Дорогие мама и папа!
Я хочу вам объяснить, что я чувствую, на случай, если вы думаете, будто я легкомысленно отмахиваюсь от любых ваших доводов. Ни у кого нет таких замечательных родителей, как вы, и я часто лежал ночами без сна, думая о том, сколько вы для меня сделали. Смогу ли я когда-нибудь вернуть вам долг? Мне казалось, что никогда не смогу я расплатиться за вашу доброту и самопожертвование…
Мама, тебя интересуют подробности о Джоан, и ты сказала, что будешь строгим критиком. Это меня слегка напугало, потому что если ты настроена критиковать, то найдешь массу недостатков, — ведь она самая обычная девушка, а не образец добродетелей… И вот еще что, мама: никогда больше не говори, что кто-то «займет твое место». Никто его не займет. В моем сердце есть уголок, который принадлежит только тебе.


Хотя Альф был глубоко уязвлен и разочарован реакцией родителей, он не собирался отказываться от брака с любимой девушкой. В августе он повез свою слегка напуганную невесту в Глазго знакомиться с родителями. Его мать, хотя и держалась в рамках приличия, вновь повторила Альфу свои возражения, а Альф, в свою очередь, вновь подтвердил намерение жениться. Папаша, которому Джоан понравилась с первой минуты, был более приветлив, но его подавляла властная и решительная жена. Тот визит ознаменовал собой особенно трудный период во взаимоотношениях между Альфом и его матерью.

Одним из доводов Ханны Уайт против выбора сына было происхождение его будущей жены. Благодаря преуспевающему бизнесу Ханна вращалась в очень влиятельных кругах. Она шила элегантные платья для нескольких свадебных приемов в высшем обществе, и мысль, что ее единственный сын женится на бедной девушке, была для нее невыносима. К тому же Альф сказал матери, что они с Джоан планируют тихую, скромную свадьбу, лишив ее таким образом возможности участвовать в грандиозной свадебной церемонии, платья для которой, разумеется, шила бы она. Конечно, никаких грубостей в адрес Джоан она себе не позволяла, но скрыть свое разочарование не могла.

Остальные члены семьи Альфа безоговорочно приняли Джоан; оба получили огромную поддержку от сандерлендских родственников. После знакомства с Джоан дядя Боб и дядя Мэтт тотчас проголосовали в ее пользу и сообщили об этом Ханне. Дядя Стэн и тетя Джинни чувствовали то же самое, равно как кузина Альфа Нэн. Джоан никогда не забудет теплое участие и проявление дружбы со стороны родственников Альфа. Многие из этих открытых и дружелюбных жителей Сандерленда стали ее друзьями на всю жизнь.

Однако Ханна выражала свое неодобрение вплоть до самой свадьбы, которая состоялась в ноябре. Чувства Альфа отчетливо проступают в письме, написанном всего за три дня до бракосочетания.


Дорогие мама и папа!
Как приятно было вчера услышать ваши голоса! Наш разговор немного рассеял черную тоску, которая периодически накатывает на меня в последнее время. Я могу рассказать вам, что чувствую.
Знаете, никогда в жизни вы еще не были мне так близки; я как будто внезапно повзрослел, и жизнь повернулась ко мне совершенно иной стороной. Теперь все встало на свои места и обрело свою истинную цену, и поверх всего этого я вижу своих родителей в окружении множества воспоминаний, которые вдруг стали более яркими и дорогими, чем прежде. Но в то же время я чувствую, что вам кажется, будто я вас подвел, и эта страшная мысль преследует меня с того нашего ужасного разговора по телефону…
Как странно — в голове у меня крутятся разные мысли, обрывки воспоминаний о нашей жизни, как будто все это было только вчера. Я вижу, как ты, папа, приходишь домой после работы в «Ярроуз», а я играю с конструктором. Вот ты, мама, ругаешь меня после того, как я чуть не сломал фонарный столб. Папа учит меня кататься на моем чудесном велосипеде. Я смотрю тебе в затылок, когда ты играешь в «Алексе», а я сижу в первом ряду. Воскресная школа и музыкальные вечера с Гасом. Мама несет меня, завернутого в платок, через железнодорожный турникет, чтобы меньше платить за проезд. Папа сердится из-за моих занятий музыкой. А те два года страшной боли; что бы я делал без вас в те минуты, когда мне казалось, что я больше никогда не буду здоровым и сильным?
Через все воспоминания красной нитью проходит одна мысль: вы подарили мне жизнь и дали шанс добиться чего-то в этом мире. Сейчас я знаю: всем, что у меня есть, и чем я стал, я обязан вам, и ни один сын не ценит этого больше, чем я… И, ради всего святого, не думайте, что вы меня теряете. В эту минуту я связан с вами крепче, чем в те дни, когда вы одевали меня в шелковые распашонки. И так будет всегда. Вы напрасно переживаете из-за моего выбора. Джоан — не идеальный человек, у нее есть недостатки, как и у всех нас, но лучшей жены мне не найти, даже если я буду искать всю жизнь.
Она тоже безумно переживает из-за своих родителей, так как много помогает им материально. У них нет денег, кроме тех, что зарабатывает ее отец, но у него нет нормальной работы. Когда он служил в муниципалитете, семья жила в достатке, но сейчас они оказались в бедственном положении. Джоан не только помогает им деньгами, но еще и ведет хозяйство. Она ходит за покупками, готовит и делает разную работу по дому… Она могла бы выйти замуж за деньги, и таких предложений было немало. Но она предпочла ютиться в крохотной комнатке со мной, и это о многом говорит.
Уже очень поздно, у меня слипаются глаза, поэтому я закругляюсь. Здесь говорят так: «Все будет хорошо!» Помните об этом.


Это был очень тяжелый период в жизни Альфа. Он разрывался между девушкой, которую любил, и родителями, которым был стольким обязан. Его мать напрасно переживала из-за выбора сына, — его жена всю жизнь прекрасно заботилась о нем. Главное призвание Джоан — забота о людях, и не только Альф, но и его дети жили за ней как за каменной стеной. С первых дней их совместной жизни, когда Джоан готовила еду, поддерживала чистоту в доме и исправно отвечала на звонки клиентов, до последних месяцев жизни Альфа, когда она помогала ухаживать за ним и вместе с ним прошла все тяготы его неизлечимой болезни, она была замечательной женой и верным другом.

Альф ни разу не пожалел о своем решении жениться на Джоан Дэнбери.

Он с восторгом ждал предстоящей свадьбы с любимой девушкой, но в то же время страшно переживал из-за жесткой реакции родителей на его помолвку — а потом и брак с Джоан Дэнбери. Альф думал о том, скольким обязан родителям, ему казалось, что он никогда не сможет вернуть им долг, и эта мысль так терзала его, что отчасти послужила причиной тяжелейшего срыва, который случился у него двадцать лет спустя. К слову сказать, свой долг он отдал им сторицей.



Джеймс Альфред Уайт и Джоан Кэтрин Андерсон Дэнбери поженились в 8 часов утра 5 ноября 1941 года в тирской церкви Св. Марии Магдалины. Был страшный мороз, и на церемонии в общей сложности присутствовали пять человек. Шафером был не кто иной, как его старший партнер Дональд Синклер, а Джоан вел к алтарю Фред Раймер, хозяин фирмы, где она работала. Проводил церемонию престарелый каноник Янг. Он дрожал от холода и торопился быстрее покончить с формальностями.

На золотой свадьбе моих родителей, отмечавшейся в 1991 году в пабе «Черный бык» неподалеку от Ричмонда, отец произнес чудесную речь, в которой вспоминал их скромное бракосочетание. В его памяти постоянно всплывал образ Дональда, клацающего зубами от холода и бормочущего бесконечные «аминь» через равные промежутки времени. Каноник Янг монотонно бубнил в ледяной церкви и в самый торжественный момент спросил Альфа:

— Согласен ты взять эту женщину в законные мужья?

Наткнувшись на непонимающий взгляд, он быстро исправил свою ошибку. Альф всегда помнил, как был счастлив в тот день, выйдя из церкви с молодой женой. Позже он писал: «Я никогда не забуду эту картину — морозное утро, пустынная улица перед нами и косые лучи солнца».

Много лет спустя Джоан и Альфу забавно было смотреть на свадебную церемонию Джеймса Хэрриота в телевизионном сериале «О всех созданиях — больших и малых». В фильме она проходила с большой помпой: невеста в белом платье с фатой и множество знаменитостей в гостях. В реальной жизни все было совсем иначе; хотя во время войны никто не устраивал пышных свадеб, немногие отмечали ее настолько скромно.

Как ни странно, родители Джоан, безоговорочно принявшие Альфа, не пришли на свадьбу единственной дочери, хотя жили всего в паре километров от церкви. Однако у них были на то причины. Помимо того, что отец Джоан Хорас был серьезно болен в то время, они знали о проблемах между Альфом и его родителями и, понимая, что Альф с Джоан хотели устроить тихую свадьбу, решили остаться дома. Родители Альфа открыто заявили о своем нежелании присутствовать на церемонии, к тому же в военное время сложно было перемещаться по Британии, и в результате это скромное, но, тем не менее, очень важное событие прошло без родителей жениха и невесты.

Легко понять, почему Альф с Джоан решили устроить тихую церемонию в очень узком кругу. Пышная свадьба, на которую пришлось бы пригласить множество гостей, попросту была за пределами их финансовых возможностей. Материальное положение Джоан Дэнбери было ничуть не лучше, чем положение ее мужа: все ее приданое состояло из половины свиньи, которой она владела на паях с Бобом Бартоном. Этот крупный, сильный человек, развозивший для «Раймерс Милл» товары на грузовике и швырявший пятидесятикилограммовые мешки, как теннисные мячики, отличался мягкостью характера. Когда пришло время зарезать свинью, вспоминал Альф, этот великан с трудом сдерживал слезы. За многие месяцы он успел привязаться к этому симпатичному существу.

— Мистер Уайт, — произнес Боб севшим от волнения голосом, — эта свинья — говорю вам, она была христианкой!

Однако они нашли себе некоторое утешение, получив не только мясо; Альф никогда не пробовал ничего вкуснее. А еще Джоан напекла потрясающих пирогов из вырезки. К ним в гости приехал дядя Альфа из Сандерленда Джордж Уилкинс, считавший себя знатоком по части пирогов из свинины. По его словам, таких вкусных пирогов он не ел никогда. Эта замечательная свинья умерла не напрасно; возможно, приданое Джоан было скромным, но оно доставило незабываемые гастрономические удовольствия.

После свадьбы Альф и Джоан устроили завтрак с шампанским вместе с Дональдом на Киркгейт, 23 и отправились в свадебное путешествие в йоркширские холмы. Они остановились в небольшой гостинице «Пшеничный сноп» в деревушке Карперби округа Уэнслидейл. Эта деревушка необычайно гордится тем, что будущий Джеймс Хэрриот провел здесь двое суток своего медового месяца: на стене висит табличка, сообщающая, что «здесь провел медовый месяц Джеймс Хэрриот». В те годы гостиница славилась хорошей кухней, и молодые супруги, оба любившие поесть, отвели душу, с аппетитом уминая за завтраком копченую селедку, яичницу с беконом и, разумеется, сыр и масло местного производства, которых всегда было в избытке.

В первые два дня медового месяца Альф брал туберкулиновые пробы у коров на фермах в холмах Уэнслидейла. Такое времяпрепровождение кажется довольно странным, но работы в практике становилось все больше, и он убедил Дональда, что сможет совмещать работу с отдыхом.

На деле эти несколько дней принесли им много радости. Фермеры и их жены, пораженные, что новобрачные проводят медовый месяц в работе, встречали их с истинно йоркширским радушием. В каждом доме их угощали превосходной деревенской едой, а на прощание дарили ветчину, яйца и сыр — настоящие сокровища в военное время, когда такие деликатесы были огромной редкостью.

Жена одного фермера, миссис Ален из Гейла, деревушки на юге Уэнслидейла, часто поддразнивала Альфа, говоря, что ему пора жениться. К ее изумлению, накануне свадьбы он заявил ей:

— Я решил последовать вашему совету, миссис Ален. Я женюсь!

— Вот как? — ответила она. — Я очень рада! Когда?

— Завтра!

— Завтра? Но вы же будете брать пробы на туберкулез у наших коров через пару дней.

— Совершенно верно!

То-то она была удивлена, когда познакомилась с его молодой женой, одетой в старые брюки и записывающей номера коров в журнал.

В субботу утром мистер и миссис Альфред Уайт выехали из «Пшеничного снопа» и ненадолго отправились к родственникам Альфа в Сандерленд, — правда, всему персоналу гостиницы пришлось толкать машину Альфа, прежде чем она завелась. В Сандерленде их принимали с восхитительным радушием, и счастье Альфа омрачалось лишь оглушительным молчанием родителей. Он написал им из Сандерленда в последний день медового месяца.


Дорогие мама и папа!
У меня впервые появилась возможность написать вам после знаменательного события, так как первая часть нашего небольшого отпуска была посвящена работе. Я тщетно пытался до вас дозвониться. Меня беспокоит, что вы ничего не написали, — даже телеграмму в день свадьбы не прислали. Я очень огорчен, так как в субботу торопился в Тирск, рассчитывая получить от вас весточку. Надеюсь только, что не случилось ничего плохого, и я смогу вздохнуть с облегчением, когда вы дадите о себе знать…
У Уилкинсов очень хорошо, жаль только, вас нет с нами рядом. Я очень надеюсь, что в Тирске меня ждет ваше письмо.


Альф был на седьмом небе от счастья, но тем не менее постоянно волновался за родителей, к которым был очень привязан. Он, однако, не сомневался, что поступил правильно, отразив натиск матери, и надеялся, что со временем его брак с Джоан не будет вызывать у нее столь глубокого возмущения. В одном он был твердо уверен: он не позволит этому встать между ним и его женой.

Альфу предстояло решить и другие важные вопросы, и не последним из них было простиравшееся перед ним будущее ветеринарного врача. Через три дня он вернулся на работу в Тирск и вновь наматывал круги по беговой дорожке ветеринарной практики. Его медовый месяц длился ровно шесть дней, и два из них он работал. В следующие десять лет своей жизни Альф будет оставлять практику очень редко и лишь на короткое время.

Глава 11

Первый дом Альфа и Джоан Уайт разместился на верхнем этаже в доме 23 на Киркгейт. Из их окон открывался вид на обнесенный высокими стенами сад и хозяйственные постройки, за которыми возвышались огромные вязы с их постоянными жильцами — грачами. Когда Альф попросил Дональда разрешить им с Джоан занять часть большого дома, тот охотно согласился. Это не доставило Дональду никаких неудобств, так как до того времени верхний этаж дома не использовался, и внизу оставалось достаточно места.

«Кухня» Альфа и Джоан под самой крышей имела одно примечательное отличие от своего современного аналога: там была раковина, но не было воды. Каждую каплю приходилось таскать в ведрах с первого этажа, — отличная гимнастика, творившая чудеса с кровообращением Альфа. Готовили на двух газовых горелках, на которые водружали прямоугольную жестяную коробку, — это сооружение служило им плитой. Даже в таких примитивных условиях Джоан прекрасно готовила, что и продолжала делать на протяжении всей их семейной жизни. На первом этаже под кухней располагалась их гостиная. Там был камин, около которого они сидели холодными зимними вечерами, слушая радио, читая книги или играя в свою любимую игру — безик.

Обставить две комнаты оказалось просто. Им не пришлось принимать серьезных решений, так как финансовое положение не оставляло им выбора, и они покупали дешевую, но добротную мебель на многочисленных распродажах в окрестностях Тирска. Альф купил в Лейбурне стол за шесть шиллингов и пару стульев по пять шиллингов каждый у одного клиента-фермера, а мать Джоан отдала им кровать. Они также получили несколько полезных вещей от тирских друзей в подарок на свадьбу.

Но один новый предмет обстановки у них все же был — дубовый журнальный столик работы местного резчика по дереву Роберта Томпсона из Килбурна, деревушки неподалеку от Тирска, на которую смотрит знаменитая Белая Лошадь, вырезанная на соседнем холме. Когда Альф с Джоан покупали столик, мистер Томпсон сказал им, что некоторые его работы выставлены в Вестминстерском аббатстве, а следующую выставку он хочет устроить в Букингемском дворце. Его фирменным знаком была маленькая мышка, вырезанная на дереве, и этот столик по сей день стоит в гостиной моей матери. Я так и вижу отца, как он сидит — всего за три дня до смерти, — облокотившись на дивный старинный столик, который он купил на последние деньги пятьдесят три года назад.

Женитьба изменила жизнь Альфа. Хотя молодые супруги считали каждый пенни и все деньги уходили на хозяйство, им нравился их новый образ жизни. Джоан с удовольствием наводила порядок, домашняя работа была ей в радость, а Альф по-прежнему был очарован своей работой. Правда, он очень уставал и, возвращаясь домой к жене после трудового дня, не испытывал особого желания «пойти развеяться», что было даже к лучшему, учитывая состояние их банковского счета. Он купил радиоприемник, который назывался «Маленький маэстро», и они слушали его часами. Радио приводило Альфа в восторг, он считал, что это чудо современной технологии, его завораживала мысль, что он слышит людей со всего мира, и их далекие голоса раздаются из маленькой пластмассовой коробочки, как будто они находятся рядом, в старом доме в Тирске.

Без Брайана Синклера, уехавшего в колледж, светская жизнь Альфа свелась к минимуму, но он все же иногда позволял себе выпить пинту-другую, особенно в компании своего тестя Хораса Дэнбери. Альф с самого начала хорошо ладил с родителями жены. Оба были спокойными людьми с легким характером, которым Альф понравился с первого взгляда. К сожалению, Хорас был серьезно болен: у него было тяжелое заболевание легких, которое и стало причиной его смерти всего через несколько лет после знакомства с Альфом. Но до тех пор мужчины нередко встречались за выпивкой, как правило, перед грандиозным обедом, приготовленным матерью Джоан Лаурой.

К огромному облегчению Альфа, его собственная мать вскоре стала спокойнее относиться к Джоан. Они с Джоан изредка ездили на выходные в Глазго, и в результате напряжение между двумя женщинами стало ослабевать. Его мать, видя, что Альф очень счастлив в браке, больше никогда не выражала свои чувства с прежним неистовством, хотя в первые годы их совместной жизни, когда он привозил Джоан в Глазго, между ними возникала некоторая натянутость. Альф, довольный, что дело идет на лад, не позволял этому омрачить счастье первого года супружеской жизни.

Книги всегда доставляли ему огромное удовольствие, и он много читал долгими зимними вечерами. В летние месяцы он предавался новому увлечению — садоводству. Альф очень любил работать в саду, но лучшего места для этого занятия, чем старый сад за домом на Киркгейт, у него никогда не было. Необыкновенно плодородная почва, высокие стены защищали растения от холодных ветров, — там можно было вырастить все, что угодно. Вскоре в саду появились ровные ряды лука, салата, картофеля, гороха, фасоли и другой радующей глаз зелени, вдоль стен поднимались стебли помидоров, а яблони и груши гордо возвышались над плотно сбившимися шеренгами овощей. В одном конце сада разместилась огромная грядка со спаржей, в другом бешеными темпами рос куст ревеня со стеблями толщиной со ствол дерева. Летом взошла клубника, и на каком-то этапе Дональд, которого периодически охватывал садовый энтузиазм, даже вырастил несколько дынь. Это был рай для садовода.

После того, как семья Альфа переехала из дома на Киркгейт, сад постепенно пришел в запустение, и много лет спустя, когда в клинику повалили толпы поклонников, они выглядывали в сад через стеклянные двери в приемной, но там уже не на что было смотреть. Две яблони, восхитительная глициния и старые стены, неизменные, как сама вечность, — вот и все, что осталось от сада, который с такой любовью описывал в своих книгах Джеймс Хэрриот. Загляни они в сад лет пятьдесят с лишним назад, когда за ним ухаживал мой отец, они увидели бы совершенно другую картину.

Плодородию почвы есть два объяснения. Местные фермы всегда в избытке поставляли навоз, и им старательно удобряли землю: иногда этим с огромной неохотой занимался Брайан, но чаще всего — Альф с пожилым помощником по имени Вардман.

Дональд нанимал Вардмана для мелкой работы в доме, саду, с машинами и для других хозяйственных дел. Он также ухаживал за курами и свиньями, которых одно время держали Дональд и Альф в пристройках на заднем дворе. Вардман прошел Первую мировую войну 1914–1918 годов и больше всего на свете любил предаваться воспоминаниям, рассказывая военные истории любому, кто готов был провести пару часов в его темной берлоге — бывшей конюшне, где он любовно хранил свои инструменты.

Вардман появляется в книгах Хэрриота под именем Бордман. Как пишет автор, в лице Тристана он нашел благодарного слушателя. Брайан действительно часами сидел у Вардмана, курил «Вудбайнс» и доводил старика до слез своим неистощимым запасом шуток. Вардман всегда с нетерпением ждал, когда Брайан приедет на каникулы из ветеринарного колледжа.

Вторая причина плодородия почвы заключалась в том, что глубоко в земле были зарыты трупы умерших животных. В те времена ветеринарному врачу было сложно избавиться от туш животных. Современному ветеринару не о чем беспокоиться — все трупы теперь аккуратно кремируются, — но тогда он мог рассчитывать лишь на сомнительные услуги живодера. Живодер не только собирал павший скот на фермах, но и заезжал в клинику за трупами животных, которым делали вскрытие, которые умерли своей смертью или которых пришлось усыпить. Если живодеру не удавалось приехать в клинику — что случалось довольно часто, — ветеринары закатывали рукава и сами закапывали трупы в землю. Постепенно сад превратился в гигантское кладбище, на котором росли гигантские овощи.

Однажды вечером лет двадцать назад мы с отцом сидели в итальянском ресторане в Ярме (он всегда любил блюда из пасты), и, как часто бывало, он вспоминал старые времена. Разговор зашел о саде и жизни с Дональдом. Мне казалось, что я знал обо всех невероятных подвигах Дональда Синклера, но, как выяснилось, у отца в рукаве была припрятана еще пара историй.

Дональд удивительный человек, и я много писал о нем в своих книгах, но есть некоторые вещи, которые я никогда не предам гласности, — сказал он.

— Почему? — поинтересовался я.

Ну, Дональд немного болезненно относится к образу Зигфрида. Он не считает себя эксцентриком, и я не хочу осложнять ситуацию, рассказывая о его еще более экстравагантных выходках.

Я был удивлен. Я знал, что Дональд — очень необычный человек, но думал, что слышал уже все истории.

Я когда-нибудь рассказывал тебе о «горячих костях»? — искоса посмотрел на меня отец.

Начало показалось мне интересным. И тогда он рассказал мне один случай, который служит превосходной иллюстрацией импульсивной и сумасбродной натуры его старшего партнера.

Однажды, в первые годы работы в Тирске, Альфу пришлось усыпить маленькую собачку. Он понимал горе хозяйки и выполнил эту печальную процедуру с глубоким сочувствием и уважением к ее горю. Он считал дело закрытым, но недели через три женщина пришла поблагодарить его за доброту и задала очень деликатный вопрос.

— Мистер Уайт, — сказала она, — вы были так добры ко мне, и я вам очень благодарна, но с того грустного дня мне не дает покоя одна мысль. — Она немного помолчала, собираясь с духом, потом продолжила. — Не могли бы вы сказать, что случилось с телом моего бедного маленького песика?

Мозг Альфа лихорадочно заработал. Вопрос был сложный. Как он мог сказать хозяйке, что ее песика скорее всего забрал живодер и теперь его труп может быть где угодно? Внезапно Альф почувствовал чье-то присутствие у себя за спиной. В комнату вошел Дональд, — он пребывал в самоуверенном и приподнятом расположении духа.

— Мне очень жаль вашу собаку, — сказал он, источая обаяние, — и вам не стоит беспокоиться. Ее кремировали!

Леди пришла в восторг.

— О, спасибо вам большое! — воскликнула она. — Именно это я и хотела услышать. Подождите, пожалуйста, минутку, я сбегаю к машине. Я захватила салфетку для пепла.

Под гробовое молчание двух ветеринаров она вышла за дверь. Альф почувствовал, как его внутренности стягиваются в тугой узел.

— Она его получит! — внезапно вскрикнул Дональд и выскочил из комнаты.

Прошло несколько напряженных минут. Альф пытался угадать, что задумал партнер, и готовился к его возвращению. Долго ждать не пришлось. Через пару минут Дональд проскользнул в дверь, торжественно неся перед собой совок для мусора, в котором лежала кучка серого пепла и кости. На заднем дворе стоял уличный котел, в котором Вардман варил пойло для свиней. Под ним всегда лежали кучи пепла и костей. Туда-то и бегал Дональд. Вернулась хозяйка и протянула салфетку, в которую Дональд ссыпал пепел. Альф уставился на партнера. Он не мог поверить, что это действительно происходит, но фарс еще не закончился. Внезапно леди громко вскрикнула и подбросила салфетку в воздух; в считаные секунды комнату заволокло пеплом. Песик умер несколько недель назад, а его «останки» до сих пор обжигали руки!

В первые годы брака Альф вел довольно спокойную жизнь, но с таким партнером, как Дональд Синклер, скучать не приходилось. Однажды вечером они зашли в «Золотое руно». В этом пабе все располагало к приятному отдыху после тяжелого дня: хорошее пиво, легкая беседа и потрескивание огня в камине, — в такие минуты мир казался лучше. (В книгах Хэрриота этот паб называется «Гуртовщики».)

В тот вечер рядом с ними сидел человек по имени Скотт Инглз. Он работал в Военном сельскохозяйственном комитете. Комитет учредили во время войны, он давал советы фермерам по наиболее эффективному производству продуктов для страны. Скотт Инглз был приятным человеком с хорошими манерами, потом он стал профессором животноводства в Ветеринарном колледже Глазго, — я учился у него в начале 1960-х. Помню, однажды на лекции он сказал:

— Семью девять. Так, посмотрим, это будет примерно шестьдесят три.

Временами Скотт бывал рассеянным, при этом он был очаровательнейшим и безобидным человеком.

В тот раз он принес с собой круглый стальной шлем, который необычайно заинтересовал Дональда.

— Что это такое, Скотт? — отрывисто спросил он.

— Мой защитный шлем, — ответил тот.

— Для чего он? — продолжал Дональд.

— Скажем, иду я мимо разрушенного здания, и сверху падает кирпич. Шлем защитит меня от удара.

— И что, в самом деле защитит?

— О да. Он очень прочный.

— Насколько прочный?

— Так, дай подумать. Если ты ударишь меня по голове вон той кочергой, что стоит у камина, мне ничего не будет, — шлем меня защитит.

— Можно попробовать?

— Конечно, Дональд. Можешь ударить меня кочергой по голове и увидишь, что он действует безотказно, — с уверенностью заявил Скотт и водрузил шлем на голову.

Дональд подошел к камину, схватил кочергу и пару раз взмахнул ею, со свистом рассекая воздух. Внезапно Альфу стало не по себе. Он знал, что его старший партнер часто ведет себя странно, но не был готов к его следующему шагу. Неожиданно Дональд высоко поднял массивную кочергу и, вложив в удар всю свою силу, опустил ее на голову Скотта Инглза. Раздался страшный треск. В шлеме появилась огромная вмятина, и бедняга молча сполз на пол.

Альф в ужасе уставился на неподвижную фигуру. «Господи! — подумал он. — Дональд его убил!»

Через несколько мучительных минут Скотт осторожно поднялся на ноги, но потребовался не один восстановительный глоток, чтобы полностью привести его в чувства. Его шлем только что прошел суровое испытание.

Помню, много лет спустя в Глазго профессор Инглз поинтересовался, как поживают его тирские знакомые.

— Как ваш отец? — спросил он.

— Очень хорошо, спасибо, — ответил я.

— Рад это слышать! Пожалуйста, передайте ему привет от меня. — После небольшой паузы он задал следующий вопрос: — А мистер Синклер?

— У него тоже все хорошо.

Скотт Инглз снова немного помолчал.

— Интересный человек, — наконец произнес он, задумчиво глядя перед собой.

Не только Альф находил Дональда Синклера забавным. Многие другие, в том числе фермеры, не могли сдержать улыбку при упоминании его имени, и разговор неизменно заканчивался на юмористической ноге.

Много лет спустя отец очень веселился, когда я рассказывал ему о визите в деревню Инглби Кросс на ферму сэра Хью Белла. Сэр Хью Белл, открытый и очень приятный человек, появляется в книге Хэрриота «Жаль, ветеринары не летают» в образе лорда Халтона. Меня вызвали к свиньям, и сэр Хью, друживший с Дональдом, спросил, как у него дела.

— Как поживает Дональд? — лукаво ухмыльнулся он.

— Очень хорошо, сэр Хью, — ответил я.

— Рад это слышать, — продолжал он. Его живое подвижное лицо расплылось в широкой улыбке, в проницательных глазах заплясали веселые искорки. — Занятный человек, — хмыкнул он, — только слегка сумасшедший!



У Альфа был замечательный партнер, ему приходилось много трудиться, но он никогда не забывал, как ему повезло, что у него есть работа. Некоторые его друзья из Ветеринарного колледжа оказались менее удачливыми. В июле 1942 года он писал родителям:


Я слышал невероятные вещи о некоторых знакомых ребятах. Помните Макинтайра с моего курса? Так вот, он все еще там, бедолага, в сотый раз пересдает хирургию. А Энди Флинн никак не сдаст патологию. С ума сойти! Обри не выдержал в Корнуолле — называл своего хозяина «жалкий старый ублюдок» — и теперь работает в Сассексе. У одного только Эдди Стрейтона дела, похоже, идут хорошо. Джимми Стил говорит, Эдди работает с шести утра до девяти вечера каждый день и дойдет до нервного срыва, если не будет заботиться о себе. Зарплаты, говорят, тоже ужасные, и хотя я иногда ворчу и жалуюсь на свою судьбу, мое положение гораздо лучше во всех отношениях. В нашей профессии слишком много «рабов» и «надсмотрщиков». Джимми большую часть работы выполняет на велосипеде.
Я хохотал до слез над его рассказом о последнем месте работы у некоего Бенджамина П. Бойла в Стаффордшире. В его обязанности входило подстригать газоны и изгороди, рубить дрова, собирать уголь, но когда ему велели прочистить камин, он гордо развернулся и ушел!


На самом деле Джимми Стил получал баснословные деньги — 100 фунтов в год. Хотя положение с рабочими местами в ветеринарной области постепенно улучшалось, недавние выпускники колледжей по-прежнему работали в примитивных условиях. Альф, считая, что ему повезло, твердо решил максимально использовать свои возможности в Тирске. Вскоре он понял, что больше всего его привлекает лечение сельскохозяйственных животных, особенно коров. В одном из писем родителям он рассказывает о своих чувствах:


Интересно, как человек создает себе репутацию в разных отраслях. Сейчас Дональд считается специалистом по лошадям, а я коровий доктор. К тому же в Тирске я занимаю прочное положение врача, специализирующегося на мелких животных. Все дамы вызывают к своим кошкам и собакам мистера Уайта. Дональд не очень хочет с ними возиться, а моя практика в Сандерленде оказалась весьма полезной, — но в душе я коровий лекарь. Поначалу мне казалось, что я никогда не смогу полюбить этих на первый взгляд скучных и меланхоличных животных, но сейчас они вызывают у меня большой интерес и симпатию.
Я мечтаю в будущем завести собственную практику в каком-нибудь милом городке — больше Тирска, — который обеспечивал бы мне достаточно работы с мелкими животными. А за городом пусть будет крупный молочный район, и много-много коров. Конечно, это неисполнимая мечта: мне ни за что не накопить денег на практику.


Письмо иллюстрирует честолюбивые замыслы Альфа, и со временем он воплотит их в жизнь. Работа всегда оставалась его самой большой любовью, и даже в годы всемирной славы он не уставал утверждать, что он «на девяносто девять процентов ветеринар и на один процент — писатель». Наверное, трудно поверить в эти слова, но он, бесспорно, принадлежал к числу тех счастливчиков, которым работа приносит радость.

Хотя большинство поклонников полюбили Джеймса Хэрриота за теплое и внимательное отношение к его маленьким пациентам, реальный человек — Альфред Уайт — был прежде всего ветеринарным врачом крупных животных. Лишь с конца 1960-х годов лечение домашних животных стало вносить существенный вклад в бюджет практики.

Это не значит, что его не интересовала работа с мелкими животными; она ему нравилась. В те первые трудные годы, когда он брал туберкулиновые пробы, кастрировал и срезал рога, когда он долгими часами, раздевшись до пояса, принимал роды у коров и овец, лечение собак и кошек вносило приятное разнообразие в повседневную работу. Став дипломированным ветеринаром, Альф почти сразу понял, что с годами процветающее отделение мелких животных будет иметь большое значение для практики.

Однако в 1940-е годы, когда преобладала работа с крупными животными, Альф иногда с тоской посматривал на запад, где в зеленых долинах раскинулась практика Фрэнка Бингэма. Они являли собой резкий контраст с пахотными землями в окрестностях Тирска, — здесь полей, засеянных сахарной свеклой, ячменем и картофелем, было гораздо больше, чем пастбищ для животных. Йоркширские долины казались Альфу ветеринарным раем, — никаких распаханных полей, только трава и коровы повсюду. Он часто и с удовольствием ездил брать туберкулиновые пробы для Фрэнка Бингэма. Работа ему нравилась, но ему приходилось нелегко, а зимой к тому же было очень холодно.

Первое, на что Альф обратил внимание в Йоркшире, — здесь намного холоднее, чем в Глазго. В огромной Йоркской долине практически негде было укрыться от завывающих северных ветров, которые часто сюда налетали, принося с собой обильные снегопады. Приходилось проявлять чудеса героизма, чтобы добраться к заболевшему животному. Его допотопный маленький автомобиль создавал дополнительные неудобства, и, проехав километров сорок по холмам, Альф часто промерзал до костей. На месте ему предстояло справиться с невероятно трудной задачей — не выронить замерзший шприц из онемевших пальцев. Готовясь к этим тяжелым поездкам, он первым делом относил в машину лопату. Ему все время приходилось откапывать машину из огромных снежных заносов, но это, по крайней мере, помогало ему согреться. Альф считал себя мастером копания — летом копал землю в саду, а зимой — снег. Он писал родителям:


Последние несколько недель повсюду господствует снег. Что за погода! В первые дни снегопада я совершал настоящие подвиги в борьбе со снегом в холмах. Это серьезное испытание, можете мне поверить. Утром, когда я добрался до первой фермы в холмах на вершине Уэнслидейла, я в буквальном смысле окоченел, и мне пришлось отогреваться у огня, прежде чем приступить к работе. Потом я мотался по склонам от коровника к коровнику, с трудом пробираясь в пурге. И так весь день. Первая неделя меня доконала, я промерзал до костей и даже есть не мог, когда возвращался вечером домой. Но вторая неделя прошла нормально; наверное, я закалился.
Однако последняя неделя всех перещеголяла. Во вторник утром мы проснулись и обнаружили, что даже главные дороги засыпало снегом высотой около полутора метров. Мы с Дональдом больше часа откапывали двери гаража, чтобы вывести машины, но все равно не смогли поехать по вызовам.


В те времена йоркширские холмы славились своими снежными заносами, но в горных районах тирской практики было не лучше. Если в Тирске шел дождь, в деревнях на вершине Хэмблтонских холмов, к примеру, в Колд-Кирби или Олд-Байленд, бушевала вьюга. Альфу был хорошо знаком пронзительный визг покрышек, отчаянно скользящих по обледенелой дороге, или вид сугробов изысканной формы красивых, но опасных, безжалостно заметавших его следы на снегу. Много раз, сражаясь за жизнь животных на далеких фермах, Альф задавался вопросом, доберется ли он домой целым и невредимым по снежным, занесенным дорогам. Сейчас зимы в Йоркшире стали менее суровыми, они мало похожи на те недели бушующей стихии, среди которой много лет назад пришлось работать Альфу.

Его знакомство с местностью, которую он со временем полюбит, было весьма прохладным, но йоркширское лето могло быть столь же восхитительным, сколь жестока была зима. Разъезжая по вызовам в машине с открытыми окнами и поднятой крышей, Альф не переставал радоваться своему счастью — как ему повезло, что он работает среди такой красоты!

Однако и зимой, и летом ему приходилось бороться с одной из главных трудностей в профессии ветеринара того времени — нехваткой действенных лекарств для лечения болезней. Альф, Дональд и — когда приезжал в Тирск — Брайан долгими часами смешивали разные микстуры: бальзамы от колик, настойки от вздутия живота и желудочные порошки. Названия некоторых компонентов — к примеру, спиртовой раствор селитры, сублимированный йод, серный цвет, — звучали для них как музыка. Современные препараты не обладают подобной харизмой, но они, безусловно, произвели переворот в лечении болезней.

На случай острой токсической мастопатии у коровы современный ветеринар располагает целым арсеналом всевозможных лекарств для лечения серьезного шока, нанесенного организму. В прежние времена, до изобретения антибиотиков и противовоспалительных средств, ветеринар полагался только на свою голову. Распространенным лечением было надрезать один сосок и выпустить гной. Корову для тепла накрывали большими мешками и вливали в нее разные стимулирующие средства. В случае пневмонии животному на грудь лепили горчичные пластыри, а кожные болезни лечили самым отвратительным способом — щедро намазывали дегтем или соляркой.

Крайне тяжелым заболеванием телят на пастбище был паразитарный бронхит, или «глист», как его называли фермеры. Его вызывает червь, который поселяется в бронхах несчастного животного и часто приводит к смертельному исходу. Сегодня есть вакцина от этой болезни и современные препараты для ее лечения, но у ветеринаров прошлого было только одно средство — инъекции скипидара и прочих варварских жидкостей прямо в трахею в надежде на уничтожение червя. Одни животные умирали на месте, другим везло, и они выживали.

Неудивительно, что в те времена фермеры стоически относились к лечению заболевшего скота; во многих случаях им приходилось мириться с неизбежностью. «Раз теряешь, значит, есть что терять!» — сколько раз слышал Альф эту эпитафию животным! Старые йоркширцы отличались суровым нравом, и в этом нет ничего удивительного, учитывая их тяжелую, полную лишений жизнь, — но и пошутить они были не прочь.

Альф любил вспоминать историю о двух старых фермерах, встретившихся на скотном рынке. Один из них, Альберт, был немногословным человеком.

— Слушай, Альберт, — говорит его приятель. — У моей животины глист.

— Да? — отвечает Альберт.

— Вроде недавно у твоей животины тоже был глист?

— Ага.

— Ты вводил ей в трахею скипидар?

— Ага.

— Я, наверно, тоже попробую что-то вроде этого.

Через неделю друзья встречаются снова.

— Эй, Альберт, — говорит фермер приятелю, — помнишь, на прошлой неделе я рассказывал тебе о своей животине?

— Ага.

— Той, у которой глист?

— Ага.

— Ну так вот, я впрыснул ей скипидар, как и ты своей.

— Да?

Да, так я и сделал, — и она сдохла. Прямо не сходя с места!

— Да? И моя тоже!

Как далеко ушла ветеринария в борьбе против болезней! Альф часто говорил, что раньше работать было интереснее, но, вероятно, и разочарований было намного больше.

Сегодня иногда можно поставить диагноз, не прикасаясь к животному. Анализ крови, рентген, ультразвук и прочие вспомогательные средства существенно облегчают работу, но современный ветеринар ни в коем случае не должен терять основные клинические навыки. В первые годы работы ветеринаром Альф не имел этих современных преимуществ, у него были лишь его глаза, руки и голова. Возможно, именно благодаря этому он стал первоклассным врачом. Все годы, что я работал вместе с ним, меня поражала его природная способность ставить точный диагноз и находить верный способ лечения.

Альфу требовалось хорошенько «заправиться», чтобы не протянуть ноги. В лице Джоан он нашел жену, которая заботилась о поддержании его энергии на высоком уровне, уставляя стол аппетитными лакомствами. Одно из главных отличий супружеской жизни заключалось в великолепном разнообразии бутербродов, которые Альф обнаруживал каждый день, уезжая на работу в холмы. Раньше он жил на скучных бутербродах с сыром, но теперь все было иначе. Всякий раз, открывая коробку с завтраком, он словно бы пускался в гастрономическое приключение — сочные пироги, вкусное печенье и бутерброды с домашним хлебом. Наслаждаясь изумительной пищей, приготовленной Джоан (нормирование продуктов, введенное в военное время, мало сказывалось на ее кулинарном мастерстве), Альф часто уносился мыслями в свои холостяцкие дни на Киркгейт, 23, когда ему, Дональду и Брайану часто приходилось готовить самим. В отсутствие экономки, миссис Уизерилл, Дональд поджаривал огромные куски баранины, и мужчины ели их несколько дней подряд. Желудок Альфа, который никогда не любил ни баранину, ни ягнятину, наливался свинцом, когда он вспоминал эти бесконечные куски холодного серого мяса с толстым слоем жира.

Не только Альф оценил, насколько хорошо он устроился в браке. Его студенческие друзья Джимми Стил и Боб Смит, которые нашли работу в соседних городках Нэрсборо и Боробридж, несколько раз приезжали в гости к Альфу в Тирск. Молодые люди не только обменивались историями о своих победах и неудачах, но и имели удовольствие познакомиться с кулинарным искусством Джоан. Пережитое наслаждение, как уверял Альфа Джимми, убедило его, что ему тоже пора найти себе жену.

Ежедневное потребление кулинарных шедевров Джоан имело и обратную сторону. Альф, впервые в жизни, стал набирать вес. Он поглощая столько еды, что даже постоянная ходьба вверх-вниз по склонам холмов и изматывающие отелы, когда ему приходилось кататься по холодному полу коровника, не сжигали калории. Дональд являл собой полную противоположность. Фигурой он напоминал стручковую фасоль — с тощими длинными руками и тонкой талией. Как сказал один клиент: «На ручке лопаты больше жира!» Другой клиент, Джим Флетчер, однажды, вспоминая мистера Синклера и мистера Уайта, заметил мне:

— Когда ваш отец раздевался, мы обычно говорили: «Откуда он взялся?» А когда мистер Синклер снимал рубашку, мы говорили: «Куда он делся?»

Жизнь сельского ветеринара заметно укрепила здоровье Альфа. Благодаря активной жизни на свежем воздухе — отелы, окоты, трудные подъемы к коровникам в йоркширских холмах, — он чувствовал себя намного лучше, чем прежде. Альф очень ценил свою удачу. Оглядываясь назад на наполненные болью дни в Сандерленде, он с трудом мог поверить, что за такой короткий срок целительная рука времени вместе со свежим воздухом Йоркшира сотворили чудо.

В июле 1942 года счастье Альфа достигло новых высот, когда он узнал, что Джоан ждет ребенка. Скоро он будет не только мужем, но и отцом, и мысль о том, что он станет семейным человеком, привела его в восторг. У него была любимая работа, жена, с которой он был очень счастлив, а скоро должен был появиться ребенок.

Однако над ним нависала грозовая туча. Месяцев шестнадцать назад, всего за пару недель до знакомства с Джоан, Альф записался на службу в Военно-воздушные силы Великобритании. Поскольку он был дипломированным ветеринаром — а эта профессия давала бронь, — никто не заставлял его идти в армию, но воодушевленный волной патриотизма, прокатившейся по Британии, он с энтузиазмом смотрел на перспективу послужить своей стране в это трудное время. Шли месяцы, и Альф стал сомневаться, что его вообще когда-нибудь призовут, поэтому они с Джоан не стали откладывать свадьбу. Когда в октябре 1942 года в день его рождения — ему исполнилось двадцать шесть лет, — повестка наконец пришла, Альф впал в уныние. Теперь он был совсем не тем беззаботным холостяком-ветеринаром, что шестнадцать месяцев назад. Он стал женатым человеком с беременной женой и обязательствами. К тому же он начал зарабатывать себе репутацию в практике и считал, что отъезд на службу нанесет ущерб не только его карьере, но и практике.

Через семь недель, 16 ноября 1942 года, Альф Уайт сел на поезд в Тирске и отправился служить своей стране. Теперь в документах он числился как Уайт, Дж. А. 1 047 279 АС2. В тот день он из незаметного ветеринара превратился в крошечное орудие Второй мировой войны.

Глава 12

Помимо желания служить своей стране в то время, когда Британия противостояла всей мощи нацистской Германии, у Альфа была еще одна веская причина записаться на службу. В марте 1941 года немецкие «люфтваффе» совершили жестокий воздушный налет на город Глазго. Главной целью был Клайдбэнк и крупные верфи на реке Клайд. Погибли сотни людей. Альф страшно волновался, потому что его родители жили недалеко от Клайдбэнка. Они остались живы, но их дом на Эннисленд-Роуд, 694, куда они переехали совсем недавно, серьезно пострадал. Дональд отпустил Альфа в Глазго повидать родителей. В письме Джоан он описывает ужасное состояние города.


Моя дорогая Джоан!
Полагаю, ты знаешь, что мой дом попал под бомбежку. Я осмотрелся вокруг и понял, что найти другое место невозможно, так как все тут в одинаковом положении. Поэтому остается только сделать обломки старого дома более или менее пригодными для жилья и построить надежное укрытие в саду на случай повторного налета.
Дом 694 напоминает аббатство Риво в миниатюре, но мы сумели наполовину восстановить две комнаты, правда, дверями хлопать опасно — потолок может обвалиться. Все это ужасно, но я так рад, что родители живы, поэтому материальная сторона меня не волнует. Мама ночует в одном из немногих сравнительно безопасных домов в округе, а мы с папой спим на полу под обеденным столом на случай, если потолку надоест держаться. Мы постоянно смеемся, так что с нами все не так уж плохо. У моего обожаемого рояля оторвало ножку, но я ее укрепил, и, к моей великой радости, на нем все еще можно играть. Представляю, что думают люди, слыша звуки музыки, доносящиеся из руин!


Нападение на любимый город привело Альфа в ярость, и он записался в Военно-воздушные силы. Разве мог он знать, что пройдет целых двадцать месяцев, прежде чем он приступит к подготовке? В стране не было недостатка в молодых мужчинах, желающих стать летчиками-истребителями; ВВС испытывали острую потребность в самолетах, а не в тех, кто мог бы летать на них. К тому же человек с профессией, предоставляющей бронь, стоял далеко не во главе списка призывников. Ветеринары нужны были дома: они вносили свой вклад в развитие британского сельского хозяйства и увеличение объемов производства продовольствия. Пытаясь исполнить свой гражданский долг, Альф, помимо всего прочего, столкнулся со своим старым недругом — математикой.

Для поступления на службу в ВВС ему пришлось снова сдавать экзамены по основам математики, и он ходил на занятия в вечерней школе Тирска, чтобы освежить свои скудные знания по предмету. После череды неудач Альф все-таки набрал необходимое количество баллов, и когда пришла повестка, мог с чистой совестью отправляться на службу.

Тот день в ноябре 1942 года, когда Альф отправился на курсы подготовки военных летчиков, стал, по его описанию, «самым черным днем в его жизни». Сцена отъезда из дома 23 по Киркгейт и лицо беременной жены, со слезами на глазах машущей ему из окна, навсегда врезались в его память.

Дни, проведенные на службе в Военно-воздушных силах, мало отличались один от другого. Альф прослужил чуть больше года, но, по иронии судьбы, информации об этом печальном периоде его жизни — великое множество. Они с Джоан писали друг другу почти каждый день, и она сохранила в буквальном смысле сотни писем.

В первый день разлуки Альф написал Джоан:


Моя любимая Джоан!
У меня есть всего несколько минут, чтобы написать тебе до наступления темноты. День прошел в суете, и я страшно устал. Сейчас мне гораздо лучше, чем утром. Я думал, что чувствую себя отвратительно из-за холода, но это не так.
Я оставил любимую жену — вот в чем было дело. Правда, Джоан, никогда в жизни я не чувствовал себя так мерзко, и, поверь мне, я получил хороший урок. Я больше никогда не расстанусь с моей дорогой женой. Странно, я знаю тебя не так давно, но ты стала моей жизнью. Покинув Тирск, я оставил там частицу себя.


Он, конечно, упал духом, — но и Джоан была в ужасном состоянии. Как большинство других жен, она боялась, что ее мужа убьют, — жуткая мысль для молодой женщины, носящей своего первого ребенка. Она знала, что будет видеть его очень редко, кроме того, ситуация осложнялась еще и тем, что ему платили жалкие три шиллинга в день, — заметное понижение после четырех-пяти фунтов в неделю, которые он зарабатывал в клинике. Альф посылал жене сколько мог, но это были сущие крохи. У родителей денег не было, и муж остался без гроша за душой, поэтому Джоан жила на военное пособие и пособие по беременности, получая примерно 2 фунта 10 шиллингов в неделю.

Огромное количество писем Альфа и Джоан посвящены одной теме: Альф, несмотря на боль от разлуки с женой, твердо решил добиться хороших результатов на службе в ВВС, а Джоан отчаянно мечтала, чтобы муж вернулся домой. Каждое утро печальная молодая женщина с надеждой ждала письма от мужа, которое поднимало ей настроение.

Первый месяц Альф провел в Риджентс-Парке в Лондоне, где его обследовали, сделали ему необходимые прививки, и там же он прошел строевую подготовку перед переводом в начальное учебное авиакрыло. Альф часами тренировался и ходил строем в любую погоду. Потом, когда его перевели в Скарборо, он с удивлением наблюдал, как все это действует на других курсантов. Молодые мужчины падали без сил, некоторые почти не спали, а перед экзаменами выстраивались длинные очереди в туалеты.

Альф был старше большинства курсантов, имел за плечами богатый опыт сдачи экзаменов, и поскольку достиг «преклонного» возраста двадцати шести лет, многие его товарищи видели в нем скорее отца, чем друга, и часто обращались к нему за советами.

В одном письме домой Альф дает понять, каким был интеллектуальный уровень некоторых новобранцев. Во время экскурсии по Вестминстерскому аббатству один молодой пилот, увидев на полу табличку со словами: «Здесь покоится офицер и джентльмен», — заметил: «Странная идея — похоронить двух людей в одной могиле!»

Однако было много и образованных людей — врачей, учителей и бухгалтеров, входивших в круг общения Альфа.

В Риджентс-Парке ему удалили один зуб; в ВВС большое внимание уделяли здоровью зубов, так как зубная боль в полете могла помешать летчикам сконцентрироваться. Стоматолог, однако, оказал Альфу сомнительную услугу. Он выдернул не тот зуб огромными щипцами, которые сильно смахивали на щипцы для рабочих лошадей. До армии у Альфа почти не было проблем с зубами; после службы все изменилось.

Не зная, куда его отправят для прохождения начальной подготовки, Альф подал рапорт о переводе в Скарборо на йоркширском побережье. Его просьбу удовлетворили, и 19 декабря 1942 года он переехал туда. Альфа прикомандировали к начальному учебному авиакрылу № 10 второго звена четвертой эскадрильи. Он воспрянул духом: теперь он будет в каких-нибудь шестидесяти километрах от Джоан в Тирске.

Альф провел в Скарборо пять месяцев, и это было его самое счастливое время в ВВС. Он много тренировался и вскоре обрел прекрасную форму, долгие пробежки по пляжу и приморским скалам, бесконечные марш-броски, строевая подготовка и упражнения превратили его в жилистую выносливую машину весом шестьдесят три килограмма. Курсантов разместили в «Гранд-отеле», где через раскрытые окна в спальни пробирался ледяной северо-восточный ветер. Несмотря на столь суровый режим, Альф не подхватил воспаление легких, лишь несколько раз переболел простудой и чувствовал себя лучше, чем когда-либо.

Помимо физической подготовки, он изучал навигацию, азбуку Морзе, оружие, гигиену и право, вдобавок он научился разбираться в двигателях и приобрел основные технические навыки. Альф с легкостью сдал экзамены и чувствовал, что у него все получается. Он с нетерпением ждал следующего этапа обучения — мечтал сесть за штурвал самолета и подняться в воздух.



Однако самое чудесное время в Скарборо Альф провел, когда ездил к Джоан в Тирск, и этот отрывок жизни отца кажется мне особенно интригующим. Он всегда строго придерживался правил, любое нарушение закона было для него немыслимым. За все годы работы ветеринаром он не утаил ни одного пенни от налогового управления, не провез и глотка вина через таможню во время отпусков за границей. Что касается закона, Альф был настоящим конформистом, тем не менее, в январе и феврале 1943 года он несколько раз самовольно ездил к жене.

Должно быть, он отчаянно хотел ее увидеть, так как последствия, если бы он попался, были бы очень серьезными. Потребность увидеть Джоан усиливал необычный факт: отец испытывал странные боли в животе по мере приближения дня рождения его первого ребенка. В письмах Джоан того времени он упоминает об этих загадочных болях.

В третий раз Альф «сбежал» 13 февраля 1943 года, в тот день, когда родился я. Как он потом писал в «Жаль, ветеринары не летают», он испытал сильнейшее потрясение, впервые увидев сына. Отец привык к виду новорожденных животных — как правило, очаровательных и милых маленьких созданий, — но человеческое существо, только что появившееся на свет, являло собой совершенно иную картину. Акушерка, сестра Белл, отнеслась к его изумлению с ядовитым возмущением и тотчас отвела его в соседнюю комнату, где показала еще один столь же нелепый маленький комочек. Только тогда отец немного успокоился.

Вскоре после рождения сына Джоан вернулась к родителям в Соуэрби, деревню неподалеку от Тирска. Альф навещал ее, как только появлялась возможность. Впоследствии он вспоминал о восхитительных блюдах, которые жена для него готовила. Его любимым были яйца с жареной картошкой.

В военное время остро чувствовалась нехватка еды. Продукты распределялись по карточкам, яиц и масла не хватало, но Джоан договаривалась с местными фермерами, да и Дональд иногда подбрасывал ей немного масла и яиц.

Альф всегда любил поесть — и в далеком будущем побывает в лучших ресторанах мира, — но ни одно блюдо не смогло затмить в его памяти свежие яйца с жареной картошкой.

В окрестностях Тирска нашлись предприимчивые личности, извлекавшие выгоду из дефицита продуктов, и здесь появились процветающие предприятия, особенно среди фермерских хозяйств. Яиц, масла, бекона и ветчины было предостаточно, если знаешь, где искать, и готов платить. Позже Альф заметил: «Да, для некоторых ферм настал черный день, когда объявили мир в 1945-м!»



После рождения сына Альф чувствовал себя счастливым, но скоро ему предстояла новая разлука с Джоан. Его переводили в другую эскадрилью, где должны были начаться учебные полеты. 20 мая с распухшим лицом — стоматологи ВВС совершили новый набег на его рот, выдернув два зуба мудрости и поставив несколько пломб, — Альф прибыл на аэродром Уинкфилд неподалеку от Виндзора. К тому времени ему присвоили звание рядового ВВС второго класса, и его жалованье взлетело до семи шиллингов в день. Не только сбывалась его мечта о полетах, но и финансовое положение заметно улучшилось: на его счете в банке было 9 фунтов, а Джоан сумела накопить целых 14. Хотя Альф боялся высоты, и на вершине горы у него неизменно кружилась голова, он не испытывал страха, когда поднимался в воздух в Виндзоре. Он учился летать на небольших одномоторных самолетах «Тайгер Мот» и был в восторге от полетов. Только четверым из пятидесяти человек разрешили совершить самостоятельный полет уже через две недели. Альф был в их числе. В первый раз он самостоятельно поднялся в небо 7 июня и посадил самолет с первого захода. Другие несколько раз заходили на посадку, а с земли за ними с возрастающим волнением следили инструкторы.

Альф делал большие успехи на службе в ВВС, и его радость омрачали лишь тоска по дому и тревога за жену, которая, он знал, сильно по нему скучала. Вдобавок, единственный брат Джоан, которого она очень любила, служил на Гибралтаре, и о нем она тоже беспокоилась. Альф пытался поднять жене настроение, заставляя думать о счастливых временах, которые наступят, когда он вернется к гражданской жизни. Письмо из Виндзора, написанное всего за пару дней до отпуска, служит яркой иллюстрацией его воспоминаний о жизни дома.


Джоан, любимая моя!
Завтра 1 июня, и на меня нахлынули воспоминания о двух прошедших июнях. Два года назад в это же время я понял, что встретил свою единственную, я парил от счастья и жил в стране волшебных грез. Деревенские танцы и ночи под луной, ситцевое платьице и золотой ракитник. Солнечные дни, наполненные мечтами и муками ревности, исступленным восторгом и страшной тоской. Какое дивное было лето! А на следующий год — тихие счастливые дни, выращивание помидоров, мелкие ссоры и «игра в молчанку», поездки в Йорк, брокколи по воскресеньям и превыше всего восхитительное ощущение покоя и счастья.
Я должен идти спать. Как бы мне хотелось, чтобы моя жена была рядом, чтобы я мог крепко прижать ее к себе, но ничего ждать осталось недолго! Спокойной ночи, милая.


В Виндзоре Альф достиг кульминации своей карьеры в ВВС, но дни успеха и личных побед были сочтены. С того момента начнется период опустошения и разочарования.

Из Виндзора его перевели в Сэлфорд близ Манчестера, где он должен был получить классификацию пилота. Именно там дала о себе знать его ахиллесова пята. Анальный свищ причинял Альфу страшную боль, и он с неохотой обратился за медицинской помощью. Хотя его состояние всерьез обеспокоило врачей, он сумел убедить начальство, что достаточно здоров и может перейти на следующую ступень обучения. Альф по-прежнему хотел добиться успеха, но его надежды не оправдались; руководство ВВС требовало, чтобы все пилоты военных самолетов были здоровы на сто процентов, и Альфа теперь взяли на заметку.

Его перевели в Ладлоу, в Шропшире, где курсанты проходили курс «усиленной подготовки» — рыли траншеи, строили заборы, копали котлован и помогали фермерам собирать урожай. Вскоре Альф снова чувствовал себя крепким и здоровым, как в Скарборо. Однако его надежды на продолжение летной карьеры рассыпались в прах, когда в июле его вызвали к специалисту в Херефорд. Через три дня ему прооперировали анальный свищ в госпитале ВВС в Криден-Хилле, Херефорд.

Альф, слишком хорошо помнивший боль тех операций, часто задавался вопросом, смог бы он сделать карьеру в ВВС, если бы врачи попросту оставили его в покое. Операция в Херефорде прошла неудачно. Она не только не улучшила его состояние, но и усилила боль, и Альф быстро понял, что никогда уже не сделает успешную карьеру в армии. Он смотрел, как его товарищи по летной подготовке без него уезжают в Канаду для продолжения учебы, и его охватывало чувство поражения и безысходности.

Альфа отправили в санаторий при госпитале Падлстон-Корт близ Леоминстера, где он приятно, но бесцельно проводил время. Падлстон-Корт размещался в старинном деревенском доме, и старая заведующая велела Альфу много отдыхать, что он и делал, — гулял по чудесному парку, изредка играл в малый гольф, теннис или крокет, или просто сидел в шезлонге на лужайке. Еда была превосходной, — докладывал он Джоан, — и он имел возможность каждый вечер принимать горячую ванну.

Альф провел там две недели. Он занимал себя тем, что учил некоторых пациентов игре на фортепиано и часами копался в саду. Благодаря работе на участке за домом на Киркгейт он стал искусным садовником, и заведующая была потрясена результатами его труда.

Спокойная жизнь в Падл стон-Корте резко отличалась от строгого режима в Скарборо, но с каждым днем Альф все больше падал духом. По-прежнему чувствуя себя неважно, он прошел обследование в госпитале в Криден-Хилле, где, к его отчаянию, ему сделали еще одну операцию. Операция обернулась очередной болезненной неудачей. В дополнение ко всем его несчастьям оказалось, что после того злополучного удаления зуба восемь месяцев назад в десне остался обломок корня. Понимая, что в глазах ВВС он — инвалид, Альф знал, что никогда уже не сможет служить своей стране. С него было достаточно, — он хотел вернуться домой.

23 августа его отправили в Хитон-Парк, в Манчестере, где приписали к «складам». Он отвечал за запасы обмундирования и распределение одежды и обуви. К счастью, это продлилось недолго. В книге «Ветеринар в панике» («Vet in a Spin») Альф превосходно описывает свои чувства: «Где-то на задворках сознания тихий голосок постоянно спрашивал, как Джеймс Хэрриот, член Королевского ветеринарного общества и летчик-курсант, оказался в таком положении».

В Хитон-Парке Альфа снова вызвали на медкомиссию, и на этот раз приняли решение отстранить его от полетов. Его официально признали «негодным к летной службе», и 28 октября его отправили в Истчерч, Кент. Здесь находился сортировочный лагерь, огромный «фильтр» ВВС. В письме Джоан он описывал свои впечатления: «Здесь собралась самая пестрая компания из ВВС, полно хапуг и тяжелых случаев, но и много смеха, должен сказать».

Несмотря на веселых товарищей, с которыми он целыми днями играл в футбол или ходил в кино, Альф пребывал в глубокой депрессии. Как последнее оскорбление, ему снова урезали жалованье до трех шиллингов в день, и когда он провел ревизию своих финансов, оказалось, что за душой у него осталось четыре пенса!

К чувству отчаяния добавилась боль от известия о смерти его любимой старой собаки Дона. Когда Альф уехал на юг работать ветеринаром, Дон остался в Глазго. Ему тяжело было расставаться с псом, но он решил, что Дону лучше остаться в знакомом доме. Родители Альфа хорошо о нем заботились, он дожил до пятнадцати лет и умер от почечной недостаточности. В письмах домой Альф всегда спрашивал о Доне и, получив печальное известие, с грустью вспоминал свои многокилометровые прогулки со «старым прохвостом».

Глядя на плоский серый пейзаж Истчерча, Альф думал о счастливых днях, проведенных в зеленых долинах Йоркшира и прекрасных горах Шотландии. Он дошел до нижнего предела, дальше идти было некуда.

Решив, что с него хватит этого бессмысленного существования, Альф подал рапорт об увольнении из ВВС. К его ужасу, ему отказали. Он отчаянно стремился снова начать жизнь, наполненную смыслом и надеждой, и подал новый рапорт. В конце концов его мольбы были услышаны, и 10 ноября 1943 года, к его огромному облегчению, он демобилизовался. Рядовой ВВС второго класса Уайт Дж. А. завершил военную службу на благо своей страны. Он прослужил чуть меньше года.

В своих книгах Альфред Уайт с юмором писал о последних неделях в ВВС, но в действительности они были едва ли не самыми тяжелыми в его жизни. Он стал изгоем, — честолюбивому человеку, гордившемуся своими делами, было трудно это принять.

Было очень трогательно читать старые письма Альфа. В посланиях родителям во время ухаживаний за Джоан звучит крик о помощи и понимании, а письма жене во время службы в ВВС отражают душу человека, раздираемого противоречивыми чувствами. Первые дни службы были полны надежд и ожиданий, но когда летная карьера начала рушиться, с каждым письмом все отчетливее проступало чувство безысходности. Альф хотел в трудное время послужить своей стране, но из этого ничего не вышло — не по его вине. Во всяком случае, он хотя бы попытался.

Его служба резко отличается от службы его старых приятелей из Глазго, Алекса Тейлора и Эдди Хатчинсона. Обоих призвали в армию, и оба провели несколько лет за границей: Алекс — в Северной Африке и Италии, а Эдди служил в Азии. Они с гордостью и чувством удовлетворения вспоминали свои армейские дни, но Эдди заплатил высокую цену за свою службу. Сражения с японцами в джунглях Бирмы оставили незатягивающиеся шрамы в его душе, и он больше не был тем беззаботным пареньком, с которым Альф и Алекс провели столько счастливых часов в Глазго.

Служба в ВВС, сколько бы разочарований она ему ни причинила, не оставила никаких шрамов в душе у Альфа. Судя по теплому и юмористическому описанию службы в его книгах, он не считал ее напрасной потерей времени. Он познакомился с интересными людьми разных профессий и испытал чувство товарищества, известное многим, кто служил своей стране во время войны.

Если бы Альфа не комиссовали, вся его жизнь могла бы измениться. Помню, он говорил мне много лет спустя: «Сколько я проклинал этот свищ, а кто знает — может, он спас мне жизнь!»

Дома Альфа ждала работа. Он поддерживал переписку с Дональдом, который с помощью Брайана — все еще не получившего диплом, — сумел сохранить практику и теперь ждал возвращения Альфа. Дни муштры, строевой подготовки и футбола подошли к концу. Перед ним простирались многие годы тяжелого труда, но это будут годы радости и свершений. Он больше не был изгоем и мог заново начать жизнь ветеринарного врача — жизнь, которую он так любил.

Глава 13

После демобилизации Альф Уайт сразу поехал в Глазго. Его родители по-прежнему жили в доме 694 на Эннисленд-Роуд, который восстановили после немецкого воздушного налета двухлетней давности. Джоан с крохотным сыном и тетя Джинни из Сандерленда были у них в гостях. К тому времени мать Альфа смягчилась по отношению к Джоан, которая дважды навещала родителей мужа во время его службы в ВВС. Она гордо предъявила своего сына бабушке и дедушке, и это тоже внесло свой вклад в потепление отношений между Джоан и свекровью.

Альф, хоть и радовался воссоединению с семьей, чувствовал себя ужасно. Напряжение последних недель в ВВС вместе с болью, вызванной серьезной реконструкцией его пищеварительного тракта сразу с обеих сторон, привели его к физическому и моральному истощению. Но он не мог долго оставаться в Глазго; он остался без средств к существованию, поэтому должен был вернуться в Тирск и заняться строительством надежного будущего для своей семьи. В Тирске он увидел, что дел в практике стало еще больше. Спустя много лет, вспоминая боль и усталость того времени, Альф говорил: «У меня было простое и самое эффективное лечение — работа!»

В Тирске Альфа ждала работа, — но не дом. В июне 1943 года, пока Альф еще служил в ВВС, Дональд Синклер женился во второй раз и жил с женой на Киркгейт, 23. Не имея возможности вернуться в свои бывшие комнаты на верхнем этаже в доме на Киркгейт, Альф вместе с Джоан поселился у ее родителей в Соуэрби.

Альфу это было не в тягость. Дом, «Блейки Вью», стоял на главной тенистой улице этой очаровательной деревушки, которая почти не изменилась с тех пор. В «Блейки Вью» было очень уютно, за домом раскинулся прелестный, обнесенный стеной сад, к тому же он весьма удачно располагался рядом с пабом «Корона и якорь». Альф выпил немало кружек пива со своим тестем и друзьями в его располагающей обстановке.

Женитьба Дональда стала неожиданностью для Альфа, так как он всегда считал старшего партнера типичным дамским угодником, который никогда не остепенится. В книгах Джеймса Хэрриота Зигфрид описывается как необычайно обаятельный мужчина, который нравится женщинам, а Тристан предстает этаким ловеласом, но в искусстве обольщения прекрасного пола старшему брату не было равных.

Экономка Зигфрида постоянно говорит посетителям Скелдейл-хауса, что ее хозяин уехал в Бротон навестить свою мать. Джеймс Хэрриот списал этот вымышленный город с Харрогита, где жила мать Дональда, но, очевидно, не одна она наслаждалась компанией настоящего Зигфрида Фарнона во время его частых отлучек из клиники.

Однако Дональд женился весьма удачно. Его женой стала Одри Адамсон, и они прожили счастливо больше пятидесяти лет. В отличие от импульсивного и нетерпеливого Дональда, она была воплощением спокойствия. Многие считали, что она прекрасно уравновешивает непоседливого Дональда.

Не только новое семейное положение старшего партнера — и, соответственно, перемены на Киркгейт — стали сюрпризом для Альфа после его возвращения. Дела в тирской практике шли в гору. Основной вклад в возрождение британского сельского хозяйства внес Адольф Гитлер: в годы войны стране требовалось много продовольствия. Повысилась ценность продуктов земледелия и домашнего скота, соответственно, доходы фермеров стали расти, а вместе с ними и доходы ветеринаров.

Альф работал все больше, и, хотя работа, несмотря на усталость, приносила ему радость, он чувствовал, что пора принимать решение о своем будущем. Будучи партнером на жалованье, он не только работал больше Дональда, но и выезжал почти на все ночные вызовы, и считал, что заслужил равную долю в прибылях. Кроме того, он не чувствовал уверенности в завтрашнем дне. Альф хотел стать полноправным партнером. Поскольку выгоду от возросших прибылей получал только Дональд, между доходами двух ветеринаров образовалась пропасть, и она с каждым днем увеличивалась.

Альф часто вспоминал те дни. «Я страстно мечтал работать на одного человека — Дж. А. Уайта. Дональд мне очень нравился, но мне была нужна стабильность. Я работал до изнеможения, наполняя его карманы». В январе 1944 года он обратился к Дональду, сказав, что хотел бы приобрести равноценную долю и стать полноправным партнером. Хотя Дональд испытывал искреннюю привязанность и уважение к младшему коллеге, он не имел никакого желания делиться с ним своей безграничной властью, и Альф получил категорический отказ.

Альфу не составило труда восстановить свою репутацию в практике после возвращения со службы в ВВС, и он чувствовал, что мог бы прожить долгую и счастливую жизнь в Тирске. Ему нравились фермеры с их жестким и честным отношением к жизни, и он хорошо ладил со своим старшим партнером, несмотря на его непредсказуемость. Горько разочарованный отказом Дональда Альф начал обдумывать варианты.

Он не хотел составлять конкуренцию Дональду. Он считал его своим другом, к тому же трудовой договор запрещал ему заниматься бизнесом в радиусе пятнадцати километров от Тирска. Альф обсудил ситуацию с Джоан. Она, хоть и не хотела покидать город, который за столько лет стал для нее родным, была готова уехать с мужем туда, где он сможет обрести независимость, что для человека в столь бедственном финансовом положении имело первостепенное значение. У Альфа не осталось выбора, и он начал искать другое место.

За все эти годы высказывалось много противоречивых мнений о Дональде Синклере. Некоторые журналисты в своих статьях обвиняли Альфреда Уайта в излишне жестком отношении к Дональду, они утверждали, что образ Зигфрида Фарнона не дает справедливого представления о Дональде, что он был не просто эксцентричным чудаком, у него было множество чудесных качеств, которые не отражены в книгах. Другие, наоборот, намекали, что Джеймс Хэрриот слишком пригладил персонаж Зигфрида, что настоящий Дональд нещадно эксплуатировал своего младшего партнера на протяжении всей его профессиональной деятельности.

Правда находится где-то посередине. Дональд, в первую очередь, был веселым и добрым человеком, которого невозможно было не любить, и Джеймс Хэрриот изобразил его именно таким. Многочисленные письма читателей это подтверждают. Миллионы поклонников считают Зигфрида Фарнона необычайно привлекательным и обаятельным персонажем. В этом отношении читатели Джеймса Хэрриота не заблуждались, но Альф скрыл от поклонников другую сторону своего партнера. Дональд, безусловно, был очень интересной и занятной личностью, но в то же время он был крайне тяжелым человеком, и многие придерживались мнения, что их партнерство выжило только благодаря терпению и мягкому характеру Альфреда Уайта.

Постоянная, повседневная работа была не для Дональда. Его никак нельзя назвать ленивым, — надо сказать, он все время чем-то занимался, — но его переменчивая натура не давала ему планомерно работать. В первые годы, когда они работали вдвоем, Альф выезжал практически на все ночные вызовы. Только когда партнер изредка уезжал в свой короткий отпуск, Дональд брал ночные вызовы на себя. Тяжелая, однообразная и утомительная ветеринарная рутина была не для Дональда Синклера.

Об этом знали только его близкие знакомые, и в старости отец иногда приводил нас в изумление своими воспоминаниями о нежелании Дональда работать. «Мы с Дональдом немного по-разному относимся к ночной работе, — много лет назад говорил он мне. — Мне не нравится ночная работа, но я ее делаю. Он же ее любит, но не делает!»

Дональд периодически говорил мне, как он сам любит работать в неурочное время, и мягко упрекал меня, если я, промучившись всю ночь с тяжелым случаем на какой-нибудь ферме в то время, как все спали, включая Дональда, с утра был слегка раздражительным.

— Ты должен благодарить судьбу, Джим, — терпеливо втолковывал он мне. — Какое удовольствие — проснуться ранним летним утром и кататься по таким чудесным местам! Как будто ты в оплаченном отпуске!

Как ни странно, сам Дональд крайне редко наслаждался этой прекрасной стороной жизни ветеринара.

«Зовите ребят!» — как часто мы слышали этот призыв. Он очень гордился, что мы предоставляем наши услуги быстро и в любое время суток, и постоянно повторял клиентам: «Если у вас возникли какие-то сомнения, звоните без колебаний. Зовите ребят днем и ночью!»

«Ребята», одним из которых был я, не рекламировали свои услуги с подобным энтузиазмом. За двадцать пять лет, что я проработал с Дональдом, я ни разу не видел, чтобы он ездил на ночные вызовы, кроме одного периода в середине 1970-х. По какой-то необъяснимой причине он вдруг решил регулярно выезжать на фермы по ночам, — чего никогда раньше не делал. А ведь ему в то время было уже далеко за шестьдесят. Может, он чувствовал себя немного виноватым? Не думаю. Уверен, это было просто еще одно проявление его уникальной, непредсказуемой личности.

Нежелание Дональда работать в нормальное время на протяжении всей его профессиональной жизни служило поводом к веселью не только для Альфа, но и для многих молодых ветеринаров, трудившихся в нашей практике. На лице отца всегда появлялась легкая улыбка, когда он произносил классическую фразу, превосходно передававшую суть отношения его партнера: «Хочет работать… но не будет!»

Альф не только работал больше партнера, он еще взвалил на себя все обязанности по управлению практикой. Ему не с кем было разделить эту ношу, так как Дональд упорно отказывался взять дополнительных партнеров. Многие молодые ветеринары стремились к партнерству в Тирске, но всем им было отказано, и мне в том числе. Дональд не хотел никаких хлопот, связанных с партнерством, считая его потенциальным источником неприятностей внутри практики. Вероятно, в этом есть доля истины, но в то же время из-за упрямства Дональда практике Синклера и Уайта не хватало стабильности, и выгодным клиентам приходилось привыкать к частой смене помощников, приезжавших к ним на ферму.

Джеймс Хэрриот был крайне лоялен в изображении своего партнера, он не показал тяжелую сторону его характера, хотя справедливости ради должен сказать, что хорошие качества Дональда всегда перевешивали его менее привлекательные черты.

Когда в 1976 году мне отказали в партнерстве, я не особенно переживал. Я знал, что однажды унаследую долю отца, но в 1944 году отец оказался в совершенно иной ситуации.

В то время у Альфа не было недостатка в предложениях. Он поддерживал связь со своим первым работодателем, Джоком Макдауэллом из Сандерленда, много общался по работе с Фрэнком Бингэмом из Лейбурна. Оба, узнав о проблемах Альфа, проявили заинтересованность в сотрудничестве с ним. Кроме того, старый друг по колледжу Эдди Стрейтон, который в тот период разворачивал крупную практику в Стаффордшире, еще в ноябре 1943 года писал ему о возможности партнерства.

В феврале 1944-го Альф поехал на разведку в Стаффорд, и ему понравилось то, что он увидел. Эдди хорошо организовал дело, и его практика процветала. Работать приходилось много — как с мелкими, так и с крупными животными. Коровы были повсюду. Стаффордшир с его бескрайними зелеными лугами, на которых паслись многочисленные коровы, был воплощением мечты Альфа. Он вернулся в Тирск, чтобы все обдумать и обсудить возможность переезда с Джоан. Эдди не торопил его, и Альфа это устраивало, так как ему требовалось время: слишком серьезным было решение, которое он должен принять. Стаффордшир хотя и чудесный край, но не мог занять место Йоркшира в сердце Альфреда Уайта. Альф отчаянно хотел остаться здесь, в графстве, которое полюбил. Следующие несколько месяцев он ни о чем другом не мог думать. В редкое свободное время он ездил по окрестностям, осматривая места, где можно было открыть практику.

Он побывал в Уитби на побережье Йоркшира. В то время там не было ветеринара, и Альф решил, что это его шанс. Однажды днем он стоял на возвышенности рядом с аббатством Уитби и смотрел на море. Ледяной северо-восточный ветер хлестал его по лицу, и, глядя на бьющиеся о берег волны, Альф подумал: «В Тирске, конечно, холодно, но здесь еще хуже!» Он снова взглянул на море. В голову ему пришла еще одна мысль: «А здесь ведь только половина практики!» Северное море не принесет ему доходов, и Уитби был вычеркнут из списка.

Альф побывал в Камбрии, где ему предложили партнерство, но ему не понравился тамошний ветеринар. Его не привлекала перспектива провести жизнь бок о бок с человеком, который ему несимпатичен, и он отклонил предложение.

Альф лихорадочно прокручивал в голове разные варианты. Предложения Джока Макдауэлла и Фрэнка Бингэма по-прежнему оставались в силе, но он не рассматривал их всерьез. Ему не хотелось возвращаться в Сандерленд. Кроме того, что Альф полюбил прекрасную природу Йоркшира, он, вкусив жизни сельского ветеринара, больше не хотел работать только с мелкими животными. К тому же он понимал, что его рабочий день будет очень долгим, если только старый Мак не бросил пить. Предложение Фрэнка Бингэма привлекало Альфа возможностью жить среди коров в одном из красивейших уголков Англии, но при всей его любви к Фрэнку он не мог принять это предложение, понимая, что ему придется самому делать почти всю работу. Фрэнк мог часами просиживать со стаканом в руке, и Альф, зная его достаточно хорошо, чувствовал, что тот никогда не изменится. Фрэнк Бингэм очень ему нравился, но партнерство между беззаботным ирландцем и молодым честолюбивым Альфом было бы односторонним.

Предложение Эдди Стрейтона тоже немного его беспокоило. Хорошо зная Эдди, он догадывался, что тот работает как машина. Сколько Альф продержится в таком ритме? Некоторые письма, полученные от Эдди в 1944 году, дали ему пищу для размышлений.

«Я пытался выбрать время и ответить тебе, Альф, но последние две недели здесь творится настоящий кошмар. Десять дней назад с семи до восьми утра к нам поступило 14 телефонных звонков: все вызовы к крупным животным, а три из них — отел». В другом письме Эдди рассказывал: «Слава богу, наконец закончил с жеребятами (кастрация). В прошлое воскресенье я за утро кастрировал семерых. Хочу приобрести для тебя более-менее мощную машину, потому что территория большая, и эти слабенькие машинки не выдерживают нагрузки». Еще в одном он писал: «Жена видит меня всего один раз в день, часов в 6–7 утра. Одного человека хватает только на это, но вдвоем можно сделать в три раза больше».

Эдди очень хотел, чтобы Альф работал вместе с ним. Мечтая о создании партнерства Стрейтона и Уайта, он не только предложил Альфу равную долю в прибыли, но и готов был предоставить ему отсрочку для выкупа доли в практике. Этого было достаточно, чтобы склонить Альфа на его сторону. Полностью осознавая, что погружается в бурлящий котел адского труда, Альф не мог отказаться от возможности работать в практике с огромным потенциалом. Весной 1944 года он принял предложение Эдди. Он никогда не боялся тяжелой работы и стал готовиться к партнерству со своим приятелем-трудоголиком в Стаффорде.

Сообщив Дональду о своем решении, Альф заверил его, что не уйдет, пока новый помощник не займет его место. Тот прибыл через несколько недель, и только благодаря стараниям Альфа. Во время службы на базе ВВС в Скарборо он познакомился с коллегой-ветеринаром Джимом Хэнкоком. Они вместе работали в подвале «Гранд-отеля», и Джим тогда заметил, что необычно видеть двух дипломированных ветеринаров, перелопачивающих горы кокса. Руководство ВВС, видимо, решило, что из них получилась хорошая команда, и они пошли на повышение: их поставили чистить вонючие свинарники.

Альф с Джимом Хэнкоком стали друзьями, и, приняв решение покинуть Тирск, Альф написал Джиму и предложил ему работу. Джим согласился и приехал в июле 1944 года.

Именно в тот момент планы Альфа совершенно неожиданно рассыпались в прах. Проект с Эдди Стрейтоном провалился. Эдди прислал Альфу письмо, в котором сообщил несколько тревожную информацию. Хотя ветеринарам предоставляли бронь, но, поскольку война еще не кончилась, писал он, если Альф войдет в долю в его стаффордширской практике, одного из них — по его сведениям, — могут призвать в армию.

Неожиданный поворот событий поставил двух молодых ветеринаров в сложное положение. Потратив много месяцев изнурительного труда на создание своей практики, Эдди не мог рисковать. Если бы его призвали, последствия для его процветающей, но все еще некрепко стоящей на ногах практики могли быть катастрофическими. С тяжелым сердцем он предложил Альфу отложить их планы до окончания войны — то есть на неопределенный срок. В письмах Эдди к Альфу того времени чувствуется искреннее, глубокое сожаление, но у него не было выбора.

Оставшись без работы, почти без денег и с женой и сыном на руках, Альф должен был найти хоть какой-то заработок — причем быстро. Но он не слишком упал духом. Британское сельское хозяйство было на подъеме, а значит, можно было найти хорошо оплачиваемую работу. Альф стал просматривать вакансии в «Ветеринери Рикорд», но ни одна из них его не заинтересовала. Несмотря на проблемы из-за партнерства с Дональдом, он очень хотел остаться в Тирске. Ему казалось, что это желание неосуществимо, но он ошибался.

Через несколько дней появилась возможность возобновить карьеру в городе, который он считал своим домом, и предоставил ему такую возможность его друг Джим Хэнкок. Проработав в Тирске всего пару недель, Джим понял, что такая жизнь не для него. Он не смог приспособиться к эксцентричным методам руководства Дональда, кроме того, он лелеял идею заняться преподавательской и научной работой. Узнав о затруднительном положении Альфа и понимая, что Дональд охотно примет его обратно (мужчины оставались друзьями, несмотря на напряженность последних месяцев), Джим благородно отказался от места, предоставив Альфу возможность заново начать карьеру в Тирске.

Этот бескорыстный жест Джима Хэнкока, словно ниспосланный свыше, стал поворотным пунктом в судьбе Альфа Уайта. С того момента он занял прочное положение на лестнице финансовой стабильности, и за годы тяжелого труда и здравого смысла поднялся очень высоко. Впереди его еще ждали периоды денежных затруднений, но он никогда больше не представал в глазах своей семьи человеком, у которого ничего нет.

После отъезда Джима Хэнкока Альф чувствовал, что перст судьбы указывает ему на Тирск. Он по-прежнему не мог стать полноправным партнером Дональда, но его любовь к Тирску росла с каждым днем, а вместе с ней пришло понимание, что именно здесь он хочет построить свой дом и воспитывать своих детей.

Несмотря ни на что, Альф не мог не любить Дональда. Он хорошо его знал и сумел разглядеть в его тяжелом характере черты, которые считал жизненно необходимыми для коллеги: чувство юмора и полное отсутствие неискренности. Оставалась только одна проблема — убедить Дональда принять его в качестве полноправного партнера.

Благодаря женитьбе на Одри Адамсон стиль жизни Дональда претерпел существенные изменения. Одри, происходившая из семьи богатых судостроителей, купила прелестный загородный дом, «Саутвудс-Холл», и в 1945 году они с Дональдом туда переехали. Женившись на девушке со средствами, Дональд мог позволить себе приятно проводить время — охотиться, ловить рыбу и гулять по поместью, расположенному в чудесном месте в холмах в нескольких километрах к востоку от Тирска. Поскольку Дональд больше не испытывал финансовых затруднений, ему не было нужды напряженно работать на Киркгейт, 23. К тому же в лице Альфа Уайта он нашел старательного работника и коллегу.

Однако в конце 1945 года Альф решил, по его собственным словам, что ему «хватит быть простофилей». Теперь у него была прочная репутация среди фермеров, и, чувствуя, что положение позволяет ему требовать от Дональда более справедливого соглашения, он снова заговорил с ним о партнерстве.

На этот раз Дональд, хоть и опять отказал ему в полноправном партнерстве, согласился предоставить Альфу равную долю в прибылях практики начиная с 1946 года, что привело к колоссальному повышению его доходов. В 1945 году он получил всего 464 фунта, — около 9 фунтов в неделю, а после разделения прибылей пополам с Дональдом он заработал 1229 фунтов за 1946 год, — скачок на 265 процентов. Эти деньги достались Альфу тяжким трудом, но он ничего не имел против. Он был на пути к успеху.

Говорили много всяких глупостей о том, что Альфа Уайта нещадно эксплуатировали на протяжении всех лет его работы ветеринаром, что он получал жалкие гроши и относился к своему старшему партнеру со смешанным чувством страха и подобострастия. Его 9 фунтов в неделю в 1945 году, безусловно, никак нельзя назвать жалованьем бедняка, а 20 фунтов в неделю в 1946-м перенесли его в разряд высокооплачиваемых работников. В 1946 году, когда Альф зарабатывал 20 фунтов в неделю, дипломированный бухгалтер, к примеру, получал вдвое меньше.

2 мая 1949 года Альф Уайт окончательно пустил корни в Тирске: он стал полноправным партнером Дональда. Альф не заплатил за это ни пенса, но ему пришлось отрабатывать свою долю другими способами, что подтверждает соглашение между партнерами: «Пункт 11. Названный Джеймс Альфред Уайт посвящает все свое время делам партнерства и усердно работает, а также прилагает все силы для соблюдения интересов упомянутого партнерства. Названный Дональд Вон Синклер уделяет делам партнерства столько времени, сколько считает нужным».

В намерения Дональда явно не входило работать не покладая рук, однако из следующего пункта становится ясно, что партнерство не было таким уж односторонним, как могло показаться: «Пункт 12. Названный Дональд Вон Синклер имеет право на две трети от платы, причитающейся ему или партнерству за профессиональные услуги, оказанные им в рамках названной практики, или на одну треть от чистой прибыли названной практики, в зависимости от того, какая сумма окажется меньше. Названный Джеймс Альфред Уайт имеет право на получение остальной суммы чистой прибыли партнерства».

Это означало, что Альфред Уайт станет зарабатывать больше Дональда Синклера, — так и будет до конца их профессиональной деятельности. Альф всегда работал больше Дональда, но и зарабатывал больше. Он продемонстрировал терпение и решимость в достижении своей цели, — спустя больше двадцати лет эти два качества снова проявят себя, когда он будет добиваться успеха в совершенно иной области деятельности.

Договор, по всей видимости, устраивал обе стороны, так как они следующие сорок лет оставались друзьями и партнерами.

Альф всегда считал, что ему очень повезло, что он знал такого человека, как Дональд Синклер, а Дональду, в свою очередь, судьба подарила честного и трудолюбивого коллегу. Альф стал верным и бескорыстным партнером Дональда, и Джеймс Хэрриот был столь же великодушен в изображении Дональда в образе незабываемого Зигфрида Фарнона.

Глава 14

Когда летом 1945 года Дональд и Одри Синклер переехали из дома 23 на Киркгейт в «Саутвудс-Холл», Альф с семьей вернулись из Соуэрби в старый дом в Тирске и прожили там восемь лет. Вместе с ними переехала теща Альфа Лаура Дэнбери. Его тесть, Хорас Дэнбери, умер в январе того же года, и Лаура не хотела оставаться одна в «Блейки Вью». Следующие тридцать лет «Лап», как все ее называли, будет жить с нами.

Лал не была типичной сварливой тещей из анекдотов. Это была спокойная, доброжелательная дама, с которой мы ни разу не ссорились. Она не доставляла никаких хлопот напротив, оказалась ценным приобретением, поскольку всегда охотно выполняла обязанности няньки, когда Альф с Джоан куда-нибудь уходили. Она также очень помогала Джоан управляться с большим домом — вместе с дочерью занималась готовкой и уборкой.

Несмотря на помощь Лал, содержать дом на Киркгейт в чистоте оказалось тяжелой ношей для Джоан. Альф постоянно переживал, видя, как жена днем и ночью надрывается в этом огромном доме. Она была просто одержима домашней работой и упрямо боролась, стараясь, чтобы все в доме сверкало и было в идеальном порядке. «Ради всего святого, Джоан! Перестань скрести эти каменные полы!» — этот крик мы слышали почти каждый день. Видя, что его мольбы остаются без ответа, Альф понял, что единственный способ остановить саморазрушение жены — это найти другой дом и уехать с Киркгейт. «Домомания» матери станет главной причиной нашего переезда из старого дома в 1953 году.

Все три этажа были в распоряжении семьи. Верхний этаж, где сначала жили Альф и Джоан, почти не использовался. На втором этаже располагались три спальни и ванная, а внизу — гостиная, столовая, кухня и кладовая.

В те дни работы с собаками и кошками было очень мало, и приемных и кабинетов врача попросту не существовало. Клиенты заходили прямо в дом, где их животных осматривали на маленьком деревянном столике.

Просторные и прекрасно оборудованные кабинеты, показанные в сериале и фильмах по книгам Хэрриота, были сильным преувеличением. Настоящий «Скелдейл-хаус» никогда не выглядел столь внушительно, и наши комнаты часто превращались в своего рода приемные и кабинеты. Дом с его длинными извилистыми коридорами и прелестным садом, безусловно, обладал определенным шармом, но, в общем-то, в нем не было ничего особенного. К тому же он был ужасно холодный.

Жизнь современных специалистов по крупным животным остается нелегкой, им приходится сражаться со сложными случаями в мороз и холод, но они, по крайней мере, возвращаются в теплые помещения с центральным отоплением. Молодой Альф Уайт был лишен этой роскоши. Он возвращался на Киркгейт, 23. Мы провели там много счастливых лет, но старый дом никогда не отличался комфортом. Зимние ветра пробирались в каждую щель, сквозняки гуляли по коридорам, выложенным каменными плитами. В детстве я ходил в коротких штанишках и часто мерз. Отец в ответ на мои жалобы обычно советовал: «Бегай, Джимми, бегай!» — и я носился по всему дому, чтобы согреться.

Сейчас зимы в Йоркшире кажутся тропическими по сравнению с суровыми морозами моего детства. Снег шел почти каждый день, и с водосточной трубы свисали огромные сосульки. Окна покрывались ледяной коркой, и в моей памяти сохранились красивые зимние узоры на стеклах, — сегодня в наших теплых домах с центральным отоплением такое нечасто увидишь. Единственными источниками тепла в доме были два камина на первом этаже, топившихся углем, и жутко своенравная печь в кабинете.

Все приходилось делать очень быстро: любое промедление приводило к гипотермии. Зимой по утрам, выбравшись из-под теплого одеяла в промерзшей комнате, отец бежал вниз на кухню, чтобы разжечь камин. Его никогда, даже с натяжкой, нельзя было назвать рукастым человеком, и он был совершенно неспособен выполнять какую-либо работу по дому. Если он пытался повесить картину на стену, она неизменно падала на пол. Когда его просили поменять электрическую вилку, он долго и сосредоточенно с ней возился, потом во все стороны летели искры, и дом погружался во тьму. С тем же успехом он разжигал камин, и когда домашние по утрам спускались на кухню в поисках тепла, их ждало разочарование. Я так и вижу эту картину: из глубины камина вырываются черные клубы дыма, среди них изредка вспыхивают крошечные дрожащие языки пламени и через несколько секунд исчезают так же внезапно, как появились.

То ли дело огонь, разведенный матерью в гостиной. Она могла в считаные минуты разжечь адское пламя, и мы сидели в этом оазисе тепла, а гулявшие по комнате сквозняки теребили шторы на окнах.

Конечно, я никогда не забуду пробирающий до костей холод, царивший на Киркгейт, 23, но те морозные снежные дни навевают мне теплые и ностальгические воспоминания. Все дети любят снег, и я не был исключением. Отец относился к нему немного иначе. Для меня снег означал катание на санках и игру в снежки, ему же снег доставлял неприятности, не позволяя добраться на отдаленные фермы. Сильный снегопад 1947 года, когда с января по апрель снег шел почти каждый день, вынуждая отца по несколько дней сидеть дома, означал для него финансовые потери, которые он не мог себе позволить.

Если дома Альф жил без особого комфорта, то в машине удобств было и того меньше. Быстрые современные автомобили с теплыми уютными салонами имеют мало общего с маленькими машинками, на которых ездил Альф. Зимой долгие поездки на фермы требовали от него неимоверной выносливости. В машине не было обогревателя, и в особенно морозную погоду стекла покрывались снежной коркой, поэтому ему приходилось ехать, высунув голову из окна, чтобы не сбиться с дороги. С практически неработающими у машины тормозами и лысыми как коленка покрышками, эти поездки были не только неудобными, они были просто опасными. К счастью, движение в те дни было гораздо менее интенсивным, чем на современных дорогах.