Ферри хлопнул себя по лбу – даже сильнее, чем следовало. – Ад и Рай больше не конкурируют… – прошептал бородач. – Они объединились. Братья… Теперь понятно – кто тот второй, которого наш парень встретил в подъезде. У Аваддона есть сводный брат – один из топ-менеджеров Сатаны, занимающий в Аду высокий пост. Они связаны одной пуповиной: их общая мать – королева древнего кельтского племени. Согласно преданию, эта женщина крутила бурный роман с озерным ангелом, навещавшим королевский будуар каждое утро. Однажды, прогуливаясь по лесу, монаршая особа потеряла сознание, и ее телом овладел демон Самхайн[62], принявший вид ворона. Вскоре королева поняла, что беременна. У нее родились мальчики-близнецы, ничуть не похожие друг на друга, – ведь каждый из них был зачат от определенного отца. Самхайн принял деятельное участие в воспитании своего сына. Ворон прилетал к Агаресу каждую ночь – садясь на подушку, он рассказывал ребенку сказки: от их содержания кровь стыла в жилах. Тем не менее официально оба близнеца считались детьми озерного ангела, и на этом основании их приняли на работу в Рай – парочка сделала там приличную карьеру. Все изменилось, когда Сатана поднял ангелов на восстание против Бога. Проклятая кровь Агареса определила выбор: он выступил на стороне падших и вместе с лузерами был низвергнут в Ад. Братья ненавидят друг друга всей душой, для их согласия работать вместе должно случиться что-то КРАЙНЕ ВАЖНОЕ…

Ипполит. Помилуйте, за что же? В таком случае, против его невежества можно и самому невежливым быть.

Кар вздрогнул – его лицо исказилось в тревоге, губы подергивались. Он застыл, как громом пораженный, но замешательство длилось лишь долю секунды. Сорвавшись с места, Кар быстро выбежал в соседнюю комнату.

Агния. Давно бы вам догадаться.

– Башня, – роняя капли крови с губ, шептал незнакомец. – Красная башня со звездой – на севере… Они ищут… их надо остановить… скорее… скорее…

На середине фразы Кар вернулся, в правой руке он держал короткий автомат – МП5[63] с запасным магазином, приклеенным синей изолентой. Быстро проверив наличие патронов в рожке, он забросил оружие за спину. Черты лица постепенно разгладились: панику сковал лед спокойствия.

Ваша палата должна оставаться на положении строгого карантина, доктор, – добавил полковник. – Микроб, способный угрожать жизни не только обитателей одной планеты, но и представителям других видов, не может быть выпущен на волю. Вы должны понимать это не хуже меня.

– Вырубить противника даже на минуту – означает выиграть время, – внятно сказал Кар, показывая на автомат. – Да, это не убьет, но сможет остановить. Кто-нибудь знает адрес, который он назвал? Тебя, Малик, не спрашиваю.

– Напрасно, – ухмыльнулся Малик, чье разбитое лицо полностью зажило. – Может, ты отлично дерешься, но соображаешь по-прежнему плохо. Я сразу понял, где сейчас находится невеста. Очень оживленное место. Красные башни с острыми шпилями, на вершинах которых сидят золотые птицы. Неужели не разобрался? Они на Красной площади. Отсюда – рукой подать.

Отперев изящным ключиком стол, Ферри вытащил из ящичка пистолет «Беретта» – миниатюрный, похожий на детскую игрушку. Излишне картинно щелкнув затвором, он вызвал ироническую усмешку Кара. Коротковолновая рация издала недовольный треск: бородач включил связь с личным пилотом.

Конвей кивнул и сказал:

– Это Ферри, – буркнул он в динамик. – Сколько тебе нужно времени, чтобы поднять вертушку из гаража и посадить ее на крыше моего «пентхауса»?

Выслушав ответ, он нажал кнопку отбоя.

– Но, вероятно, мы проявляем излишнюю бдительность и без нужды пугаем себя из-за…

– У нас есть еще полчаса, – бесцветно сказал бородач. – Не будем зря рассиживаться. Тащите этого типа в ванную, окатите ледяной водой и наденьте новую рубашку – возьмите ее из гардероба. Совершите чудо, но он должен прийти в себя. Малик прав – мы летим на Красную площадь.

Принеся с кухни таз с водой, Ферри выплеснул ее на жертвенный поднос. Крупные угли обреченно зашипели, превращаясь в мертвые черные точки…

– Тралтан-ФГЛИ, келгианка-ДБЛФ, мельфианин-ЭЛНТ и землянин-ДБДГ заболели настолько тяжело, что через несколько минут их потребовалось спасать от удушья, – прервал его полковник. Он смотрел на Конвея так, как смотрел бы врач на безнадежного пациента.

Глава IX. Повелитель статуй

Конвей почувствовал, что краснеет, и постарался придать своему голосу спокойствие, дабы не выглядеть человеком, просящим о невозможном.

(Пятница, Красная площадь)

– Все, что случилось в этой палате, разительно отличается от того, с чем мы имели дело на борту «Ргабвара». Мы работали с пациенткой и несколькими трупами ДБПК без каких-либо отрицательных последствий…

Центральный вход ГУМа откровенно напоминал разворошенный муравейник. Несмотря на поздний вечер, под сенью башенок, выполненных в стиле покатых крыш французской крепости, теснились упитанные бородачи в кафтанах времен царя Алексея Михайловича. На пятки им наступали владельцы мануфактур, презрительно оттирая локтями лавочников в фартуках и картузах. Сводчатые залы бурлили разномастной людской массой, изнывающей от любопытства, хотя торговые помещения самого знаменитого магазина Москвы были разграблены мародерами в первые же часы Апокалипсиса, на осколках витрин еще трепетали остатки разорванных ценников с кучей нулей. Внимательно изучив стоимость товара, купцы покидали ГУМ, протирая круглые глаза, неотличимые от очков Гарри Поттера. На тротуаре, вдоль песочной стены, одиноко сидели олигархи царского времени – коньячный магнат Николай Шустов и богатейший фабрикант Савва Морозов. Задумчиво почесывая характерную бороду лопатой, Морозов вертел в руках шелковые трусики танга: он держал их на отдалении, щепотью сразу из трех пальцев, – как обычно держат живого рака.

– Это что ж, батюшка, творится-то, а? – гневно вопрошал Морозов. – Получается, за эвдакую мухлядь пятьсот червонцев – отдай и не греши? Стыдно сказать – я, миллионщик со стажем, и то, выходит, не смог бы ничего в этом сучьем лабазе купить. Смотрю на кальсоны бесовские, и охота мне заново пулю в сердце ахнуть[64]. Теперь понятно, что Расеюшку сгубило.

– Быть может, у некоторых ДБДГ имеется естественный иммунитет, – вмешался Скемптон. – Но когда речь идет о целом госпитале, это мало утешает, согласитесь.

Шустов согласно затряс аналогичной бородой.

– Доктор Приликла и старшая сестра Нэйдрад также работали с пациенткой, – возразил Конвей. – И притом без скафандров.

– Как в воду глядишь, Саввушка. Надысь зашел я в трактир «Сукияки» (ну думаю, не любят они яков, и ладно – пошто их любить-то, тварей мохнатых?), кличу полового – а подай-ка, говорю, собачий сын, мне икры зернистой прямо в осетре, порося зажаристого, гурьевской каши да водки графинчик. Не держим-с, отвечает, подлец. И несет на деревяшке какое-то рыбье склизкое, коим кошек помоечных – и тех не кормят, а рядом – говно зеленое. Сжался у меня кулак, Савва, думаю – вставлю этих рыб япошке по самые помидоры, да решил – неча грешить, если Страшный Суд в рожу смотрит.

– Тьфу! – подытожил разговор Морозов, брезгливо отшвыривая трусики.

Странная компания из двух рослых мужчин (один – в майке Demonlord, с длинными белыми волосами, другой – в серых брюках и серебряной маске), сопровождаемых одной девушкой (блондинкой в мокрой рваной футболке, облаченной в потемневшие от грязи шорты), отчаянно толкаясь в плотной толпе, прорывалась на Красную площадь со стороны Исторического музея. Движению мешало большое стойбище неандертальцев, разбитое прямо у часовни. Игнорируя неудобства, причиняемые прохожим, пещерные люди с радостным аппетитом раздирали на куски круп милицейской лошади. Монголо-татары стояли в стороне, жалобно облизываясь на конину, однако приближаться к дикарям с дубинами не рисковали. Агарес не стал тратить время на раздумья и обратился напрямую к вождю: хмурому, толстому мужику лет за сорок, с обглоданной костью, вплетенной в жирные волосы.

– Извините, что отрываю от трапезы: нам очень нужно срочно пройти к мавзолею, – деликатно пояснил демон неандертальцу. – Понимаю, вы охраняете жратву, но сами подумайте – на фига мне нужна ваша лошадь?

Человек с большой челюстью и низко посаженным лбом угрюмо зарычал, обеими руками пихнув демона в грудь. Его соплеменники не отрывались от лошадиных костей, со смачным хрустом выгрызая костный мозг. Агарес даже обрадовался: после подземной беседы с братом у него чесались руки – а тут, можно сказать, эта скотина сама напросилась. Не размениваясь на дальнейшие объяснения, Агарес треснул пещерного человека в живот. Едва тот согнулся – сразу же последовал второй, не менее мощный удар – в подбородок. Вождь еще не успел рухнуть на камни мостовой, когда посланник Ада, развернувшись в пируэте кунг-фу, сшиб с ног сразу трех неандертальцев. Этим приемом открылось безжалостное побоище: воины племени хоть и обладали внушительными дубинами, но были ростом с пятиклассника, что сделало драку приятным десертом для Агареса. Не скупясь на удары, демон раскидывал племя без особого труда, с заметным наслаждением уклоняясь от уколов копий и летящих в него камней. Под аккомпанемент визга, хрипа и грохота монголы начали втихую растаскивать бесхозные лошадиные кости с лохмотьями мяса. Взяв Светлану за руку, Аваддон втащил ее на Красную площадь – проходу больше никто не мешал.

– Почему вы не помогли ему? – с возмущением спросила невеста.

– Зачем? – равнодушно пожал плечами ангел бездны. – Пусть наслаждается. Думаю, после нашей встречи он пребывает в очень сложном настроении. Бьет людей? Это чуточку плохо, но вообще мне пофиг – они же некрещеные.

Оставленный без охраны мавзолей был расписан цветными граффити по самую крышу. У стен громоздились груды брошенного оружия: автоматы оставили солдаты Кремлевского полка, покинувшие службу после наступления конца света, а также милиция и почетный караул. Собственно, упомянутый караул слинял уже в понедельник, как только внутри разбилось стекло и через вход мавзолея, перевязывая красным бантом кровоточащую лысину, вышел Владимир Ильич Ленин. Охрана, в общем-то, правильно сделала: «продолжение банкета» не заставило себя ждать. Из могил у кремлевской стены в сопровождении райских звуков ломающихся урн начали, кряхтя, выбираться Брежнев, Сталин, Ворошилов и Клара Цеткин. Возле Лобного места появились казненные Петром I участники стрелецкого бунта, бережно державшие в окровавленных руках собственные головы. Красная площадь, откатившись на пятьсот лет назад, превратилась в шумный толкучий базар. Толстые лоточники, умершие в царствование Анны Иоанновны[65], нараспев расхваливали горячий сбитень, а неопрятные старухи, прямиком из «Великого голода» эпохи Годунова[66], сверкая заплывшими глазками, выставили на продажу пирожки с человеческим мясом. Пирожки, разумеется, тоже не замедлили воскреснуть, но в процессе всеобщего хаоса это страшное событие прошло практически незамеченным.

Оглянувшись, Аваддон поднял с брусчатки новенький АКМ – вероятно брошенный караульным в момент оживления мумии Ленина. Придирчиво осмотрев магазин, ангел бездны щелкнул затвором и направил ствол в сторону мавзолея. Прозвучала короткая очередь: звуки выстрелов утонули в шуме десятков тысяч людей. От гранитной стены с визгом брызнула крошка.

– Зачем? – кратко удивилась Светлана.

– Надо проверить, настоящие ли патроны, – детально пояснил Аваддон. – Случаются иногда неприятности, когда автоматы заряжают холостыми.

– И кого ими убьешь? – рассмеялась невеста. – Тут и так все мертвые.

– Мало ли что, – туманно ответил ангел, забрасывая автомат за спину.

…Свалив наземь упившегося брагой казака, у порога мавзолея появился Агарес, прямо-таки сияющий от радости. На щеках демона не было заметно ни единой ссадины, зато кулаки сплошь покрывали кровавые подтеки. Он сразу заметил, что Аваддон вооружен, и счел это хорошей идеей. Порывшись в груде оружия, Агарес примерно через минуту сделался счастливым обладателем схожего «калашникова», но с подствольным гранатометом.

– Ты уверен, что это здесь? – с нетерпением спросил Аваддон, наблюдая, как демон остервенело счищает с плаща клочки от шкур пещерных людей.

– А где же еще? – хмыкнул Агарес. – Кстати, дай шваркнуться… Тошнит уже натурально от одного твоего присутствия, нужна доза серы в крови. Ты на меня действуешь, как лучевая болезнь. Странно, что волосы еще не выпали.

Аваддон не стал спорить – расстегнув подсумок, он протянул демону шприц. Сделав двойной укол в сердце, Агарес заметно приободрился. На его манипуляции со шприцем окружающая публика не обратила ни малейшего внимания: везде царил небывалый «лигалайз» – покруче, чем в Амстердаме. Воздух Апокалипсиса был напоен дымом отборной конопли и накормлен галлюциногенными грибами. Пользуясь тем, что милиция более не существует как класс, народ вовсю отрывался перед Страшным Судом. Дилеры, врубившись, что прощения им не будет, раздавали товар даром. Глядя, как Мик Джаггер (заставший Апокалипсис во время концертов в Москве), расслабленно лежа на трибуне мавзолея, нюхает одиннадцать дорожек кокаина сразу, ангел бездны испытал чувство безысходности.

– Е-мое… – присвистнул он. – Нет, я понимаю: так и должно быть по плану – «неправедный пусть еще делает неправду, нечистый пусть еще сквернится… блаженные те, кто соблюдает заповеди, чтобы иметь право войти в Город воротами». Но, по-моему, все излишне увлеклись: Ною будет весьма трудно отыскать сто сорок четыре тысячи праведных праведников для поселения в небесном Иерусалиме. Хотя в принципе это уже сугубо его проблемы.

– А что я тебе говорил? – заметил демон, лениво рассматривая в прицел золотого орла. – Слабо было сначала нормальное социологическое исследование провести? Ваш Апокалипсис – это пуховик от подпольного цеха. Носить можно, но после первой же стирки расползется по швам.

– Опять клевещешь, брателло? – небрежно спросил Аваддон. – Ты мазохист от природы, но бить тебя я устал. Подеремся позже, а пока поведай: где ты собираешь искать то, что нам нужно? И вообще, довольно интересно – почему ты с р а з у не пошел в Кремль, а до вечера тусовался в Отрадном?

– Забыл, – сокрушенно признался Агарес. – И на демона бывает склероз. Имел место элемент неожиданности. Иду себе на спокойное задание и вдруг натыкаюсь на белокожего придурка, жаждущего превратить невесту в статую. Мозги заработали совсем в другом направлении. Ну, а после обморока в туннеле и инъекции серы меня прямо холодный пот прошиб. Разумеется, где ж еще искать тайник со «смертьфоном», как не в Кремле!

– «Смертьфон»? – встряла в разговор Светлана. – А что это такое?

– Логичный вопрос от блондинки, – щелкнул клыками демон. – Всего лишь адская разновидность смартфона – на редкость многофункциональная вещь. Заряжает энергией при истощении сил, но в основном используется для прямой связи с начальством, то бишь Сатаной. К сожалению, твой молочный поклонник своим чудесным прикосновением превратил его в бесполезный кирпич, и я остался без контакта с адским величеством. Это напрягает: я не могу доложить ему, что в задание вмешалась третья сила – причем не совсем та, которая обычно. У Аваддона такой возможности и не было. Система командировок ангелов куда строже нашей: лишь когда задание выполнено, открывается портал для возвращения в Рай. Как мило, не правда ли? Справиться с преследователем своими силами мы не в состоянии, уехать из Москвы – тоже. Поэтому нужно срочно раздобыть новый «смертьфон» и звякнуть Дьяволу. Тот даст точный совет, как вырубить молочного козла.

– А Дьявол это знает? – усомнилась невеста.

– Он знает все, – заверил демон, пропустив насмешливый взгляд Аваддона. – Например, то, что я сейчас смогу упредить ответом гениальный вопрос: «А почему „смертьфон“ находится именно в Кремле?» Но где ж ему быть? У нас с политиками давно программа натурального обмена – они нам душу, мы им – власть, силу и бабло при условии, что те будут продвигать наши взгляды. Россия уже давно находится под негласным адским управлением.

– Это я и без тебя знала, – вздохнула невеста. – Тут столько всякой лажи за последние сто лет случилось – ясное дело, без чертей не обошлись. Да и подобные бешеные цены, как в Москве, могут быть лишь с подачи Ада.

– Меня прикалывает, что война идет с переменным успехом, – весело признался Агарес. – Например, только разломали здесь церкви, как их заново начали строить – столько лет тяжелого труда, и все насмарку! В общем, сто пудов – «смертьфон» обязан быть поблизости. Но я не в курсе, кто до Апокалипсиса работал нашим агентом в Москве. Он отчитывается лично Сатане, и все строго секретно, даже помощники к этой информации не допускаются. «Смертьфон» предоставляют под отчет, в случае отставки агент обязан передать его следующему назначенцу, указав координаты тайника. Вероятно, нужно пошарить под теми кремлевскими башнями, где еще остались п е н т а г р а м м ы, – например, Боровицкой и Водовзводной. Лучше, конечно, исследовать весь периметр Красной площади: «смертьфон» может подавать слабые излучения. Есть вероятность, что я их почувствую.

– А если агент сбежал вместе со «смертьфоном»? – усмехнулся Аваддон, поглаживая ствол автомата. – О таком варианте ты, случайно, не думал?

– Само собой, брателло, – обнажил зубы в улыбке демон. – Но кому он сейчас нужен? В период Апокалипсиса, преддверии Страшного Суда и великой битвы на Небесах общаться по «смертьфону» с Сатаной означает одно – навлечь на себя тонну новых грехов. Слушай, я уже устал объяснять – хоть тут и Красная площадь, но сейчас не время для экскурсий. Предлагаю дружно захлопнуть рты и прогуляться быстрым шагом. С минуты на минуту здесь появится молочный мальчик, и тогда нам не придется скучать.

Его предложение было беззвучно принято. Расталкивая прикладами толпу, Агарес и Аваддон зашагали по брусчатке, направляясь к храму Василия Блаженного. Стволом автомата Аваддон едва не задел Григория Распутина – одетый в кумачовую рубаху и плисовые штаны, Григорий Ефимович, натянув на сальные патлы бандану «СуперХристос», вел масленую беседу с Хиллари Клинтон. Забыв о ТВ-признании в импотенции, Распутин втирал экс-президентше, что прекрасно осведомлен, как избежать попадания в огненное озеро, – надо покаяться и совместно смыть грехи в ближайшей бане. Хиллари, муж которой активно цеплялся к темноволосой школьнице в мини-юбке, в принципе была не против и жеманилась только для виду. Напротив памятника Минину и Пожарскому Светлане бросились в глаза экзотические одежды двух гостей, новоприбывших на Страшный Суд, – мрачного египетского жреца времен XIX династии и греческого гоплита – солдата в бронзовом шлеме с квадратными прорезями для глаз, украшенном настолько широким гребнем, что ему до кипучих слез обзавидовался бы любой панк.

Споткнувшись о камень, невеста остановилась.

В голове молнией пронеслась вереница недавних событий. Рекламный щит по дороге экскурсионного автобуса – сувенирный магазинчик с намалеванной неумелой кистью башкой такого же воина с гребнем. Буквы, над которыми они дружно ржали всем автобусом, так только турки умеют:

ДАБРО ПЫЖАЛАbАТЬ В ПЕССИНYНТ СYbЕНИРЫ НИСКИ ЦЕНИ.

Указатель на Пессинунт… руины в сотне километров от Анкары, у Сиврихисара… гид – веселая украинка Оксана, с неподражаемым харьковским акцентом пересказавшая побитую молью легенду – именно здесь жил правитель этого древнего города… От него уже давно почти ничего не осталось – кроме десятка кафе с кальяном и убогих сувенирок. Предлагают по дороге в отель туда заехать: дополнительно посмотреть гробницу у горы. Все устали, пресытились – жарко, никто не хочет гробниц. По рукам ходит рекламная открытка экскурсии: реконструкция из Музея анатолийских цивилизаций в Анкаре – восковая фигура на деревянном ложе, окруженном металлическими сосудами… Это принято в Турции, типичное разводилово для туристов – да, его в данный момент нет, но знаете, он лежал прямо здесь, как на открытке. Поэтому будьте добры, заплатите 10 баксов за вход.

Перед глазами, словно фотография, постепенно проявилось лицо Ирины, покрывавшееся страшной, блестевшей на солнце паутиной… имеющей металлический отлив, оранжевого-красного цвета, пронизанной розовыми прожилками, – как и полагается куску горной породы… Так значит, это…

САМОЕ НАСТОЯЩЕЕ ЧЕРВОННОЕ ЗОЛОТО.

Легендарный человек из древнегреческого мифа, чье проклятое прикосновение обращает людей в статуи… в бездушные з о л о т ы е изваяния… поучительная сказка о человеческой жадности… мутировавшая в реальность, став чудовищным коктейлем из больного честолюбия, жажды кровавой власти и одержимости идеей принадлежать к сонму полубогов…

Раскрытая старая книга из школьной библиотеки… летний ветер колышет ее потрепанные страницы, Светлана мучается с программой внеклассного чтения… «Метаморфозы» Овидия… толстая и скучная… как он умудрился написать такой талмуд одним гусиным пером? Миф о скаредном властелине из Древней Фригии… попросившем у бога Диониса дар – превращать в золото ВСЕ, к чему он прикасается. Золотым стал дуб в его дворе, и любимая дочь Зоя, подойдя к отцу, навечно застыла в металле, он не мог даже есть – куски мяса со звоном падали на пол большими желтыми комками. Согласно легенде, он избавился от своего дара, омыв руки в реке Пактол, – ее воды наполнились золотым песком, чьи крупинки до сих пор моют старатели…

КРАСИВАЯ СКАЗКА. ОЧЕНЬ. НО ВСЕ СЛУЧИЛОСЬ ВОВСЕ НЕ ТАК.

Лицо Ирины приблизилось к ней вплотную. Кожа замирала, превращаясь в червонное золото, кровяные сосуды увядали мертвой желтизной. Глаза заволакивались неживым блеском металла – колеблясь, смешиваясь с глупыми буквами на табличке турецкого магазинчика, чье название…

– Мидас, – отчетливо, вслух сказала Светлана. – Это царь Мидас.

Ангел и демон не слышали ее голос, они тревожно смотрели на небо. Агарес что-то говорил Аваддону, показывая рукой в середину густых облаков.

Невеста медленно шла к ним навстречу – шатаясь, словно пьяная.

На витые купола собора упала тень от подлетающего вертолета…

Часть 3 Пепел Вавилона

С разбитым сердцем от разрушенных мечтаний Пришел он в город, где сбылись его желанья Смог чудеса творить одним прикосновеньем Добро пожаловать, о царь мой, из забвенья… Army of Lovers. King Midas
Глава I. Ковчег Завета

(Пятница – город Аксум, Эфиопия)

Африканская жара густо сцеживала воздух. Стекаясь горячими волнами, он обтекал тело плотной массой, ежесекундно вызывая желание встать под холодный душ и, нежась в ледяных струях воды, остаться там навсегда. Казалось, подобной погоды не выдерживали даже мухи цеце: они летали настолько медленно и вяло, что напоминали вальяжные дирижабли. Песчаный карьер, где, обливаясь потом, копошилась пара сотен чернокожих рабочих, олицетворял собой огромную духовку, запекавшую все и вся – включая малярийных комаров. Часть землекопов орудовала лопатами, сноровисто кидая за спину комки сухой земли: некоторые, ползая на коленях, что-то бережно обрабатывали крохотными совочками – словно маленькие дети в песочнице. Прямо из песка, как грибы без шляпок, вырастали мраморные колонны: величественные, потемневшие от долгого пребывания под землей, с осыпавшимися барельефами, на большинстве изваяний была изображена женщина. Ее лик, тщательно очищенный от песка зубными щетками археологов, поражал властностью и самоупоением. Ледяные глаза смотрели сквозь камень, пробирая до дрожи… полная грудь была бесстыдно обнажена, а ноги, напротив, тщательно скрыты плотным покрывалом. Колонны упирались в пустоту: крыша этого превосходного дворца, когда-то вмещавшего 50 тысяч гостей, давно рухнула – остатки мертвого величия застыли безжизненными обломками на мозаичном полу. Отчасти дворец напоминал ацтекскую пирамиду – с четырех сторон к нему тянулись лестницы, вырубленные из черного мрамора, ступеньки продирались из объятий земли. В круге тронного зала располагалась прямоугольная плита, вычищенная до блеска. Рядом с ней зияли вмятины в виде «яблочных» ямок, оставленных коленями усердно молящихся за сотни, если не тысячи лет.

Вяло обмахнувшись пропотевшей шляпой, Гельмут с ненавистью отпил мутной и теплой воды – внутри стакана, зловеще шипя, растворилась обеззараживающая таблетка. Археологу было пятьдесят восемь лет, и он с полным основанием считал – в таком возрасте следует тщательно беречь свое здоровье. Но не так уж легко придерживаться этого правила, учитывая, что нормальной бутылочной воды в Эфиопии днем не найдешь даже с миноискателем. Сделаешь пару глотков этой бурды, а потом в печени черви заведутся. Да-да, не надо ему в сотый раз объяснять: наступил Апокалипсис, поэтому заразиться якобы ничем невозможно. Жена Лизхен уже телефон оборвала – сто раз звонила из родного Гамбурга. Слышимость ужасная, постоянно какие-то обрывы, треск, помехи на линии. Рассказала, что горожане в шоке: по городу шатаются тучи воскресших мертвецов с шишками за ушами – в 1348 году население Гамбурга подчистую вымерло во время бубонной чумы. В какой biergarten[67] не сунешься – все места заняты «фефлюхте зомбиен»: сидят, пьют «францисканер», из-за шиворота сыплется земля. Лизхен, в чей дом уже переехали ее умершие родители вместе с кошкой, просила зайти в ближайшую церковь помолиться.

При мысли о молитве Гельмут поднял вверх остатки седых бровей и поправил громоздкие очки, саркастически рассмеявшись. Бедная Лизхен в шоке, ей сейчас что-либо объяснять бесполезно, а между тем Бога нет – любой преподаватель физики докажет подобный факт без труда. Но кто захочет слушать ученых? Люди обчитались бульварных газет, насмотрелись Голливуда – вот и сходят с ума. В каждом природном событии пытаются увидеть знамения Апокалипсиса, руками и ногами отпихиваясь от научных объяснений. А между тем все давно разжевано, как овсяная каша, ведь не первый год предупреждали: глобальное потепление, озоновая дыра и ухудшение экологии и не к таким вещам в итоге приведут. Позвольте, разве случилось что-то необычное? Отнюдь. Мощные землетрясения, эпидемии смертельных болезней, заражение рек и морей, обнаружение неизвестных видов животных – это происходило и раньше, причем с завидной регулярностью. Однако почему-то никому и в голову не пришло объявить концом света ту же Великую эпидемию черной чумы, опустошившую Европу, или китайское землетрясение XVI века, приготовившее кровавый салат из обломков домов и миллиона человеческих тел. Ах да, возразят скептики – но как же ожившие мертвецы? Помилуйте, мы живем в XXI веке. И секретные военные эксперименты, творимые на подземных базах изуверами в белых халатах, никто не отменял. ЦРУ, «Моссад», КГБ (или как оно там теперь называется), северокорейцы вместе с ливийцами вполне способны изобрести газ, пробуждающий к жизни мертвых.

Когда Гельмут увидел, как из-под земли лезут тысячи костлявых рук, то сам с трудом сохранил хладнокровие – в отличие от остальных археологов его группы, потерявших рассудок. Это запросто можно списать на результат долгого действия жары. Путники, умирающие от жажды в пустыне, созерцают мираж – оазис с водой. Археологи много месяцев раскапывают гробницы, конечно, им видятся в качестве призраков трупы в античных одеждах. Правда, позднее, при появлении царицы Савской – весьма вздорной и сварливой особы (так бывает со всеми людьми, обладающими излишним богатством) на кривых волосатых ногах, он окончательно уверился: секретный эксперимент спецслужб, другого объяснения нет. Надо обязательно обеззараживать воду. Этот так называемый Апокалипсис способен прекратиться в любой момент, а вот кишечная амеба и тем паче разновидность холеры лечатся очень долго.

Странно, а куда вдруг исчезло солнце? Гельмут сдвинул панаму за затылок, с недоумением глядя в небо, – и не поверил своим глазам. Профессор готов был поклясться: еще две минуты назад небесная синь поражала своей чистотой и девственностью… воздух пронзали лишь солнечные лучи – и ни одного, даже самого завалящего, облака. Теперь на месте голубого пространства зловеще клубились огромные грозовые тучи. Иссиня-черные, как кожа диких племен в окрестностях Дыре-Дауа, они походили на толстых быков, обвалянных с ног до головы в угольной крошке. Взамен палящего солнца спустилась духота – панама сделалась влажной, по вискам лениво поползли остро пахнущие, мутные от пыли капли пота. Муссонный дождь? Но в Аксуме вода с небес такая же редкость, как жара плюс тридцать в Антарктиде; в отличие от остальной Африки эта земля обречена вечно страдать от засухи. Недаром лозунг министерства туризма гласит – «Добро пожаловать в Эфиопию – страну, где солнце сияет 13 месяцев в году!»[68]. Землекопы, как по команде, прекратили работу – сощурив глаза, они со страхом вглядывались в нагромождение туч, обмениваясь замечаниями на амхарском. Внезапное исчезновение солнца скорее пугало их, нежели удивляло. Гельмут тоже начал тревожиться, но совсем по другому поводу. Их команда рассеялась, едва из песка полезли трупы, большинство археологов, отойдя от шока, предпочли прекратить раскопки и отправиться домой. Многие рабочие последовали их примеру. Если сейчас что-то напугает тех, кто остался, – ему придется брать лопату и копать самому. А это совершенно, можно сказать, не входит в его планы.

Гельмут поднялся с раскладного стульчика, покрытого пятнами застарелой ржавчины, он приложил обе ладони ко рту рупором, пытаясь обратить на себя внимание. Крика, однако, никто не услышал, слова ученого заглушил чудовищный грохот, уши сразу онемели, заполнившись невидимой ватой. Свинцовую тьму облаков расчертила мраморная сеть молний, поверхность земли начала трескаться. Недра котлована взвыли гулкими, утробными голосами – словно в невидимом подземелье содержалось стадо слонов, разом вострубивших в хоботы. «Сейчас ливанет», – подумал археолог, однако его предположение оправдалось лишь частично. Черная масса в небе треснула – из множества прорех в облаках потоком хлынул яростный град. Тысячи кусков льда, каждый размером с добрый мячик для тенниса, сплошной стеной обрушились с небес. В воздух взвились фонтанчики крови из пробитых насквозь голов: археолог ясно увидел лицо рабочего, которому лед вошел точно в глазницу, окрасив темную кожу алым цветом. Даже сквозь заложенные от грома уши он слышал дикие вопли – люди пытались выбраться из земляного карьера, но ледяные шары сбивали их обратно. Пространство заполнил треск сломанных костей: шарики льда падали со скоростью пуль, кроша вдребезги черепа и суставы.

Проклиная свою работу во всю мощь старческих легких, Гельмут, подобно младенцу в утробе матери, скрючился в три погибели под сиденьем железного стула. Лед оставлял на нем круглые вмятины, врезаясь в металл и отскакивая с пластмассовым стуком. Землекопы, обессиленные и сбитые с ног, оказались погребены под грудами небесного льда, засыпавшего котлован. Жуткий подземный вой возвысился до уровня мощного оркестра-какофонии: ревущий хохот перемежался с тонким женским многоголосьем, поющим церковную здравицу. Энергетический импульс ударил в колонну, высившуюся у основания тронного зала: неровные обломки мрамора устремились вниз, впиваясь в расплющенную градом плоть землекопов. Черные облака шевелились, подобно щупальцам осьминога – разворачиваясь и сворачиваясь, натужно извергая из себя сгустки свинцово-розовой мути, сверкающей звездными блестками. Котлован сотряс подземный толчок – верхушки колонн обвалились, остатки дворца мучительно дрогнули, готовясь рассыпаться в прах. Черное небо озарилось голодной вспышкой, захлебнувшись остатками града. Тучи побелели, будто их сжал невидимый кулак, и открыли пасть, превращаясь в львиный зев, между «клыков» монстра клокотала яростью раскаленная лава. Дальнейшие события скопировали запуск космического корабля – из «пасти», разорвав тучи в клочья, вырвался массивный огненный столб. Слепящие белые всполохи смешались с голубыми искрами, земля испустила тягучий стон – по ее поверхности пробежала дрожь, похожая на судорогу. Откинув искореженный стул, археолог приподнялся. Правое стекло в его очках было выбито градом – он зажмурил глаз, всматриваясь в большую плиту посреди тронного зала…

Там что-то происходило, неуловимо меняясь…

Землекопы со стонами ворочались на ступенях, корчась от боли, – чернокожие тела покрывала розовая смесь из крови и влаги – крупных капель тающего небесного льда. Они дрожали, страдая от неведомого в этих местах холода. Густой раскаленный воздух над блестящей плитой вспыхнул бледным светом, приняв очертания плотного и невесомого покрывала.

С обломанных верхушек всех девяти колонн, окружавших прямоугольник, стрелами ударили тонкие нити энергии, вытянувшись, как электрические провода. Раздался дребезжащий скрежет. Невидимый предмет на плите проявлялся — детально, как снимок в лабораторном растворе. Хватая ртом воздух, Гельмут отчетливо увидел желтые детские лица, обрамленные локонами кудрявых волос. Из солнечного марева, слегка расплываясь, выступили блестящие крылья – соприкоснувшись кончиками, они разворачивались за согнутыми спинами херувимов, делая тех похожими на гигантских бабочек. Каждый из стоящих лицом к лицу коленопреклоненных ангелов был изготовлен из чистого золота – покорно скрестив руки на груди, они как бы молились, не поднимая смиренных глаз от капорета[69]. Африканцы, не сговариваясь, пали ниц, притиснув лица к земле и мрамору, – лестницы дворца усеялись изорванными белыми рубахами. Стало тихо, будто невидимая рука повернула тюнинговый рычажок, убрав из котлована шум. Прекратились даже жалобные стоны раненых. Гельмут утер слезу счастья, он уже не сомневался – его экспедиция обнаружила тот самый храм. Приметы нельзя оспорить. Перед ним – капорет священного саркофага, обитый золотыми листами толщиной с тефах, то есть по древнеиудейским меркам в четыре пальца, находящийся под стражей двух херувимов из Эдемского сада. Крылья ангелов плотно смыкались, закрывая саркофаг от грозящей опасности. Из воздуха возникли четкие очертания длинных шестов: археолог уже знал, что они сделаны из цельного древесного ствола редкой разновидности акации, растущей только у Красного моря. Разумеется, шесты также были закованы в чистое золото и бережно продеты в тяжелые золотые кольца на боках предмета — ведь ЭТО полагается нести только на руках… Полностью проявившись, саркофаг замечательно просматривался со всех сторон: большой деревянный ящик, украшенный затейливой резьбой, с прикрепленными пластинами из желтого металла. В голове Гельмута поплыл красочный мираж – он мечтал протянуть руку и потрогать золотой ларец, таящийся в темных недрах саркофага, в глубине, на бархатной подушке…

Археолог отлично представлял себе – что именно находится внутри…

Он умер от разрыва сердца для того, чтобы воскреснуть через минуту – по причине Апокалипсиса, в который так упорно не верил. В общей суматохе остались незамеченными два человека, тихо подошедшие к саркофагу. Не сказать, чтобы их внешность и одеяния были ординарны: они облачились в свободные белые надкидки с голубой каймой. Один явно мог гордиться длинной седой бородой, как у Хоттабыча, другой давно смирился с наличием крыльев, покачивающихся на лопатках. Впрочем, после пережитой катастрофы землекопы не удивились бы даже стае летающих крокодилов.

– Неплохо, – сурово промолвил Ной, с благоговением кланяясь капорету. – И главное, предельно точно. «И отверзся храм Божий на небе, и явился ковчег завета его в храме Его; и произошли молнии и голоса, и громы, и землетрясение, и великий град». Славно, что ты записал все это на видео, – предъявим Иоанну в качестве доказательства. А то он тут уже приходил ко мне и скандалил: мол, ужасно извращаем смысл его гениального текста.

– О боже мой… – вздохнул ангел Хальмгар, обмахиваясь пальмовой ветвью. – Эти авторы вечно недовольны. По-моему, здесь придраться будет не к чему. Все соответствует идеально. Единственно, конечно, апостол может сказать – дескать, в своем творении он имел в виду конечное появление Ковчега Завета в конкретном храме гроба Господня в Иерусалиме.

– Ууууу, – протянул праведный Ной. – Да откуда ж ему самому знать, что именно он имел в виду? Когда Иоанну пригрезился «Апокалипсис», никаких христианских церквей в Иерусалиме вообще не было: это очень общее представление, основанное на мираже. К тому же, извини меня, у нас все храмы – это «храмы Его». Даже какая-нибудь скромная часовенка в Сыктывкаре. Будет возмущаться, так ему и скажу – дорогой автор, чья бы корова мычала, а твоя сдохла. Аксум превосходен. Начнем с того, что местная церковь Девы Марии Сионской спокон веку заявляла: у них в тайнике хранятся ветхозаветные скрижали из ковчега. Существует даже пожизненная должность «молчаливого хранителя»: берут отшельника, сажают рядом с ларцом, и он годами сидит, не произнося ни единого слова. Страх таков, что при эдакой смешной охране грабителям за столько лет и в голову не пришло похитить скрижали. Никто на Земле не знал – это копии, а настоящий Ковчег Завета надежно погребен песками в главном святилище дворца царицы Савской. Правильно сделали, что в свое время переправили его сюда прямо из Вавилона. И где он теперь, этот злосчастный Вавилон?

Хальмгар вежливо кивнул, соглашаясь с начальством.

– Меня больше беспокоит другое, – заметил ангел. – Как можно к воскресенью доставить Ковчег Завета из Аксума в Москву? Путь откровенно неблизкий, а в Библии ничего не сказано про использование самолета.

– Разумеется, – с важностью погладил бороду Ной. – Предусмотрено только два пути транспортировки – нести на руках и везти на телеге с волами. Первое – это не такой адский труд, как может представиться: сказано же, что «ковчег сам несет тех, кто несет его». Но в ручную перевозку заложена очень сложная вещь: Господь наш не любит, чтобы кто-то притрагивался непосредственно к стенке саркофага. Держаться за шесты – это пожалуйста, а дальше – ни в коей мере. Помню, у нас произошел трагический случай на производстве: некто Оза во время перевозки ковчега, когда волы накренили телегу, всего лишь простер руку, чтобы придержать саркофаг, – и его поразило молнией[70]. Надеюсь, ты сделаешь определенные выводы.

– Да уж, – подтвердил Хальмгар. – Господу палец в рот не клади. Проблема в следующем – мы не успеем с помощью генной модификации создать таких суперскоростных волов, дабы доставить ковчег в Москву к сроку. Придется обратиться к помощи дешевой рабочей силы из этой местности. Ящик понесет их сам со скоростью пассажирского авиалайнера. Если носильщиков поразит молнией, тоже не страшно: обычные издержки, да никто и не умрет.

Ной повернулся к ступеням, пальцем поманив насмерть перепуганных землекопов. Никто не двинулся с места, разглядывая диковинного старика. Нахмурившись, белобородый старец достал из пришитого к хитону кармана сто долларов, и ситуация с носильщиками изменилась в лучшую сторону.

– Займись этим, – приказал Хальмгару праведник. – Я уже опаздываю на совещание по строительству небесного Иерусалима. Желаю тебе удачи.

…Окутавшись белым дымом и оранжевым пламенем, Ной вознесся на небо – прямо, держа руки по швам, словно изображая баллистическую ракету. Только что воскресший археолог, проводив его полет взглядом, умер заново.

Отступление № 9 – Дьявол/Беркова

Придирчиво изучив свежие рейтинги, Дьявол поднял глаза на пиар-директора. Глубина черных зрачков излучала смесь адского жара и могильного холода: она одновременно бросала в пот и заставляла ежиться от бегущих по спине ледяных мурашек. Насладившись реакцией подчиненного, Дьявол небрежно бросил бумаги на стол.
– В принципе не так уж плохо, – заметил Сатана, постукивая друг о друга костяшками когтистых пальцев. – Рекламная кампания идет отлично. С начала недели мой рейтинг вырос до девяноста процентов. Еще немного, и я сравняюсь по популярности с Ким Чен Иром или главой Туркмении. Но, конечно, темные силы работают не с полной отдачей. Ага-ага, знаю, что ты скажешь, мол, и так гробим себя в офисе. Но Оззи Осборн уже заметил по этому поводу: No rest for the wicked[71], можешь татуировать его лозунг у себя на лбу. Мне нужен результат в девяносто девять процентов с мелочью – только в условиях этих благолепных цифр есть гарантия, что никакого Апокалипсиса не произойдет вообще. При огромных потерях и уступках на рекламном рынке наши противники до сих пор держат в крыльях такой весомый козырь, как наличие ста сорока четырех тысяч праведных девственников. И знаешь, почему? Мы откровенно лажаем – не используем все ресурсы телевидения. А если взорвем мозг зрителя массированной рекламой – то совершим настоящее чудо. ТВ умеет зомбировать круче, чем любой колдун вуду. Люди смотрят рекламу, а потом, как в тумане, идут и покупают туеву хучу фигни, на хрен им не нужной. Про политику я вообще молчу. Достаточно два месяца показывать в прайм-тайм любого незнакомого мужика, как тот автоматически делается президентом. Нам требуется сбить юнцов с пути, и тут хороши все средства. Давай запустим по всем каналам порнуху – двадцать четыре часа в сутки? Чтобы девственников на части порвало.
– Дорогой Дьявол, – почесал в затылке пиар-директор. – Я не хотел портить вам настроение, но у нас нарисовалась большая проблема. Порнушники в полном составе переметнулись к нашим оппонентам.
– Что?! – не поверил своим ушам Сатана.
– Да вот то, – с досадой сплюнул пиарщик. – Заезжаю я утром в офис Прянишникова – режиссера, который снимал «Школьницу», порноверсии «Золушки» и «Неуловимых мстителей». Думаю, ну там уж просто сногсшибательное блядство. Поднимаюсь на лифте и предвкушаю: голая секретарша заваривает чай из пакетиков в виде презервативов, в конференц-зале – оргия, в приемной – групповуха, в туалете – «бутерброд». Только приоткрыл дверь – и чуть не стошнило меня.
– Неужели? – оживился Дьявол. – Что ж там могло быть такое, чего ты в жизни еще не видел? Подожди, дай догадаюсь… Жесточайшее гонзо?[72] Трах мышей и блондинок в масле на микроволновках? А, может, съемки сериала «Счастливы вместе»? О, вот где заложен реальный изврат.
– Хуже, – обессиленно махнул рукой пиар-директор. – Сразу после Апокалипсиса порностудия в авральном порядке перешла на производство пасхальных фильмов, сюжетов-короткометражек из Евангелия, а также библейских репортажей. С теми же актерами.
– А чего, у них есть шансы попасть в святые, – ухмыльнулся Дьявол. – Почему-то тружеников на ниве секса в райских кущах просто обожают. Небось Мария Магдалина, прежде чем заделаться тихой-смиренной девицей, тоже не манную кашу в приюте для сироток варила. А ведь какой ценный кадр… и почему она досталась именно Ему? Несправедливо. У нее потрясающие данные – редкостной красоты полушария: как ты понимаешь, я говорю вовсе не о головном мозге. Если бы мы уговорили Магдалину раздеться перед камерой, число девственников через полчаса сократилось ровно наполовину, хвостом клянусь. Так что я, в отличие от тебя, не особо удивлен «перевертышем» порнушников. Самая известная гетера провинции Иудея, пропустив через свою постель сотни мужиков, сделалась святой – да чем они хуже нее? При таком подходе я легко назову тебе следующих кандидатов в святые. Это Елена Беркова, Ларри Флинт, Чиччолина и Рокко Сиффреди. Святой Рокко – будет потрясающе, так и представляю сцену благословения припавших к его стопам нагих паломниц. Какие рекламные ролики у нас пойдут по ТВ этим вечером? Давай утвердим.
– Они охренеть какие гениальные, – заверил пиар-директор. – Первая реклама, скажу сразу, – простая, но зато пробирает до печенок. Обычный крупный план. Черная стена. На ее фоне – голая Валерия Новодворская. Стоит прямо, держит в руке увядший цветочек, с мягкой печалью смотрит вниз. Говорит: «Хотите быть такими, как я? Тогда оставайтесь девственниками – НА-ВСЕГ-ДА!» Это оружие массового поражения, бьет церковников наповал – все равно, что сбросить атомную бомбу.
– Сюжет потрясающий, – восхитился Дьявол. – А съемки дались легко?
– Сначала она не соглашалась, – с видом заговорщика подмигнул пиар-директор. – Но потом я сказал, что участие в рекламе запретило кровавое ФСБ и лично Путин после этого все прошло, как по маслу. Далее мы заехали попить кофейку к пиарщикам из «Евросети» и «Единой России»: они умеют мочить конкурентов без всяких правил.
– Да, с этими всегда без проблем… – зевнул Дьявол, показав язык.
– Вопрос лишь в деньгах, – тонко улыбнулся пиар-директор. – А так им пофиг, на кого работать. Пригласили режиссера Бекмамбетова, обалденный спец по рекламе – двухчасовые ролики делал, типа «Особо опасен» и «Ирония судьбы-2». Говорят, он даже когда собственную семью любительской камерой снимает на пляжном отдыхе, автоматически задерживает фокус на водочной этикетке или банке с майонезом. Дорого обошелся, но за хорошего профессионала не жалко. Ролик такой. В замедленной съемке идет юноша – убогий ботаник в очечках, угловатый, с сальными волосами, в давно не стиранной майке… а навстречу ему Анжелина Джоли – тоже в замедленной съемке… видно, как вороны с деревьев падают, мужики сворачивают шеи, а мухи мрут. Этот лох компьютерным спецэффектом пускает слюну на подбородок и проплывает мимо нее: замедленно, конечно.
– Странная система съемок…– задумчиво произнес Дьявол. – Все замедленное. Специфическая техника нового балтийского метода?
– Нет, – нетерпеливо отмахнулся пиар-директор. – Просто Тимур эту манеру очень любит. Иначе бы у него все фильмы получались вдвое короче. А так снимешь, как пуля летит – и полчаса прошло, нормуль. В общем, Джоли уходит за угол, а лох со слюной на подбородке, заглядевшись на ее задницу, врезается лбом в фонарный столб.
– В замедленной съемке, – подсказал Дьявол.
– Ну да! – восторженно вскричал пиар-директор. – Хлоп, и на экране заставка: «Секс стоит Рая», а томный девичий голос прерывисто шепчет, задыхаясь от страсти: «Ананас: мужик ты или пидорас?»
Улыбка сползла с морды Дьявола.
– А при чем здесь ананас?!
– Ни при чем, – скис пиар-директор. – Собственно, другой рифмы придумать не смогли. Подбирали варианты – были предложены «контрабас», «свинопас» и «иконостас», но решили все ж на фрукте остановиться. Он ассоциируется у народа с приятной сладостью.
– Сюрреализм, – поморщился Сатана. – Халтура несусветная. Как я уже догадываюсь, все остальное примерно в том же странном ключе?
– За что вы мне деньги платите? – обиделся пиар-директор.
– Вот и я об этом думаю, – прохладно заметил Дьявол. – Нам требуется создать такой рекламный ролик, чтобы все население Земли вздрогнуло и ослепло от блеска моего величия. Что же мешает? Составляющие успеха есть – телевидение, бабло и эфирное время. Почему мы, получив 90-процентный рейтинг сатанизма на Земле, споткнулись о прыщавых девственников? Нет, Новодворская – это натурально бомба, я не спорю. Однако требуются и другие находки. Эх, ну как не вовремя порнушники-то под хоругви переметнулись. Впрочем, после свинского поступка Магдалины я был вправе от них такого ожидать.
– Возможно, – поддакнул пиар-директор. – Но ладно, обойдемся без помощи святой Елены Берковой. У меня заготовлена серия роликов, они точно вам понравятся – бьют не в бровь, а в глаз. Посмотрите первый. Там тоже тощий, очкастый девственник с цыплячьей кожей валяется на перинах в окружении победительниц конкурсов красоты из ста пятидесяти стран. Будут девушки на любые вкусы – даже природная эскимоска. Само собой, все голые. Девственник лежит и мирно подыхает от счастья. А потом на экране появляется такой синий огонек, символизирующий Ад, и голос за кадром: «Дьявол. Мечты сбываются».
– Супер, – поднял большой палец Сатана. – Наконец-то пошли свежие мысли. Все, что было раньше, это какой-то киргизский пиар. Идеи подбираются с пола, я в каждой бочке затычка. «Дьявол носит Прада» – до дыр затерли. Я понимаю, слоган хороший: этим мы приобретаем сторонников в среде гламура. Но мне уже из «Кристиан Диора» и «Эсти Лаудер» звонили, сильно возмущались на эту тему. Грозили расторгнуть вечный контракт на продажу душ за игру на поле конкурентов. Даже если не учитывать проблему с копирайтом: можно в кои-то веки раз придумать что-нибудь новое? Так нет, берем и штампуем. В Сибири – «Дьявол носит валенки», в Москве – «Дьявол носит Версаче», на Украине – «Дьявол носит шаровары», в Грузии – «Дьявол носит кепку-аэродром», а на нудистском пляже – «Дьявол не носит ничего».
– Гм…– осторожно напомнил пиар-директор. – Вы еще забыли специальный вариант для гей-клубов… «Дьявол носит трусики танга».
– Ужас, – передернуло Сатану. – Приказываю – срочно заблокировать.
– Мы снимем рекламные щиты, – промямлил пиар-директор. – Мне идея показалась неплохой, но получается, ее не продумали как следует. Вообще страна сложная, я вам так скажу. Аудитория своеобразная. Например, тут крутили ролик, где вы рекламируете пиво. Типа предлагаете Фаусту подписать договор о продаже души, но нужной марки пива обмыть сделку не находится – и он разрывает контракт.
– Эти рекламщики совсем умом тронулись, – возмутился Дьявол. – Хоть бы один ради приличия позвонил в Ад и договорился о моем гонораре! Образ используют, а авторских платежей от них не дождешься. Составь мне список всех тех, кто это снимал. Лично позабочусь, чтобы при первом же туре в Ад замучились раскаленные сковородки лизать.
Пиар-директор что-то записал в ежедневнике.
– Сезонный провал, – с оттенком печали сказал он. – Тогда и рекламу «Фэйри» отменять, получается? А мы уже за весь месяц проплатили.
– Вычту из зарплаты, – пообещал Сатана. – Это ж додуматься надо – «Новый „Фэйри“ с запахом серы» – теперь я еще и посуду должен помогать мыть? А стиральный порошок «Дайд» из измельченных костей мертвецов? Про «туалетного чертенка» – вообще молчу…
– Смысл рекламной кампании – показать, что без вас никто не сможет обойтись, – терпеливо, как мать несмышленому младенцу, объяснил пресс-секретарь. – Даже в самой плевой мелочи. По-моему, работает просто чудесно. Рейтинг-то ведь как вырос – словно на дрожжах.
– Да, но популярность – это еще не все, – жестко прервал его Дьявол. – Если Небеса наберут нужное количество праведных сопляков, то я не скажу спасибо за рейтинг, а напротив – засуну его тебе по самые гланды. Давай срочно решать, что делать с девственниками. Есть предложения?
– А с чего им не быть? – обиделся пиар-директор, напыщенно водружая на стол стопку бумаг, испещренных пометками черной ручки. – Вот, весьма ценное открытие. Предлагается взять на заметку опыт сетевых распространителей пылесосов. Из тех, что приезжают, убирают квартиру, а потом начинают прессовать человека, чтобы он купил этот пылесос за четыре тысячи долларов – хотя цена на деле в три раза дешевле. С завтрашнего дня низшие демоны начнут звонить в двери и спрашивать: «А вы, случайно, не хотите поддержать Дьявола? Сейчас мы уберем вам квартиру, и вы убедитесь в его могуществе. Не желаете? Ну, тогда дайте три адреса ваших друзей и знакомых – может быть, они согласятся».
– Дебилизм на постном масле, – ледяным тоном отчеканил Дьявол. – У твоих ребят, вероятно, мозги сварились: сетевой маркетинг способен только раздражать. А вот что точно всегда работает – это акцент на зверствах конкурентов. Чем занимать низших демонов хождением по панельным домам, предлагаю срочно смонтировать и запустить на ТВ клип о семи казнях египетских, гибели семидесяти тысяч человек, заглянувших в Ковчег Завета, и всемирном потопе. Крупным планом показываем горы утопающих в крови трупов, детей, смываемых цунами, довольных гиен, объевшихся мертвечиной. И потом – яркий, броский слоган, вбитый в голову на манер штыря: чтобы засел, крутился в мыслях, как жвачка.
И РАДИ ЭТОГО – НЕ ПОЛУЧИТЬ МИНЕТА?
СПАСИБО, НЕБО, – ДУРАКОВ ЗДЕСЬ НЕТУ!
– Восторг, – восхитился пиар-директор. – Может, тогда добавим еще и ежедневное шоу с психологами? Пускай сидят с умным видом и рассказывают по ТВ круглосуточно: если мальчик не стремится оказаться в постели с девушкой, то он наверняка латентный гомосек.
– В Сан-Франциско такое шоу не покатит, – прервал его Сатана. – Но в остальном – вполне можно. Надо раздавить этих девственников. Обрушить на них стену из соблазна, раскинутых ног и зачетных сисек. Чтобы она расплющила в блин показную нравственность и праведники подняли лапки, сдаваясь на милость победителя. Отыскать все тайные кнопки, кои требуется нажать, и заставить свернуть на путь греха. Нам не нужны все поголовно. Даже если на Земле останется сто сорок три тысячи девятьсот девяносто девять девственных праведников – считай, мы уже сорвали Апокалипсис!
– Ради этого стоит работать, – кивнул пиар-директор. – Обещаю – ночей спать не будем! Никому из моих ребят неохота сгинуть в огненном озере.
– Озеро – это не самое страшное, – философски заметил Дьявол. – Хотя думаю, купаться там достаточно неприятно. И в Евангелии мне также мило обещано: «Диавол, прельщавший их, ввержен в озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучаться день и ночь вовеки веков». Сама по себе чудная перспектива, а что же ей предшествует? Тысяча лет отсидки под замком в ангельской каталажке. Без прогулок. Без свиданий с родными. Без передач. На одной баланде из брюквы.
– Страшно, – поежился пиар-директор. – Особенно в случае с брюквой. Я даже не знаю, как она выглядит, однако название уже пугает. Но, с другой стороны… что вам какие-то несчастные тысячу лет? Вы же, если не ошибаюсь, бессмертны. Плюс «Апокалипсис» предусматривает разновидность амнистии. «Когда кончится тысяча лет, Сатана будет освобожден из темницы своей, и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань; число их как песок морской». Правда, отсутствует логичное пояснение: зачем вас вообще надо выпускать из тюрьмы, если известно, что вы станете всех мочить? Но в Библии во многих местах хромает логика. Смотрите, что получается. Пробыв взаперти ужас сколько времени, вы обретете сногсшибательную популярность. Едва врата тысячелетнего узилища распахнутся – устанете миллиардам поклонников автографы раздавать. Случай Нельсона Манделы.
– Это не особенно радует, – признался Дьявол. – Ведь я еще ни разу не был в тюрьме и не имею особого желания там быть. Кроме того, относительно цитаты… меня в пророчестве всегда волновало: а кто вообще такие Гога и Магога? Я в библиотеке уйму времени провел, вычитывая энциклопедии, – копыта едва не отвалились. Богословы называли ими готов, монголов и даже русских. У арабов такие ребята именуются – Яджудж и Маджудж, у лидийцев – вообще какой-то неведомый царь. Запутался. Гоги – весьма распространенное имя в Грузии. Пророчество подтверждает, что их замочат воздушными ударами: «И вышли они на широту земли, и окружили стан святых, и город возлюбленный. И ниспал огонь с неба и пожрал их». Видимо, в Цхинвали репетиция была. Предлагаю начать наступление сразу на трех направлениях. Первое (и самое важное) – совращение девственников сексом. Второе – многолитровый слив на врагов черного пиара.
– А что третье? – старательно записав, спросил пиар-директор.
– Третьим уже Агарес занимается, – недовольно ответил Дьявол. – Только вот результатов его действий я пока не наблюдаю. Хоть бы уж позвонил, «смертьфон» ведь ему выдали. Крокодил скучает – третий день не принимает пищу, пожелтел весь с тоски. Как только объявится, переключай звонок на меня: если он достал невесту, изменим планы.
Пиар-директор взглянул на огромные часы, висящие под потолком. Стрелка зависла в десяти минутах от полуночи: вскоре у Дьявола начнется праздничный шабаш, обещавший собрать всех приличных людей – кроме него. Ему придется закрываться с отделом рекламы и до утра корпеть над новыми слоганами, идеями и версиями ТВ-роликов.
В мыслях пиар-директора, дергаясь многообразием грудей, ягодиц и силиконовых губ, обретал формы клип про святую Елену Беркову.


Глава II. Ангел и «калашников»

(Вечер пятницы, Лобное место)

Небольшой синий вертолет завис в воздухе прямо над куполами собора Василия Блаженного, отчаянно рубя воздух лопастями. Бабушки с пирожками, завидев неведомую железную птицу, в испуге попадали наземь, два белогвардейца с удивлением уставились на початую бутылку спирта – предположив, что последний глоток был явно лишним. С камней площади, гонимая теплыми воздушными волнами, поднялась пыль – закручиваясь в пространстве серым смерчем. Не говоря ни слова, Аваддон вырвал из рук демона автомат с оптическим прицелом – тот отдал оружие безропотно. Зажмурив один глаз, ангел, используя прицел в качестве бинокля, направил ствол на кабину вертолета. Видимость была отличная – он сразу узнал двух пассажиров. Олега, с которым встретился в вестибюле «Отрадного», и белокожего незнакомца, судорожной хваткой вцепившегося в бумажный пакетик: очевидно, бедняга плохо переносил полеты. Аваддон опустил автомат. Последовательность дальнейших действий была для него ясна.

– Сматывайтесь, – хрипло бросил он в сторону Агареса и передернул затвор «калашникова». – Как бы заезженно это ни звучало – но я их задержу. А что еще можно сказать в сцене крутого экшена? Давай, беги для начала к Боровицкой башне – увидимся там. Разыщи «смертьфон» и свяжись со своим ублюдочным начальством. Отсрочка невелика. Мы не сможем их остановить.

– Вау, – с издевкой произнес демон, не трогаясь с места. – Хотел бы я полюбоваться на то, что ты сейчас будешь делать! Да, у ангелов есть центр спецподготовки и там много чему учат: откачивать утопленников, снимать с деревьев кошек, принимать роды. Нет, я совсем не против, брателло, покрасуйся перед девочкой… но с непривычки в лоб себе не засвети.

Аваддон молча прижал приклад к плечу – ему понадобилась секунда, чтобы «на глаз» вычислить траекторию снижающегося вертолета. Автомат звучно поперхнулся: из подствольника, сопровождая гранату, потянулась тонкая струйка голубого дыма. Опытный пилот, завидев в толпе гранатометчика, попытался бросить машину в сторону, чтобы избежать попадания. Однако ангел, как выяснилось, рассчитывал именно на такой рефлекс с его стороны. Блестящий овальный цилиндрик, ударив точно в хвостовой пропеллер, взорвался, рассыпаясь на яркую вспышку огня, осколки и дым. В реве тысяч луженых глоток на Красной площади взрыв прозвучал не громче хлопка в ладоши: словно ребенок увидел клоуна.

Вертолет занесло, потеряв управление, он начал крутиться – напоминая смешного щенка, пытающегося поймать свой хвост. Искореженный пропеллер врезался в центральную башню собора – самую высокую, с блестящей золотой маковкой: куски красного камня разлетелись веером. Задымившись, машина рухнула – не упала, а сползла по стене храма, сдирая золоченые ободки, несколько раз перевернувшись, она разломилась надвое. Светлана зажмурилась – она ждала эффектного взрыва, как в кинобоевиках. Однако вертолет не взорвался, хотя из пробитого бака остро запахло горючим. Кошачьи глаза демона по размеру сравнялись с апельсинами.

– Где это ты так научился? – смущенно пробормотал он, глядя на искореженный вертолет: ветровое стекло было покрыто сетью трещин.

– Когда принимал роды у кошек, – осклабился Аваддон. – Надеюсь, теперь все понятно? Дурак, ты уже должен был быть рядом с Боровицкой. Мы с тобой теряем время. Он сохраняет ясновидение – находясь в полутрансе.

Демон кивнул. Подобрав одной рукой оружие с камней, другой он цепко вцепился в запястье Светланы и поволок ее за собой. Оборачиваясь на ходу, та никак не могла отвести глаз от окутанных дымом останков вертолета.

– Царь Мидас, – шептала девушка. – Он превращает людей в золото…

– Заладила, – огрызнулся демон, пробиваясь сквозь отряд польских кирасир к кремлевской стене, где зияли дыры от развороченных могил. – Ну, теперь ты все знаешь. Охота обсудить с подругами? Срочно запишись на ток-шоу.

Светланой овладела жесточайшая досада. Она бы с удовольствием вырвала руку и убежала, однако идея остаться наедине с Мидасом не казалась ей блестящей. Прикинув это, она решила удовлетвориться легким скандалом.

– Чего же ты тогда молчал, скотина? – возвысила голос невеста.

– Чтобы избежать миллиона идиотских вопросов, – хамски оправдался Агарес. – Блондинке же мало спросить – она из тебя всю душу вытащит.

Продолжая препираться на ходу, они бегом миновали толпу зевак: плюясь семечками, те увлеченно наблюдали словесное сражение между светлейшим князем Григорием Потемкиным и сиятельным графом Григорием Орловым. Засучив рукава камзолов, старики напоминали двух нахохлившихся петухов.

Ипполит. Нешто вооружиться!

– Изыди отседова, пес, – наседал разгоряченный Орлов. – Это ты, черт одноглазый, меня из постели Катеньки[73] вытащил. Ну, готовься – нашел я тебя. Теперича на Страшный Суд точно без второго глаза отправишься.

– Я вытащил? – пихал его в грудь Потемкин. – Проблядь твоя Катя, каких свет не видывал! Не был еще в архивце державном? Так сходи, погляди, каковы отписки-то от меня лежат: «У тебя, матушка, было пятнадцать кобелей, а я шестнадцатым быть не желаю!»[74] Это из-за тебя, подлеца, немчины картинки подвижные снимают, где Катя с конем ублажается. А на хрена ей сдалась сия убогая кляча, ежели у меня – в полтора раза больше?

Агния. Вооружайтесь!

Ипполит. Коли вы одобряете, так и будет-с. Коль скоро человек своего должного не понимает и слов не чувствует, надо ему на деле доказать, чтоб он от своего необразования сколько-нибудь очувствовался.

На этой фразе дискуссии пришел конец: Орлов ударил Потемкина в здоровый глаз. В ответ светлейший, обрушившись на сиятельного всей своей тушей, повалил того на брусчатку и стал кусать, пытаясь выхватить из щеки кусок мяса. Молодой человек среди зевак с нездоровой кожей, в истлевшем прусском мундире и обсыпанном мукой парике радостно потеребил торчавшую из уха вилку. Стоя на приличном расстоянии, он обозревал драку, обмениваясь сочащимися счастьем комментариями с курносым мужчиной средних лет. Поперек шеи собеседника в форме рокового банта туго стянулся белый шарф: это были императоры Петр III и Павел I[75]. Знаменательное крушение вертолета у собора Василия Блаженного уже через минуту было забыто окрестной публикой: с начала Апокалипсиса Красную площадь завертело в таком калейдоскопе событий, что народ пресытился зрелищами. И уж тем более мало кого интересовала парочка, бегущая на всех парах к Боровицкой башне, – мужик с АКМ, распустивший белые волосы поверх черного плаща, и блондинка, давно смирившаяся с мокрой майкой и грязными шортами.

Агния. Чем же вы ему докажете?

Кар первым выбрался из-под гнутых лопастей разбитого вертолета. Выглядел он не лучшим образом – выбитый глаз вытек на щеку, левая рука бессильно повисла вдоль тела, сломанная в двух местах. Не говоря ни слова, офицер вскинул здоровой рукой MП5 – короткая очередь перерезала тело Аваддона пополам. На брусчатку, весело звеня, посыпались гильзы. Какая-то «новоживая» фотомодель, погибшая в девяностые на разборке в сауне, истерически завизжала – скорее по привычке. Вытащив застрявший в губе осколок стекла, Кар шагнул к распростертому телу… но оно вдруг само поднялось к нему навстречу: быстро и упруго. Из круглых дырочек на груди ангела толчками выплескивалась кровь. Стиснув пальцами серебро, он стянул с лица маску – и Кар невольно попятился. На него смотрели два глаза: необычные, каких он никогда не видел в своей жизни. В них не было ни белка, ни зрачка: все пространство от верхнего до нижнего века было залито кромешной тьмой – обволакивающей льдом, навевающей безысходную осеннюю тоску. Глаза моргнули, наливаясь тусклыми отблесками бездны.

Ипполит. Даже очень немногим-с. Вот и сейчас он в моих руках. (Показывает векселя.) Всему только делу остановка, что у меня совести довольно достаточно.

Агния. И хорошо, что ее достаточно. Человека бессовестного любить нельзя.

– Чувствуешь радость, а, красавчик? – бесстрастно сказал Аваддон. – Вот поэтому меня и заставляют носить маску. Стоит мерзавцам заглянуть мне в лицо, как у них случается приступ кратковременной депрессии. Особенно хорошо действует на женщин. Да, в общем, это неважно. Твоя проблема в другом – пули причиняют мне боль. Однако я не могу умереть: даже на одну минуту, как это случается со всеми при Апокалипсисе. А вот ты – можешь.

Ипполит. Хорошо, что вы мне это заранее сказали-с.

Выстрелы вбили кожаные лоскуты от куртки в грудь Кара, перемешав фонтанирующую кровью плоть с материей и пуговицами, – труп отшвырнуло в сторону, к одному из костров. Не делая паузы, ангел направил дуло автомата на обломки вертолетной кабины, в едином ритме со стволом «калашникова», блестящим от оружейного масла, задергалось облившееся клюквенно-красным лицо пилота. Автомат звонко клацнул пустым магазином: не отрывая взгляда от вертолета, Аваддон лихорадочно обшаривал камни в поисках нового рожка. Святая матерь, да где же он?!

Агния. А вы не знали?

– Я ведь просил тебя по-хорошему, – раздался вкрадчивый, негромкий голос от вертолета – и ангел удивился, что слышит его в шуме толпы. – Я знаю, где она… я вижу ее — прямо сейчас. Иди ко мне… просто подойди ко мне…

Ипполит. Почем же я могу ваш характер знать-с! Обыкновенно у женщин больше такое понятие-с, что хоть на разбой ходи, только для нее и для дому будь добычник.

Мидас странно двигался – боком, согнувшись, мягко и бархатно, как кошка. Аваддон отметил, что взгляд его крошился — он смотрел и на него, и одновременно на всех людей на площади. На молочно-белой коже царя не было ни единой царапины – каким-то чудом он не пострадал при падении вертолета. Наконец-то, нащупав рожок, ангел вставил его в автомат и оттянул затвор, досылая патрон в ствол. Мидас спокойно стащил с руки перчатку.

Агния. Я воров не люблю, а другие, как хотят — не мое дело.

В этот момент вертолет взорвался.

Ипполит. Значит, только из одного того, чтоб любовь вашу заслужить?

Агния. Не говорите мне о любви, пожалуйста!

Куски дюралевой обшивки врезались в тела людей: пилота, безжизненно обмякшего за штурвалом, разорвало в клочья. Белокожего ударило в спину плотным воздухом взрывной волны: сам того не ожидая, он, потеряв равновесие и почву под ногами, полетел вперед, нелепо махая конечностями. Внезапно у царя потемнело в глазах: ствол автомата ткнул его в солнечное сплетение. Польза от удара тоже была – падение врага застало ангела врасплох… сильный рывок заставил его выпустить оружие. Аваддон с Мидасом повалились на камни. Отдавая себе отчет в происходящем, ангел первым делом перехватил руку противника пониже запястья. Корчась от боли в животе, белокожий, не снимая с лица улыбку, изо всех сил пытался коснуться Аваддона. Его пальцы отчаянно извивались, изображая карликового спрута: он вытягивал их так, что суставы трещали – однако до желанной кожи ангела недоставало пары миллиметров. Аваддон, пытаясь одновременно колотить царя ногами, скреб камни и старался подтянуть к себе ремень автомата. Краешком глаза он заметил, как из горящих обломков вертолета поднялись две темные фигуры: только что убитый боевик с МП5 на плече и неизвестный человек, у которого тлело все лицо. Помощи ждать было неоткуда – столпившись поодаль, зеваки азартно наблюдали схватку с Мидасом, точно матч по боксу. «В фильмах обычно кричат: „Я полицейский!“, – подумал Аваддон. – А что, если я крикну: „Спаси свою душу, поддержи ангела!“? Ни хрена это не поможет». Он ударил Мидаса головой в лицо – носовая кость сломалась, в глотку царя хлынула кровь. Откатившись в сторону, Аваддон на четвереньках, словно уличная собачонка, скользнул между ног зевак, исчезнув из поля зрения. Мидас быстро поднялся. Сложив полной горстью левую ладонь, он осторожно прижал ее к сломанному носу, часто булькающему кровавыми всхлипами.

Ипполит. Почему же так-с?

– Мы скоро увидимся… – с улыбкой произнес он на древнегреческом.

Агния. Я не хочу мальчика любить. Какой вы мужчина?

Голова кружилась, на языке было до тошноты сладко: запах священного лавра устойчиво сидел в легких, окутывая туманом мозг, – полет добавил неприятных ощущений. Не в силах более сдерживаться, Мидас упал на колени, извергая из себя кровавую рвоту. Мучительно давясь отвратительной жижей, он понимал – общение с богами никогда не проходит бесследно. Иногда достаточно одного сеанса, чтобы уже никогда не было второго. Ему будет труднее реагировать. Труднее думать. Тем не менее эффект от паров лавра все еще не исчез. Нужно успеть, пока он продолжает действовать.

Ипполит. По вашим словам, я самый ничтожный человек-с…

– Закусывать надо, товарищ, – с официальной строгостью сказал Мидасу упитанный дедушка с большим родимым пятном на лысине, одетый в сшитый на заказ, дорогой костюм. – Зачем обязательно нужно нажираться, как свинья? Трезвость – норма жизни. Молоко ничуть не хуже водки.

Агния. Это ваше дело.

Не переставая блевать, Мидас коснулся ноги Горбачева – тот замер на полуслове с открытым ртом. К золотой статуе в очках и шляпе подошли Кар, в чьей правой глазнице уже формировалась студенистая ткань, и Ферри с обожженным лицом, черным от копоти: на коже тлели остатки бороды.

Ипполит. Ото всех в презрении.

– Где они? – хрипло спросил Кар.

Агния. Кто ж виноват?

Мидас запрокинул голову, глядя в безжизненное небо. Где-то в районе бровей, в самой глубине мозга, вспыхнули две яркие звездочки. Они двигались, увеличиваясь в размерах, подплывая к нему, неясные очертания становились все более четкими. Не прошло и минуты, как он увидел лица запыхавшихся от бега людей – мужчины и женщины. Царь повернул вслед за ними голову механически, будто ее прикрепили железными шарнирами.

Ипполит. Заместо того, чтоб мне от вас утешение…

– Там, – показал он в сторону Кремля, протыкая белым пальцем тьму.

Агния. Вас станут бить, как мальчишку, а я должна вас утешать! Да с чего вы выдумали?

…Возле золотого обелиска Горбачева суетились темные личности с напильниками. У обломков вертолета, кашляя кровью, воскрес Малик…

Ипполит. Кто же меня пожалеет-с?

Агния. Мне-то что за дело! Смеяться над вами, а не жалеть.

Глава III. Фальшивый демон

Ипполит. После этого уж только помирать остается на моем месте.

Агния. Конечно, лучше.

(Ночь с пятницы на субботу)

Ипполит. Стало быть, вы обо мне очень низкого понятия?

Ночь. Странно, но фонари светят. Правда, не все – примерно треть. По идее, Красную площадь должна обслуживать электростанция от правительства. Если остальные источники энергии отрубятся, она продолжит свою работу. Черт его знает. Вход в Кремль, что называется, свободный: исчезли строгие часовые в парадной форме и пухлые тетушки, дотошно проверяющие у туристов наличие билета. Мы переходим с бега сначала на быстрый, а затем и не очень активный шаг – Агарес замедляет ходьбу, он будто бы уже не торопится скрыться от наших преследователей. Любые движения даются ему с трудом, демон заметно нервничает. Тяжело дышит, постоянно оглядывается, ожесточенно чешет кожу, точно его с ног до головы облепили комары. Ногти покрываются кровью, которая зловеще шипит, испуская струйки дыма. Напряженно вглядываясь в темноту, Агарес шепотом матерится. Я не умею читать по губам, но о смысле слов иногда догадываешься по выражению лица. Мы уже подошли к Успенскому собору – в полумраке блестит сусальное золото куполов. Завидев их, Агарес с тихим стоном выдает очередную тираду, пыщущую неприкрытой ненавистью.

Агния. Очень.

– Не шепчи, матерись открыто, – советую я ему. – Чего стесняться? Я же в России родилась, а здесь матом не ругаются – мы на нем разговариваем.

Ипполит. Однако, такой удар от вас! Я даже, как его перенести, не знаю.

– Блядь, кто о тебе-то думает? – огрызается демон. – Мой голос садится – горло дерет как от кайенского перца. Поскорее бы этот участок миновать.

Агния. Очень рада.

– Волнуешься? – гордо усмехаюсь я. – Надо же, какой ты весь из себя сахарный. Конечно, у тебя проблемы – а у меня мелочи жизни. Подумаешь, за мной всего лишь бегает маньяк из древней гробницы, нанятый бывшим мужем. Но я-то спокойна – а ты, я вижу, просто места себе не находишь.

Ипполит. И никакого, значит, к человечеству снисхождения?

Зрачки Агареса сверкают знакомым кошачьим огнем.

Агния. И не ждите.

Ипполит. Однако же, влетел я ловко! Вот так обман для моих чувств! Ошибался я в своей жизни…

– У меня аллергия, – страдальчески признается он. – Инъекция серы помогает пережить пребывание даже в толпе ангелов, делая безвредными их прикосновения. Но здесь на одном пятачке сосредоточено слишком уж много церквей. Для существа из Ада это равнозначно пикнику в центре Чернобыля. Храмы расположены п у ч к о м – излучение идет столь сильное, что даже демон высшего уровня рискует подхватить лучевую болезнь. Умереть невозможно, но неприятностей – целый букет. Помнится, у меня дядя приехал из командировки с Фруктовой горы в Сербии, облепленной аж двадцатью монастырями. Ужасно страдал, бедняга. Волосы выпали, клыки шатались, язвы открылись на всем теле – пришлось серой сводить да лягушек прикладывать. Могло бы быть и хуже, но, на мое счастье, в Кремле большевики поработали – подчистую снесли и церковь Константина с Еленой, и Чудов монастырь, и собор Спаса-Преображения. Попадется Ленин – обниму как старого приятеля. Без его услуг я бы сейчас на брюхе полз.

Агния (отирая слезы). Не вы ошиблись, я ошиблась. Уйдите, пожалуйста! Уйдите, говорят вам. Стыдно мне, взрослой девушке, не уметь людей разбирать. Меня никто не тянул к вам.

Агарес прерывается и начинает ожесточенно чесаться – просто-напросто скребется, как собака, зубами ищущая невидимых блох. Мне становится жаль демона и неудобно перед ним: в конце концов, его муки – из-за меня.

Ипполит. Но позвольте мне в свое оправдание…

За кремлевскими стенами тоже полно народу. Прямо на паперти Успенского собора скульптурным изваянием застыла группа японских туристов в одинаковых джинсах и панамах, с одинаковыми лицами, обвешанных фотоаппаратами-клонами. Как роботы, они поворачиваются во все четыре стороны и фотографируют все, что попадает в поле зрения, по десять – двадцать раз подряд. Узкоглазая молодая девица, с ежиком коротко стриженных волос, набравшись храбрости, дергает за рукав кафтана дьяка времен Ивана Грозного. Сует тому в руку десять долларов и показывает на камеру: мол, давай вместе щелкнемся. Очумевший дьяк пялится на туристку вытаращенными глазами – думает, наверное, что она ему с ковша браги пригрезилась. Негодуя, отшвыривает «бесовскую бумажку» и чертит в воздухе две палочки – вдоль и поперек: открещивается от «нехристя».

Агния. Подите, подите!

– По-моему, они ни хрена не понимают, что произошло, – говорю я, глядя на радостные лица японцев, озаряемые фотовспышками. – Как с ума сошли.

Ипполит. Но, однако, хоть малость пожалейте!

Демон с усилием отрывается от почесывания.

Агния. Послушайте! Нынче же выпросите себе у хозяина хорошее жалованье или отходите от него и ищите другое место! Если вы этого не сделаете, лучше и не знайте меня совсем, и не кажитесь мне на глаза!

Ипполит. Это уж от вас последнее слово-с?

– Это же туристы, – высказывается он. – Они во всем мире одинаковые. Ходят табунами, снимают все подряд, на что местные даже не обращают внимания. Зачем им врубаться в смысл Апокалипсиса по Иоанну, если они наверняка какие-нибудь синтоисты[76], а то и буддисты? Их не впечатлили тысячи брошенных машин, врата огненного озера, разномастный народ в идиотских одеждах и разграбленные магазины? Ну, за это можешь сказать горячее спасибо имиджу твоей замечательной страны. Вы ухлопали кучу бабла на телеканал Russia Today, но на Западе, да и на Востоке до сих пор уверены, что вы ездите на медведях, заправляете самолеты водкой, а на каждом углу в Москве можно купить украденную мафией ядерную ракету. Так и эти японцы уверены, что перед ними – обычная Россия. Все вполне соответствует – здания горят, кругом разруха, шляются пьяные бородачи с топорами, электричество и мобильники не работают. Помню, я в дороге читал детектив Джона Кейза, и там черным по белому написано: в нищей Москве убивают за подержанный ноутбук, а в самой лучшей гостинице нет отопления и на полу намерз лед[77]. Так чего удивляться японцам? В их видении это вовсе не Апокалипсис, а нормальные российские будни.

Агния. Последнее.

Мы удаляемся прочь. Я раздуваю ноздри, как бык, и трепещу от злости. По сути, возразить демону нечего – но и не оставлять же это просто так! Повернувшись к толпе японцев, я ору что есть мочи охрипшим голосом:

Ипполит. Ну, так я знаю, что мне делать-с. Я эту штуку давно в уме держу.

– Хуй вам, а не Курилы!

Девушка-«ежик» радостно машет рукой в ответ – разумеется, меня никто не понял. Мои глаза ослепляет стрекочущий блеск фотокамер: демон, шатаясь, достает из кармана черного плаща пилюлю. Зловещий «пятачок», где угнездились белоснежные громады Успенского и Архангельского соборов, остается позади. Я вижу, что ему легче: дыхание становится размеренным, на лбу блестит мелко выступивший пот. Остановившись, Агарес бросает под язык серную таблетку – из его глаз выплескивается тихое блаженство.

Агния. Делайте, что хотите, только честно.

– Ты совсем охренела, – кидает он на ходу, убыстряя шаг. – Какие сейчас, в жопу, Курилы? Однако православные – весьма специфический народ. Знаешь, когда Константинополь штурмовали турки, там не могли никак объединиться – янычары уже пробились на улицы города, но между фракциями шли разборки за трон. Так и тут. Конец света пришел, а вы еще чего-то делите. Нет больше королевств, республик, империй – все, финиш. Выяснять, кому что принадлежало, – уже логически бесполезно. Пущай эти ребята шляются по городу и жуют свои гребаные суши. Они куда счастливее нас: думают, что находятся в экзотическом туре, а не в самом центре адского пекла.

Ипполит. Это я не знаю, там сами рассудите. Опосля, хоть голову с меня снимите, только я от своего не отступлюсь.

Пекло. Точно. И как я забыла его об этом спросить?

Агния. Ваше дело.

– Слушай, – говорю я, рассматривая зеленую крышу Дворца съездов. – Мне любопытно – почему я абсолютно НИЧЕГО не помню из своей загробной жизни? Перефразируя «Бриллиантовую руку»: врезалась, умерла, очнулась – могила. Скажи, как на духу, Агарес: Рай и Ад – они вообще существуют?

Ипполит. Так прощайте-с!

Демон останавливается. Он смотрит не на меня, а куда-то в сторону.

Агния (кланяясь). Прощайте.

– Зачем тебе это знать? – тихо произносит Агарес.

Ипполит. Стало быть, прощанье сухое будет?

Я чувствую оцепенение: по спине бегут мурашки.

Агния. Это что еще?

Что-то тут не так…

Ипполит. Хоша ручку-с.

– Ты меня пугаешь, – плаксиво отвечаю я, демонстративно утирая слезинку.

Агния. Ни одного пальчика.

Точнее, ее призрак – слез нет, как назло. Глаза сухи, словно пустыня Сахара.

Входит Круглова.

– Это моя работа, – пожимает плечами демон, удаляясь от роковых для него церквей. – Ты всего лишь смертная душа. Будь добра, не лезь не в свое дело.

Явление пятое

Круглова, Агния, Ипполит, потом Маланья.

Вот тут слезы сразу появляются. Правда, они не льются из глаз горестным потоком, а яростно брызжут с ресниц. Как и положено слезам злости.

Ипполит (Кругловой). Поддержите-с!

– Чтоб вам обоим сдохнуть, – завожусь я. – Задаю вопросы, в ответ получаю идиотские загадки в стиле «форта Баяр». Кому из вас стало хуже от факта, что я знаю имя царя Мидаса? Тебе и ему просто нравится держать меня в неведении. Но если охотятся за мной – наверное, я имею право на инфу, а? Умоляю… скажи – каким образом я могу повлиять на ход Апокалипсиса?

Круглова. В чем?

Агарес, не дослушав, уходит вперед: кажется, он вообще не понял, о чем я говорю. Демон вновь начинает волноваться – чем ближе мы подходим к Боровицкой башне, тем сильнее он впадает в беспокойство. Волосы на затылке Агареса ш е в е л я т с я, как у животного, он сильно втягивает воздух ноздрями – словно загнанный волк, почуявший поблизости охотника с ружьем. Наверняка впереди еще какая-нибудь часовня. Что ж, пусть побесится. Я уже говорила – терпеть не могу, когда меня игнорируют. Лучше открытая ненависть, чем скучное безразличие. Ну, я ему устрою фейерверк. Скандалу требуется отдаваться как любимому: по полной программе. И желательно не симулировать – иначе не почувствуется реальный запал.

– Так ты скажешь или нет? – мой голос пропитан молниями угроз.

Ипполит. Хочу с хозяином войну начинать.

Агарес бросает свои нюхательные упражнения.

Агния. Не заплачьте перед хозяином, вместо войны-то!

– Нет, – слышу я короткий смешок. – Меньше знаешь – крепче спишь.

Ипполит. Что за насмешки-с! Нет уж, теперича душа моя горит.

Я не могу найти слов. Так открыто меня еще никто не посылал. В мозгу ядовитыми бутонами распускаются тысячи вариантов ответных выражений.

Круглова. Да я-то тут при чем? Не понимаю, голубчик.

– Ублюдок! – выбираю я первое из того, что подвернулось.

Ипполит. Чрез полчаса я вам объясню в точности.

– Сука, – беззлобно отвечает он, втягивая воздух ноздрями.

Входит Маланья и молча вздыхает.

– Ты не джентльмен! – бушую я, не в силах остановиться.

Агния. Каких чудес не бывает!

– И хули с того? – в тоне демона слышится мертвое спокойствие.

Ипполит. Да уж докажу себя перед вами.

Скандал – это улица с двусторонним движением. Если на меня не орут в ответ – я не получаю подпитки и сдуваюсь, как шарик: что, в общем-то, и произошло. Надула губы, шагаю со страшно обиженным видом, отвернув лицо в сторону: на мужиков это действует безотказно. Однако демон, вопреки обычаю, не спешит прыгать вокруг меня, засыпая торопливыми вопросами: «Что случилось, солнышко? Чем я тебя обидел?» – он по-прежнему держит нос по ветру. Идти с головой, до отказа повернутой влево, нелегко: я получаю лишнее доказательство тому, врезаясь в голубую ель. В лицо впиваются острые иголки, я коротко визжу, но Агарес даже не думает засмеяться. Вот это уже попросту оскорбительно. Бесчувственная тварь.

Маланья. Дединька идет.

«Интересно, – ехидно рассуждаю я. – А если задрать майку и показать ему сиськи – это сработает?».Вздыхаю. Наверное, нет. Какой же он на фиг демон? Женщины вкладывают в понятие «демонический» что-то таинственное, определенную мистику, загадочную сексуальность. Относительно Агареса можно сказать с полной уверенностью: секса в нем примерно столько, сколько содержится в сырой картофелине. Хамло. Небрит. По виду – запойный алкаш. Это все равно, что танку сиськи показывать.

Круглова. Какой дединька?

Кипя праведным гневом относительно свинства демонов, я забываю об окружающем мире и едва не сбиваю с ног какого-то маленького человечка.

Маланья (вздыхая). Сединький.

– Сорри, – небрежно кидаю я через плечо по московской привычке.

Ипполит. Уж не хозяин ли?

Тот молча размахивается, занося над моей головой обоюдоострый меч…

Отступление № 10 – Малик/прошлое

Маланья. Должно, что хозяин. Да он и есть; что я говорю-то. (Уходит.)

Ипполит. Вот было попался.

Круглова. Пройди чрез мою комнату, и не встретитесь.

Ипполит уходит в комнату Кругловой. Круглова встречает в передней Ахова и входит вместе с ним.

Кто сказал, что с возрастом перестаешь бояться темноты? Хотел бы он посмотреть на таких умников. Взять их за шкирку, да бросить в ночной лес – без капли света, чтобы от малейшего шороха сжимало сердце, а каждый ствол дерева рисовался силуэтом чудовища. Он никогда не любил ночь. Правда, не стоит преувеличивать – в тот роковой час тьма не была совсем уж кромешной. Так, сумерки – брезжил рассвет, а до утра – и вовсе рукой подать. Давя подошвами влажную, рыхлую землю, он шел среди толстых деревьев, пропитываясь неприятным ощущением п р е д ч у в с т в и я, и сам не понимал, почему. В руках у его отряда были факелы, хорошо освещающие путь, – он отлично запомнил, как ярко они горели… жирным, синеватым пламенем – по толстым древкам, запекаясь от жара, стекали густые капли смолы. Ферри, обожающий давать другим советы, не раз спрашивал – какого же хрена ты не отказался от задания? Хорошо надувать щеки, представляя себя в минуту опасности на месте других: ты всегда кажешься умнее и сообразительнее. В силу свойства своей профессии Ферри не в состоянии понять, в чем заключалась служба. Даже с миллионами в кошельке он остался мелким торговцем, купи-продай, дальше двух мешков муки оптом уже не мыслит. Служба считалась чрезвычайно почетной, и его отец, человек великого благочестия, не усомнился в своих действиях, дав взятку за нужную рекомендацию. А чиновник, задыхаясь от жира и важности, еще и раздумывал – брать или нет? Конечно же взял. Для этого пришлось продать половину того, чем они владели, – скот, утварь, приданое сестры… даже кое-что из праздничной одежды. Но все это чепуха, отец просто светился радостью: наконец-то единственный сын и наследник вышел в люди! Не все соседи разделяли их счастье. Некоторые издевались над теми, кто служит, презрительно называя их рабами. Малик не обижался на них. Он понимал – они завидуют ему: мучительно, до зубовного скрежета. Он действительно служит знатному человеку без какого-либо жалованья (им выдавали разве что еду), но статус службы возвеличивает его, возносит до небес, обеспечивая силу и значимость. Трудно оценить в валюте столь бесценные вещи, как всеобщий почет и уважение! Так случалось каждый раз, стоило ему пройти через улицы столицы, облаченному в особые доспехи, держа руку на серебряной рукояти меча: люди кланялись, зазывая в дом испить воды, – каждому хотелось показать свою полезность. Он раб? Но его не покупали на невольничьем рынке, не смотрели в зубы и не заставляли сжимать руку, проверяя крепость бицепса. Каждый год службы мог искупить с о т н ю грехов семьи. Это стоит жалованья.
Ферри кривился, выслушивая его слова. Говорил – ты просто придумал себе оправдание. Есть предчувствие, надо доверять ему. Неправда. Это была не первая операция перед рассветом: с давних пор заведено, что на подобные штуки всегда идут либо ночью, либо утром –традиция, между прочим, сохранилась до сих пор. Операция, ничем не отличимая от себе подобных. Особого инструктажа не было – разве что приказали хорошо вооружиться: безусловно, т е люди могли организовать значительное сопротивление. Так и сделали. Повесили на грудь дополнительные щитки из бронзы, обмотав их войлоком, в чьей ворсистой мякоти так хорошо вязнут наконечники стрел. В дополнение к мечам прихватили миниатюрные кинжалы: их прячут в обуви – выхватывая, когда сломается лезвие меча, и враг наивно торжествует победу. Все готовились к жестокой схватке: Малик тоже не питал иллюзий относительно того, что их ждет. П р е д ч у в с т в и е? Но чувство смутной, сосущей энергию тревоги посещает любого человека, и посещает очень часто: как же догадаться, что ты упал в глубокую расщелину и с предсмертным воплем несешься навстречу своей гибели? Он рухнул в эту пропасть молча, без крика. Вероятно, его наказание и вовсе стало случайным инцидентом, но апелляцию об амнистии подавать уже некому. Здесь нет срока давности. Он пострадал первым. Он все видел. Он ощутил это на себе. Он не мог сопротивляться.
Перед Маликом заново прорезался бледный диск луны, холодно мигающей ему сквозь зловещие силуэты деревьев. Его пальцы непроизвольно коснулись шрама: он был округлым, напоминая половинку аккуратно срезанного яйца. Любовницы часто целовали этот рубец – среди женского пола с давних пор бытует поверье: шрамы придают мужественности… как там у Булгакова? «Он говорил, что ранен в боях». Но Шариков откровенно врал, а Малик объяснял правду – рана получена в честном бою. Соратники позже шептались: Малику страшно повезло — если удар пришелся бы чуть левее, он могЯвление шестое

вовсе остаться без головы. Врага удалось застать врасплох, сопротивление было символическим. Обступив заговорщиков, они предупредили их, что не сделают ничего дурного – лишь выполнят свою задачу. Однако у одного из присутствующих сдали нервы… он-то, выхватив меч, и ударил Малика, стоявшего к нему ближе всех. А парень выглядел таким паинькой! Воистину, внешность обманчива. Он не успел испугаться.