. От этого я чувствую себя счастливой и грустной одновременно.

Потом на цыпочках возвращаюсь в свою постель. Но не могу уснуть. В конце концов я сажусь на кровати, и всякие мысли проносятся в голове. Половина из них даже не имеет смысла.

Я встаю. Хочется еще раз принять душ — когда я снова буду в такой ванной? Наверно, никогда. Но боюсь разбудить мальчишку. Я поглаживаю пальцами пушистые белые полотенца. Они слишком большие, чтобы вынести их с собой в полиэтиленовом пакете, но можно стащить несколько кусочков этого прекрасного мыла. Затем я надеваю новую одежду, а старую бросаю кучей в углу.

В ящике комода под зеркалом лежит узорчатая гостиничная бумага. Я пишу две записки крупными печатными буквами. Бросаю последний взгляд на Тима, свернувшегося в постели, теперь уже спокойного. Лакки спит, устроив голову на сгибе его руки. Первую записку я оставляю на полу рядом с ними, чтобы Тим увидел ее, когда встанет. Я ловлю себя на том, что посылаю им воздушный поцелуй. Наверно, стала слишком мягкосердечной с возрастом.

Я тихо закрываю за собой дверь нашей спальни. Затем на цыпочках иду по коридору туда, где спят американцы, и подсовываю им под дверь вторую записку.

Чувствуя себя дерьмово, я спускаюсь вниз. Там стойка администратора — такая блестящая, словно кто-то полирует ее каждый день, — и за ней молодая девушка с каштановыми волосами, стянутыми в пышный «конский хвост». Наверно, из-за того, что теперь я чистая и в новой одежде, она не стреляет в меня взглядом «тебе здесь не место», которым нас наградил парень за этой стойкой вчера, когда мы только прибыли.

Я выхожу на улицу. Здесь ветрено. Дрожа, я иду к телефонной будке, которую видела вчера по дороге в отель.

— Полицию, пожалуйста, — говорю я измененным голосом. — Я звоню, чтобы сообщить о мальчике, сбежавшем из дома. Он называет себя Тимом, но я не думаю, что это его настоящее имя. Я знаю, где он.



13.23. 17 августа 1984 года



Мы почти на месте.

Мачеха дает мне последние указания.

— Не думай, что ты гостья, — пренебрежительно фыркает она. — Тебя взяли только присматривать за Майклом. Когда мы приедем, выведи его из машины и не спускай с него глаз, пока мы с твоим отцом будем беседовать с друзьями.

Обычно я не возражала. Я любила присматривать за братом. Но жизнь вдали от дома изменила мою точку зрения на отношения с мачехой. Она не только груба со мной, но и использует меня как бесплатную прислугу. И поведение Майкла в машине тоже расстроило меня.

Все было хорошо, только когда мы с папой жили вдвоем.

Глава 33

Элли

Из окна своей камеры я вижу, как подъезжает большой белый фургон. Он вкатывается во двор внизу. Вооруженные охранники в форме выводят женщину. Она молодая, одетая в бежевые брюки и нарядную куртку, и это наводит на мысль, что нашу новую «обитательницу» привезли сюда прямо из зала суда. Она выглядит растерянно, как будто ее ведут на виселицу, — как и я, когда только прибыла. Примерно то же происходило со мной и в Хайбридже.

Сейчас к ЭКТ [10] относятся неодобрительно, и даже тогда многие профессионалы уже перестали ее использовать. Но Хайбридж — частное учреждение, и люди, которые им управляли, сами себе писали законы.

Меня привели в другую часть санблока. Она напоминала операционную, точно такую же, как в «Ангелах», которых мы часто смотрели по телевизору с бабушкой Гринуэй еще до того, как родился Майкл и все изменилось. На стенах вокруг не было никаких картин. Яркий свет слепил. Я лежала на приподнятой кровати. Там присутствовал человек в белом халате, который назвался анестезиологом, а также Корнелиус. Одна из медсестер держала меня за левую руку. Другая за правую. Мою грудь опоясывали удерживающие ремни. Я чувствовала на голове что-то похожее на шлем. Никак не могла до него дотянуться.

— Начинаем обратный отсчет, — скомандовал Корнелиус. — Десять, девять, восемь…



Когда я открыла глаза, мне на минуту показалось, что я вернулась в свою прежнюю спальню с миленькими розово-голубыми занавесками в цветочек и лежу в кровати, на которой так любил прыгать Майкл.

— Элли? Ты слышишь?

Отец! Он пришел, чтобы разбудить меня и отправить в школу. А потом мы пойдем в парк. Майкл будет качаться на качелях. «Элли! Толкни меня! Еще! Выше, выше!»

Этот голос не похож на отцовский, поняла я. Он гораздо ниже. И он не может будить меня в школу, потому что я в школе-интернате, так? Может, в моем почтовом ящике окажется письмо от Питера и рисунок от Майкла с большим красным крестом для поцелуя внизу.

— Как ты себя чувствуешь, Элли?

Мужчина смотрел на меня сверху вниз. Его пронзительные синие глаза показались знакомыми, но я никак не могла вспомнить, кто он такой.

— Как меня зовут, Элли?

Я изо всех сил старалась, но на ум ничего не приходило. Из моего рта текла слюна. Было мокро и противно.

— Ты знаешь, где находишься?

Белые стены. Свет. Это не похоже на школу-интернат, в конце-то концов.

Внезапно я почувствовала тошноту. Меня сильно вырвало в чашу, которую кто-то держал передо мной. А затем я снова провалилась в сон.

Процедура повторялась несколько раз. Должно быть, в течение нескольких месяцев, потому что, когда мы начали, на деревьях были листья. Когда наконец завершили, они стояли голые. Но трудно сказать точно, потому что «лечение», как они это называли, затронуло кратковременную память. Я также очень уставала. Я уже не сопротивлялась, когда они говорили, что пришло время «очередного сеанса». Позволяла привязывать себя к кровати. У меня просто больше не осталось сил бороться.

Я даже снова начала есть, послушно открывая рот, когда медсестра кормила меня овсянкой с ложечки. «Хорошая девочка», — сказали они, когда я стала делать это самостоятельно. Вскоре одежда перестала висеть мешком, а щеки округлились.

Я также прекратила попытки себя поранить. Собственно, я не могла вспомнить, зачем раньше стремилась это сделать. Когда наступал день для посещения родственниками, я больше не билась головой о стену оттого, что ко мне никто не приходит. Напротив, с застывшей улыбкой помогала раздавать маленькие бисквитные пирожные. «Это так мило!» — восторгалась одна из матерей. От этого я чувствовала себя хорошо.

А затем я услышала, как она прошептала: «Кажется, я читала о ней. Это же та девочка, которая…»

Я не слышала конец фразы. Но это не имело значения. Я была счастлива здесь.

Еще одним приятным последствием ЭКТ являлось то, что меня перестали спрашивать, что же произошло в тот день. Я, по сути, уже сама ничего не помнила. Он превратился в черную дыру в сознании. Стерся, как я поступала с неудачными рисунками на уроках рисования, хотя учитель и говорил мне, что они хороши.

Была весна, когда я приступила к учебе по-настоящему. Нас, таких, оказалось немного. Не все были «в состоянии» достичь этой стадии.

— Ты очень хорошо потрудилась, — похвалил Корнелиус.

Я сидела недалеко от мальчика примерно моего возраста, который постоянно передавал мне записки. В них всегда были одни и те же четыре слова.

— Я хочу тебя трахнуть.

От них мне становилось не по себе. Кидало то в жар, то в холод. Что, если он проберется в мою комнату ночью? Наши двери запирали, но что, если он пролезет через окно?

Поэтому я показала одну записку Корнелиусу, и тот мальчик больше не появлялся на занятиях.

— Его перевели в другое место, — сказали мне.

Хорошо. Меньше всего я хотела бы забеременеть и нести ответственность за ребенка. Вдруг я нечаянно причиню ему вред? Хотя, заметьте, у меня не было месячных с момента происшествия, а единственное, что я помнила о размножении из школьных уроков, — что они необходимы для зачатия детей.



Дни бежали чередой. Трудно было следить за временем. Но я — по крайней мере, так говорили — делала успехи. Я больше не нуждалась в ЭКТ, по их словам. Вместо этого я принимала кучу разноцветных пилюль и посещала сеансы психотерапии. Я также старалась хорошо учиться и даже получила серебряную авторучку в качестве приза за то, что являлась «самым многообещающим» учеником.

Только приехав сюда, я могла бы использовать ее, чтобы себя поранить. Теперь же не могла дождаться, когда стану писать ею очередное сочинение. Учитель говорил, что я проявляю «исключительный талант», особенно по английскому языку. Очевидно, существовали особые условия, на которых университеты принимали «таких, как я». Мне просто надо было очень, очень усердно трудиться.

Корнелиус сказал, что нужно «подождать и посмотреть», как я справляюсь. Но Джулия проявляла больший оптимизм.

— Ты способна этого добиться, — сказала она. — Это твоя возможность начать все сначала.

Ее уверенность вызвала у меня возбужденный азарт. Пока все остальные смотрели телевизор в общей гостиной, я оставалась в своей комнате и занималась. Иногда во время занятий я чувствовала, что в голове всплывает небольшой фрагмент дня происшествия. Но я просто давала ему снова уплыть, как мне и советовали.

Я так хорошо справлялась, что меня перевели в другую часть здания. Здесь уже не было решеток на окнах. Я могла бы просто открыть их и убежать. Но не хотела. У нас также были так называемые «групповые сеансы», на которых мы рассказывали о своих чувствах.

— Я счастлива, — всегда говорила я, когда подходила моя очередь.

— Ты больше не хочешь делать себе больно?

Я хмурилась:

— Зачем?

На восемнадцатый день рождения мне разрешили повесить в комнате зеркало. Стекло больше не считалось для меня «опасным предметом». Теперь я выглядела похожей на себя прежнюю. Хорошо это или плохо? Я не знала.

Я стала ходить на занятия хоровым пением, хотя иногда мне приходилось только разевать рот, притворяясь, что пою, — любая строчка, содержащая слова «мать», «отец» или «брат», била как ножом по сердцу. Однако я не подавала виду, чтобы меня не заставили снова пройти курс лечения ЭКТ. Когда меня выпускали в город, я старалась скрыть от сопровождающего, что избегаю трещин на асфальте. Я погрузилась в учебу с головой и прошла три «уровня А» [11]. Я была первой в Хайбридже, кто так сделал.

Вскоре я паковала вещи. Собиралась поступить в университет, чтобы получить степень по английской литературе.

И встретить человека, который изменит мою жизнь.

Глава 34

Джо

На улице еще темень. Вчера вечером в пабе я слышала, как кто-то сказал, что скоро переводить часы.

Над головой кричит чайка. Я вздрагиваю от этого вопля. Другая сражается на тротуаре с коробкой из-под пиццы. Из клюва у нее торчит корочка, и птица торжествующе смотрит на меня. «Это мое!» — словно говорит она.

Хорошо, что я не голодная. После вчерашнего ужина желудок все еще спокоен. В моих пластиковых пакетах — по одному в каждой руке — тоже ощущается приятная тяжесть благодаря двум упаковкам шикарной туалетной бумаги, которые я прихватила с собой из гостиничного номера.

Я иду вдоль бухты, наблюдая, как рыбак готовит лодку. Он кивает мне, а затем возвращается к своему занятию. Я вспоминаю, как мы с Тимом весело плескались в море, и чувствую укол вины.

— Не раскисай, — говорю я себе. — Пошевеливайся.

Я оглядываюсь назад. Никого. Я осознаю, что, пока Тим находился со мной, — я не была так напугана, постоянно высматривая опасность. Но теперь прежние страхи возвращаются.

Теперь я иду по узенькой мощеной улочке. Высокие узкие дома выкрашены в голубой и в розовый. Что бы я только не отдала, чтобы жить в одном из них. Шторы задернуты. На некоторых окнах ставни, надежно запертые от таких, как я.

Я прохожу мимо лавки, торгующей картинами. Одна выставлена в витрине — на ней изображены дети, бегущие по пляжу и смеющиеся так, словно в мире нет никаких забот.

Я смотрю на цену. Две тысячи фунтов. Однако! Этот мир сошел с ума.

Я уже за околицей деревни, а дальше идет большая дорога с изъезженным асфальтом. Мимо с пугающей скоростью проносится машина. Этот ублюдок едва не задел меня! А я ведь могла сейчас по-прежнему сидеть в теплом и безопасном гостиничном номере, если бы решила остаться. Когда мне в последний раз так везло? Какой нужно быть идиоткой, чтобы от этого уйти?

Я вспоминаю о конверте. Вынимаю его и снова пересчитываю деньги.

Десять, двадцать, тридцать, сорок… пятьдесят фунтов. Там есть и приписка, которую я раньше не заметила, красивым почерком. «Надеюсь, это немного поможет».

У меня на глазах выступают слезы. «Какого черта ты плачешь, — думаю я про себя. — Это твой счастливый день». Я стараюсь подавить чувство вины.

Позади меня слышится шум мотора. На этот раз не машина. Это автобус. Я поднимаю руку, ожидая, что он проедет мимо, потому что я не на остановке. Но он тормозит.

— Садитесь, дорогая, — говорит водитель. В его голосе радушные нотки. — Докуда едете?

— В Тинтагель.

Почему-то именно это название слетает с моего языка. Я видела его на рекламной листовке в пабе вчера вечером, когда американская пара обсуждала места, которые они хотели бы посетить. Там была фотография крутой тропы, ведущей к старым развалинам, и еще одна — с пещерами.

— Далековато собрались, — говорит водитель. — Вам пришлось бы несколько раз пересаживаться, чтобы туда добраться. Но я могу доставить вас прямо туда после того, как мы заедем в депо. Обратный билет нужен?

В такой жизни, как у меня, — все билеты в один конец.

— Только туда. — Я протягиваю ему десятку.

— А у вас помельче не будет?

Если бы я по-прежнему была в своей старой одежде и с грязным лицом, держу пари, он не проявлял бы такого дружелюбия. Но удивительно, какие чудеса творят новый наряд и чистое тело. Я стараюсь, чтобы и голос мой звучал немного вальяжней.

— К сожалению, — пожимаю я плечами. — Так уж выдал банкомат. Других нет.

Он делает гримасу: «Понимаю, о чем вы», а затем отсчитывает сдачу. Я прохожу в хвост автобуса и тщательно ее пересчитываю. Я не должна никому доверять.

Особенно самой себе.



13.30. 17 августа 1984 года



Дом Дэниелсов огромен. По фасаду вьется глициния, а рядом тянется широкая гравийная дорожка, на которой стоят другие автомобили. Похоже, мы не единственные, кто задержался из-за пробок, потому что остальные гости еще продолжают подъезжать.

— Вы идите, а я припаркуюсь, — говорит нам отец.

Я сразу же замечаю Питера, когда мы заходим внутрь. Он вырос еще больше с тех пор, как я в последний раз его видела, и одет в модные узкие джинсы. Я ужасно стесняюсь своего слишком тесного платья. Я также вижу, что Питер отрастил настоящие усы. Они слегка жидковаты, но теперь он выглядит совсем взрослым мужчиной. Я нервничаю еще больше.

Его мать тепло обнимает меня. Я вспоминаю дни, когда они с моей мамой водили нас с Питером на летние пикники, еще до маминой болезни.

— Рада тебя видеть снова, дорогая. Как дела в интернате? Я знаю, Питер по тебе скучал. Он сегодня пришел только потому, что ты собиралась здесь появиться.

Питер густо краснеет и переминается с ноги на ногу, кидая на меня выразительные взгляды типа: «Прости, что моя мама что-то ляпнула». И я сразу же чувствую себя намного лучше. Не я одна нервничаю.

Тем временем Шейла замечает мать Питера и, узнав в ней одну из прежних маминых подруг, проходит мимо, высоко задрав голову. Как невежливо. От этого я ненавижу ее еще больше.

— Я не мог дождаться, когда с тобой встречусь, — шепчет Питер.

Я не верю своим ушам. Кажется, я ему по-настоящему нравлюсь!

Но Шейла уже все испортила.

— Мне нужно присматривать за братом, — говорю я, кивая на Майкла, который цепляется за мое платье.

Питер разочарованно вздыхает:

— Ну что же, ладно. Пускай он будет с нами.

Глава 35

Элли

Его звали Роджер. Ему было тридцать четыре года. Достаточно молодой, чтобы иногда сходить за студента, и достаточно взрослый, чтобы являться моим наставником.

Я выбрала для поступления Редингский университет. Он был также известен как «Университет из красного кирпича». Не такой древний, как Даремский, но в нем не было суровых современных архитектурных особенностей, как, скажем, в Йоркском. Я посетила их все, но выбрала Рединг, потому что почувствовала себя в безопасности в его красивом зеленом кампусе. Я любила гулять. У Хайбриджа прекрасные земли. В последние два года мне разрешалось бродить по ним одной. Это давало мне чувство свободы.

Я буквально влюбилась в одно особенное здание на территории Рединга, которое отметила еще в брошюре для поступающих. Оно походило на корпус Оксфорда — красивыми окнами в свинцовых рамах и входной аркой — и, как я впоследствии узнала, действительно когда-то принадлежало этому престижному университету. Единственным минусом было то, что мне приходилось делить большую викторианскую спальню с еще одной девушкой. Я надеялась, что у меня будет отдельная комната для уединения. Соседка была родом из Ньюкасла, и я с трудом понимала ее акцент. Когда она говорила «ванна», то произносила «а» как «э». Однако у нас было тепло и уютно. Соседка постоянно крутила песни какой-то группы под названием «Pet Shop Boys» — она была поражена, что я не слышала о ней раньше, но мне вряд ли стоило рассказывать ей о Хайбридже, где знакомство с популярной музыкой не особо вписывалось в повестку дня.

Соседка оказалась очень дружелюбной. Даже слишком. Мне часто приходилось уклоняться от ее вопросов о семье или лгать, а затем надеяться, что я не забуду, что наговорила. Вместо того чтобы веселиться в компаниях, я снова погрузилась в учебу. Викторианская литература была моим любимым предметом. Лектора звали Роджер. Он ничего не знал о моем прошлом.

Корнелиус и Джулия, помогавшие мне заполнить анкету абитуриента, объяснили, что некоторые сотрудники университета обязаны знать о моей «предыстории». Но они также пообещали, что информация конфиденциальна. Моя жизнь начнется с чистого листа.

— Простите, — сказал Роджер во время одного из наших персональных занятий посреди первого семестра, — но вы, случайно, не четвертая сестра Бронте? [12]

Я не знала, как отнестись к его словам. Он что, так комментировал мою манеру писать?

— Ну, уж точно не их брат Брэнуэлл, — быстро ответила я. Я не пыталась сострить. Просто сказала первое, что пришло в голову. Но мой ответ произвел на Роджера впечатление.

— Да уж точно, — согласился он.

Затем он затянулся трубкой, откинулся на спинку стула и выпустил дым маленькими колечками. Мне нравился запах его табака. И я наслаждалась, что Роджер держался расслабленно в моем присутствии. Я к такому не привыкла. В Хайбридже сотрудники делали вид, что мы «нормальные», но я знала, что в глубине души они так не думают. Казалось, что они всегда начеку на случай, если кто-нибудь из нас вдруг снова взбесится и выкинет что-то безумное.

— Ох, Брэнуэлл, — повторил Роджер, возвращая меня в настоящее. — Тот еще фрукт. Сложный характер, неуживчивый. Как вы думаете, каким образом он повлиял на творчество Эмили?

— Возможно, она писала, чтобы выбросить его из головы, — выпалила я. Занятия ремеслом в Хайбридже помогали мне сделать то же самое. Концентрация на мелочах позволяла забыть о главном. Мысли об этом меня изводили, что и вылилось в скоропалительный ответ. Но Роджер, казалось, остался невозмутим.

— Вы так думаете? — Он нахмурился, но без неодобрения; скорее его заинтересовала моя точка зрения.

— Возможно. — Я постаралась поскорее сменить тему разговора: — А вы давно здесь преподаете?

Он повернулся и посмотрел мне в лицо. Я тут же подумала, не прозвучало ли это слишком фамильярно. Но я не хотела, чтобы он проявил любопытство к моим личным обстоятельствам, как моя соседка по комнате.

— Нет. — Он выпустил еще одну струйку дыма. — Я новенький. Вроде вас.

Потом он посмотрел на меня так, словно собирался что-то сказать, но передумал.

— Вот вам тема для следующего сочинения. Я хочу, чтобы вы поразмыслили: стала бы Мэри Энн Эванс столь знаменитой, если бы писала под своим настоящим именем?

У меня побежали мурашки по телу. При поступлении в университет я добилась официальной смены фамилии. Боялась, что кто-то узнает ее по газетам. Корнелиус отговаривал меня от этого решения, убеждая, что частью процесса моего выздоровления является «признание» того, что произошло. Но к тому времени мне уже исполнилось восемнадцать, и я имела право сделать, как хотела. Мэри Энн Эванс было тридцать семь, когда она взяла псевдоним Джордж Элиот.

— Хорошо, — сказала я, собирая свои книги.

Обычно после занятий я шла прямиком в библиотеку, но разговор так сильно растревожил меня, что я села на автобус до города Рединг. Для меня все еще была в новинку возможность поехать куда-то. В прошлом году в Хайбридже тем из нас, кто готовился покинуть его стены, разрешали самостоятельно посещать местный городок. Но он был гораздо меньше Рединга, и теперь, направляясь к торговому центру, я растерялась. Почувствовала себя подавленной. Испуганной. Какая-то женщина сердито зыркнула на меня за то, что я наступила ей на ногу. Ее злые глаза напомнили мне Шейлу. Ее руку, взметнувшуюся к моему лицу в тот последний день…

Дрожа всем телом, я зашла в маленькую кофейню, где сосредоточилась на своем дыхании — используя технику, которой обучила меня Джулия. «Вдохни животом. Задержи дыхание на семь секунд. Выдыхай часть воздуха в течение двух. Задержи еще на пять. Выдохни остаток».

У меня все получалось прекрасно, пока мой взгляд не упал на номер «Дэйли мэйл», вероятно оставленный на столе предыдущим посетителем.

Заголовок бросился мне в глаза. «Семья погибла в ужасной катастрофе по вине пьяного водителя-подростка».

Во рту появился горький привкус желчи. Я оттолкнула газету подальше. Но жертвы все еще улыбались с фотографий — уже в моей голове. Я поднялась, чтобы уйти — к счастью, не успела ничего заказать, — но, как только встала, заметила знакомую фигуру, входящую в кофейню. Я опустила голову в надежде, что Роджер меня не заметит, но было слишком поздно.

— О, Элли! — тепло удивился он. — Вторая встреча за день. Какая радость!

Я решила, что он просто из вежливости. В те дни я ничего не знала о флирте.

— Вы ведь не уходите, правда? Мне бы не помешала компания. — Он легко коснулся моего плеча. Этот физический жест застал меня врасплох, и я отступила на шаг. — Не желаете ли выпить со мной кофе?

— Извините, — сказала я, возвращаясь мыслями к газете. — Мне нужно подышать свежим воздухом.

— Вы выглядите слегка изможденной. Хорошо себя чувствуете? Давайте я вас выведу отсюда.

Он предложил немного прогуляться вдоль реки. Я смотрела прямо перед собой на тропу-бечевник, не зная, что сказать.

Я ожидала, что Роджер заговорит о работе. Возможно, он желал бы обсудить творчество Джорджа Элиота. Но вместо этого он поинтересовался, нравится ли мне в Рединге и много ли у меня друзей в университете.

От таких личных вопросов я почувствовала себя неловко. Допустима ли подобная фамильярность? Но это же университет, напомнила я себе. Реальный мир, в котором я признана взрослой. И все же, когда наши руки случайно соприкоснулись, я снова отодвинулась от него, как и раньше. Если он и обиделся, то не подал виду.

Мы поговорили об Оксфорде, где он сперва был студентом, а потом остался в магистратуре и докторантуре.

— Это была привилегированная жизнь, — сказал он. — А я не такого происхождения, чтобы обедать в старинных залах и заставлять скаутов — так там называют уборщиков — прибираться в моей комнате каждый день.

Я вспомнила Хайбридж с его готическими башенками и персоналом, который убирал за нами. Роджер кинул на меня взгляд.

— А вы мне что-нибудь о себе расскажете?

Я выложила ему ту же подчищенную версию правды, что и соседке по комнате.

— Моя мать умерла молодой, и меня отправили в школу-интернат.

— Вот как? — Роджер удивленно поднял брови. Они были густыми и черными. Мужественными. Он немного напоминал моего отца. — Вам там нравилось?

— Там я научилась быть независимой, — ответила я совершенно честно.

— А ваш отец женился снова?

Мои руки сжались в кулаки.

— Его больше нет рядом со мной, — сказала я.

Это было не то, о чем он спросил, однако, похоже, сработало.

— О, я сочувствую…

— Не стоит, — быстро перебила я. — В этом нет необходимости.