На самом деле Людовик XIII был целиком ответствен за все казни и аресты. Часто он даже не пытался скрыть свою радость; в случаях бедного Шале (1626), Бутвиля (1627), Лестранжа и маршала-герцога Монморанси (1632) это было более чем очевидно.

Участие Его Высокопреосвященства было, очевидно, более скромным и тайным. Иногда к осторожности его побуждала профессиональная этика. Он пытался выглядеть нейтральным при аресте и заключении в тюрьму хранителя королевской печати Мишеля де Марильяка (1630). Но после четвертого или пятого раза он уже не скрывал своей злобы, иногда весьма мелочной, иногда близкой к садизму. Можно понять, за что он предал королеву-мать, преследовал Анну Австрийскую, сражался с Месье: здесь политические доводы всегда могли быть удобно оправданы неким высшим смыслом. Однако трудно извинить священнику эпохи святых рвение, проявленное в осуждении и казни маршала Марильяка (1631–1632). Его позиция по отношению к командору де Жару, помилованному только на эшафоте (1633), тоже отдает садизмом. Много позднее, в 1638 и 1639 годах, Ришелье играет в кошки-мышки — не слишком сильный образ — с несчастным аббатом Сен-Сираном, его заботами помещенным в Венсеннский замок. Наконец, ответственный за арест главного конюшего Сен-Мара, он вынудил Людовика XIII поступить исключительно сурово. А ведь де Ту, соучастник и друг казненного, возможно, мог бы спасти свою голову.

Но в целом, хотя кардинал-министр редко миловал, королевская суровость в 1624–1642 годах превосходила кардинальскую. Скажем честно: сутана его Высокопреосвященства не так уж сильно запятнана кровью, как об этом рассказывают легенды.

ПОСТРАДАВШИЕ ОТ «КОРОЛЕВСКОГО ПРАВОСУДИЯ»

Злые поступки приводят человека на эшафот. Фюретьер
1626. 19 августа: Казнь в Нанте графа де Шале (Анри де Талейрана).

1627. 22 июня: Казнь в Париже графа де Бутвиля (Франсуа де Монморанси) и графа де Капеля (Франсуа де Росмадека).

1632. 10 мая: Казнь в Париже Луи, маршала де Марильяка. — Сентябрь: Казнь в Лионе Сира де Капестана. — 6 сентября: Казнь виконта де Лестранжа (Клода де Отфора). — 12 октября: Казнь в Безье Дезея де Корменана. — 30 октября: Казнь в Тулузе Анри, герцога и маршала де Монморанси.

1633. 10 ноября: В Труа командор де Жар (Франсуа де Рошешуар) получает помилование только на эшафоте.

1641. 9 ноября: Казнь в Амьене де Сен-Прейля (Франсуа де Жюссака), губернатора Арраса.

1642. 12 сентября: Казнь в Лионе маркиза де Сен-Мара (Анри Куафье де Рюзе), главного конюшего, и его друга Франсуа Огюста де Ту.

ЮМОР И ЛЮБЕЗНОСТЬ

Кардинал часто щекотал сам себя, чтобы посмеяться.
Он приказывал найти Буаробера и других, кто мог его развлечь, и говорил им: «Повеселите меня, если знаете что-то интересное». Таллеман де Рео
Таллеман, Светоний эпохи барокко, в основном мало склонный льстить Ришелье, тем не менее писал: «Его Высокопреосвященство любил посмеяться». Склонный к плохому настроению, много страдавший физически, почти всегда утомленный, кардинал неоднократно испытывал потребность развлечься в непринужденной обстановке. А его пристрастие «поржать» в тесном кругу породило предположение о том, что «он воображает себя лошадью».

Его ум был умом того времени, его юмор отличался от нашего. Подобно Генриху IV, Ришелье обожал прозвища: Жан де Решинье-Вуазен был «отцом Гуроном», Буаробер — «Деревом», Мазарини — «Братом Палашом». Когда Шавиньи (чье родовое имя было Бутилье) решил переименовать особняк Сен-Поль на улице Руа-де-Сисиль в Бутилье, чтобы унизить бывших графов де Санлис, кардинал расхохотался и воскликнул: «Все швейцарцы захотят пойти туда выпить; они прочтут „Особняк Бутылка“!»

В то же время Ришелье позволял шутить с собой только самым близким людям. Братья Ботрю — Гильом, граф де Серран, академик; Николя, сеньор Ножан, капитан придворной гвардии — считались самыми остроумными. Демаре де Сен-Сорлен развлекал кардинала и рассказывал ему анекдоты. Но самым записным шутом был аббат Буаробер, который говорил все что угодно, поскольку знал, когда остановиться. Кардинал не мог без него обходиться. Буаробер являлся членом Французской Академии и информатором Ришелье, развлекал его, служил посланником, шпионом, доверенным лицом. Ему принадлежит знаменитая шутка:

— Родриго, у тебя есть сердце?

— Нет, у меня есть бубны (карточная масть) [66].

Эта шутка составляла часть бурлескной пародии, задуманной, составленной и поставленной, «чтобы развлечь кардинала и удовлетворить зависть, которую он испытывал к „Сиду“» (Таллеман де Рео). Великолепный комедиант, аббат Буаробер распределял роли трагикомедий Корнеля между лакеями и поварами министра.

Его Высокопреосвященство и вправду любил порой скаламбурить. Таллеман приводит в пример такой короткий анекдот. Когда некий месье де Лансак вошел, кардинал попросил своего пажа придумать на его счет игру слов.

— Монсеньор, — сказал юный шутник, — мне нужен пистоль.

— Как, один пистоль?

— Да, монсеньор, мне нужен один пистоль, без этого я не стану придумывать.

Монсеньор согласился.

— Пистоль Лансак (pistole en sac — пистоль в сумке), — сказал паж, засовывая золотой к себе в карман. И получил еще десять за то, что развеселил своего знаменитого хозяина.

«Маленькие истории» Таллемана де Рео кроме этой сцены, которую считают подлинной, содержат также множество других. Будущая маркиза де Мольни, Шарлотта Брюляр де Пюизьё была, как пишется в этих историях, «ужасно смышленой». Девушка пела и танцевала, знала немецкий, испанский, итальянский. Двору и городу ее скороспелые таланты были известны не меньше, чем ее проделки. И так случилось, что Ришелье, навещая мадам Пюизьё, выразил желание послушать пение прелестной Шарлотты. Та была в плохом настроении и заставила себя долго просить. Наконец, она выдала вульгарнейшую «песенку лакея», заканчивавшуюся такими словами:



У меня сильно болит vistanvoire,
И еще сильнее палец.



Тогда невозмутимый кардинал повернулся к мадам де Пюизьё и холодно произнес:

— Мадам, я советую вам получше следить за vistanvoire вашей дочери.

А кто узнал бы этого надменного прелата, настоящего хозяина Франции в благосклонном меценате, растроганном старой мадемуазель де Гурне? Мари Лежар (1566–1645), мадемуазель де Гурне, носила звание «приемной дочери» Мишеля Монтеня, для которого она издала его знаменитые «Опыты». Монтень был ее страстью, ее навязчивой идеей. Она говорила лишь о нем и его произведении. В 1626 году она опубликовала «Тень мадемуазель де Гурне», смешанный сборник произведений в стихах и прозе. Ею тайно восхищались или насмехались над ее видом, словами, пристрастиями. Ее кошки также были общеизвестны, их звали Донзель (Шлюшка), Минетта и Пиайон (Пискля).

Ришелье забавлялся, осыпая ее комплиментами, используя устаревшие или вышедшие из употребления слова, которые он позаимствовал из ее «Тени».

— Вы смеетесь над бедной старухой, — наконец сказала Мари де Гурне. — Смейтесь, великий талант, смейтесь; вам надо, чтобы весь мир способствовал вашему развлечению.

Кардинал принес свои извинения приемной дочери великого Монтеня, а затем заспорил с Буаробером, здесь присутствующим, поскольку именно он привел старую даму к министру. Завязался диалог, похожий на торговую сделку:

— Следует кое-что сделать для мадемуазель де Гурне. Я даю ей две сотни экю пенсии.

Буаробер попросил прибавки, сославшись на то, что у дамы есть служанка, внебрачная дочь пажа Ронсара. Кардинал добавил пятьдесят ливров в год.

— Есть еще маленькая Пиайон, это ее кошка.

— Я дам ей двадцать ливров пенсиона, при условии, что она будет есть вволю.

— Но, монсеньор, она ведь окотилась!

Тогда кардинал добавил «еще пистоль на котят» (Таллеман). Что касается доброго Буаробера, этот день больше чем когда-либо подтвердил его прозвище «просителя за скорбящих Муз».

ДОБРОДУШНЫЙ РИШЕЛЬЕ

Гийом Кольте вовсе не был смехотворным поэтом. Антуан Адам
Очень добрый человек, имевший мало чувств, но весьма любивший выпить. Таллеман де Рео
Итак, в глубине ужасного, всемогущего кардинала скрывалось человеческое существо — несомненно, милое, но всю свою жизнь прятавшее свою чувствительность и слабости. Разумеется, ни в «Мемуарах», ни в «Политическом завещании» Ришелье не открывает свое тайное лицо, а «Маленькие истории» Таллемана де Рео редко можно расшифровать. Жаль, что не пожелали открыть правду Буаробер и отец Жозеф, два человека, перед которыми Ришелье не таился. Вовенарг, записавший диалог Ришелье и Корнеля[67], должен был бы написать подобный диалог «Серого преосвященства» и Буаробера. Но знаменитый капуцин, исполнитель двусмысленных миссий, поклонник великого министра, разбавил свои посмертные откровения спасительной ложью — быть может, по христианской щепетильности. Что касается Буаробера, с которым Ришелье часто был резок, отчитывал по любому поводу и в душе презирал, его суждения кажутся нам порой непонятными.

Среди образованных людей, которых часто посещал кардинал-министр, некоторые, подобно Буароберу, играли практически шутовскую роль, другие были слишком льстивы. Кольте, стоя посередине, занимал уникальное место; а отношения между этим поэтом — сегодня полностью забытым[68] — и его знаменитым покровителем богаты интересными сведениями. Дело в том, что они демонстрируют нам добродушного Ришелье.

Гийом Кольте (1598–1659), быстро попавший в число «скорбящих детей Буаробера», был адвокатом и сыном прокурора. Он был не таким уж бедным и не таким богемным, каким его сделала репутация, поскольку имел сельский дом в Валь-Жуайе, возле Сен-Жермен-ан-Лэ. Шаплен сообщает нам, что Кольте делил жизнь «между Аполлоном и Бахусом», но больше прославился как поэт. Активный член кружка «Славных пастухов», академик, он был известен при дворе (его жаловал Месье), в особняке Рамбуйе и среди множества гуманистов (чью доброту и педантизм, как пишет Антуан Адам, он разделял). В 1638 году Гийом Кольте собирался опубликовать поэму на рождение дофина, будущего Людовика XIV. В это время он уже несколько лет входил в ближний круг кардинала Ришелье.

Кольте, которого Ришелье очень ценил, действительно числился среди «пяти знаменитых поэтов» (так они назывались в «Ля Газетт»), чьи «величественные» стихи входили в «Тюильрийскую комедию» (1635), «Большую пастораль» (январь 1637 г.) и «Слепого из Смирны» (февраль 1637 г.). Инициатором написания драм был сам кардинал; проект, состав исполнителей и первоначальные темы произведений были делом Шаплена, причем секретным. Авторами стихов были Кольте, Буаробер, Л’Этуаль, Ротру и Корнель. Каждый писал свою часть стихов в течение одного месяца.

Трое из «пяти авторов» были академиками — Кольте, Буаробер и Л’Этуаль, но ни одна из трех их комедий не сохранилась. (Как заметил Жан Ко, ни один из академиков не создал шедевра.) Зато благодаря Пелиссону, Вольтеру и Теофилю Готье первая комедия почти обессмертила «бессмертного» Кольте. Приведенная ниже сцена произошла в начале 1635 года — за несколько недель до вступления Франции в войну, — когда кардинал, решивший стать настоящим автором пьесы, представил своим поэтам окончательный текст «Тюильрийской комедии». У Ришелье в тот день было хорошее настроение, свидетельством чему является продолжение нашего рассказа.

В части произведения, принадлежавшей Кольте, он посвятил шесть александрин описанию Тюильрийского пруда. Похоже, эта короткая часть весьма порадовала кардинала, «совершенно потерявшего разум». После завершения чтения министр в буквальном смысле осыпал своего поэта благодарностями: Кольте получил 600 ливров (4200 евро) за шесть стихов о пруде. Самые удачливые поэты — Малерб, Делиль, Бирон — никогда не получали столько за такие короткие тексты. Приятно удивленный Кольте не замедлил поблагодарить своего покровителя двустишием:



Арман, за мои шесть стихов давший мне шесть сотен ливров,
Не могу ли я по той же цене продать тебе все мои сочинения?



Кардинал пообещал ему шестьдесят пистолей, добавив, что «король не так богат, чтобы оплатить остальное».

Взамен похвал и подарков (кто скажет, что Ришелье не был либералом?) автор замысла «Тюильрийской комедии» осмелился предложить небольшую поправку в столь великолепно оплаченный текст. Там, где поэт написал заурядную александрину «Тростник погрузился в водный ил», кардинал предлагал заменить погрузился глаголом окунулся. XVII век любил — и еще больше при Людовике XIV — туманные, возвышенные слова. Ришелье считал окунулся «более точным и живописным» (Т. Готье). Министр был прав, считает автор «Гротесков», и Кольте, будь он поучтивее, склонился бы перед поправкой своего великодушного покровителя. Но нет, Кольте отказался заменять погрузился на окунулся: это низкое слово, подходящее для прозы и невообразимое в поэзии. Ришелье настаивал, требовал. Усугубляя свое положение, Кольте, вернувшись домой, в пространном письме изложил министру свои мотивации и законные требования.

Это «весьма развеселило кардинала»; и когда некоторые придворные поздравляли его с тем, что никто не осмеливается ему возражать и что он воистину великий триумфатор, он отвечал им со смехом, как об этом пишет Пелиссон: «Господа, вы ошибаетесь, поскольку вот Кольте, который спорит со мной из-за одного слова и превосходным образом мне сопротивляется».

Великий министр проявил себя великодушнее многих, а Кольте — более упрямым, чем обычно. Упрямый стихотворец любой ценой отстаивал свой глагол погрузился. Кардинал часто обманывался, согласно Менажу, то есть уделял излишнее внимание предметам совершенно бесполезным.

РИШЕЛЬЕ И ЖЕНЩИНЫ

Сладострастно живи в согласье с телом… Плотских утех желай лишь таких, как у Герцогини. Аноним. Наставления кардинала Р.
Кардинал любил женщин; но он боялся короля, бывшего сплетником. Таллеман де Рео
Кардинал, много писавший, никогда не вдавался в детали своей частной жизни. Подобная строгость не слишком обычна в эпоху барокко, время всяческих излишеств. Однако уникальное положение, заставлявшее министра быть священником и прелатом, побуждало его к тайне и сдержанности. Была ли у него частная жизнь, которая сохранилась в семейных разговорах (с его племянницей, аббатом Буаробером, с его секретарями), во время отдыха, размышлений, за чтением, медитацией, молитвой, составлением заметок? Неизвестно. Хранил ли он какие-нибудь личные секреты? Было ли ему что скрывать? Опять-таки неизвестно. Зато на его счет существует множество домыслов и обвинений, редко когда невинных.

Ги Патен, этот злопыхатель, считал, что за два года до смерти — то есть в 1640 году — у кардинала-министра «еще было на содержании три любовницы». Первой была герцогиня д’Эгийон. Второй, которую фамильярно звали Пикардийкой — маршальша де Шольн. «Третьей была некая прелестная парижская девица по имени Марион Делорм». Патен, несомненно, получил этот букет сплетен от маршала Бассомпьера, вряд ли проникшегося симпатией к кардиналу за двенадцать лет пребывания в Бастилии.

Два первых обвинения были чистой воды клеветой. Мадам д’Эгийон (1604–1675), вдова господина де Комбале, отличавшаяся скорее интуицией, чем умом, любимая племянница Его Высокопреосвященства, боготворила своего дядюшку, более двадцати лет председательствовавшего в ее салоне. Она всячески нежила его, холила, лелеяла, с обожанием на него смотрела; словом, создавала полную видимость несуществующей любовной связи. На смертном одре Ришелье сказал ей: «Помните, что я любил вас более всех других». Это были практически его последние слова. Такого не говорят любовнице, если испытывают постоянный страх перед адом, тем более когда умирающий является священником и смерть уже совсем рядом.

Случай с Марион Делорм не таков. Эта дама, которую Бассомпьер зло называл «публичной шлюхой», будущая подруга Сен-Мара, Сент-Эвремона и Великого Конде, фигурировала среди светских осведомителей, которые при дворе и в городе тайно работали на Его Высокопреосвященство. Александр Дюма понял это. Таллеман де Рео и кардинал де Рец считали, что у нее была краткая связь с Ришелье. Согласно Таллеману, у них было всего два любовных свидания. Если это правда и если правда, что Марион отвергла сто пистолей, предложенных кардиналом, остается только заключить, что министру не хватило щедрости, а мадемуазель Делорм не хотела, чтобы ее считали проституткой, даже высокого полета.

Легенда, согласно которой герцогиня д’Эгийон имела двух детей-бастардов, прижитых со своим дядей, столь абсурдна, что не заслуживает даже обсуждения. Другая сплетня превратила графа Шавиньи (1608–1652), министра и «воспитанника» Ришелье, в сына молодого епископа Люсонского и мадам Бутилье, урожденной Мари де Бражелон. Факт возможный, но маловероятный — во всяком случае, не поддающийся проверке.

Когда заслуживающий у нас доверия Таллеман пишет: «Кардинал любил женщин», он имеет в виду, что он не был содомитом. Если бы он был таковым, то, имея стольких врагов, которых нажил себе Ришелье, об этом непременно прослышали бы памфлетисты и рифмоплеты. Что же касается амурных связей, мы можем приписать ему только вероятную связь с мадам Бутилье в двадцать два года и интрижку с Марион Делорм. Остается вопрос с королевами. Злые языки сделали Ришелье любовником Марии Медичи. Доказательств нет, предположение слабое. Множество авторов приписывают ему неразделенную любовь к Анне Австрийской, но кто при дворе не был влюблен в прекрасную испанку?

В любом случае досье получается очень тонким. В 1625 году соперником Его Высокопреосвященства стал Бэкингем; вскоре кардинал понял, что Анна Австрийская «испытывает к нему стойкое отвращение» (С. Бертьер). Все позволяет считать, что пресловутое дело с алмазными подвесками было придумано Ларошфуко. Мадам де Мотвиль заявляла, что Ришелье в один прекрасный день решился поведать королеве о своих чувствах, но был прерван неожиданным появлением Людовика XIII. И, наконец, де Рец пишет в своих «Мемуарах» по поводу 1629 года: «Королева-мать предупредила короля, что Ришелье влюблен в королеву, его жену; это заявление возымело свой эффект, и король был этим чрезвычайно задет».

Эти анекдоты ничего нам не дают, кроме того, что несколько приоткрывают завесу над личностью великого министра. Складывается впечатление, что Ришелье благодаря болезненной религиозности контролировал свои чувства и сопротивлялся искушениям. (Если он и вправду сбил мадам Бутилье с пути истинного, то до того, как принял руководство над своим епископством.) Если красота Анны Австрийской и волновала его, его отношения с ней чаще всего заключались в том, чтобы умаслить ее, в попытках шпионить за ней, в постоянном стремлении отвлечь ее от тоски по испанскому прошлому и сделать большей француженкой. То есть в основном это была политика. А вот история с подвесками совершенно абсурдна: как в 1625 году, через год после своего вхождения в Королевский Совет, только лишь терпимый королем, но еще не любимый им, министр мог бы из мести королеве обвинить ее перед супругом? И, наконец, как верить мадам де Мотвиль по поводу несвоевременного объяснения в любви, когда известно, что в 1631 году кардинал отказался от тайной встречи с королевой, заподозрив в этом западню, подстроенную послом Испании?

По темпераменту Ришелье никогда не страдал от пылких чувств. Он был слишком поглощен публичными делами, слишком озабочен своим долгом, слишком ревнив к своей власти, чтобы рисковать положением ради любовных интрижек. Это не был ни Арамис, ни кардинал де Рец. Ему не была ведома наука соблазнения. Соблазнитель не нуждается в молодости и красоте. Соблазнитель — это тот, кто умеет говорить с дамами и говорит им то, что они желают услышать. Кардинал умел говорить с мужчинами — с королем, министрами, послами, людьми церкви, со своими «воспитанниками», агентами, шпионами, с военными, моряками; женщин он совершенно не знал. Его совместная жизнь с мадам д’Эгийон в глазах общества была неуместной: его брат Альфонс, кардинал Лионский, не раз пытался заставить его это понять. С королевой кардинал почти всегда вел себя по-мальчишески. Вдали от нее он был во власти фантазий, вблизи — бормотал глупости. Он был так же неестествен и неловок с прекрасной, благородной и пугливой Анной Австрийской, как бедный Людовик XIII со своими фаворитами и фаворитками. И в политике, и в частной жизни их поведение часто оказывалось одинаковым.

КОРОЛЕВСКИЕ ДУХОВНИКИ

Муркок Майкл

Орден тьмы

Долгом правителя является внимательно и терпеливо выслушивать все то, что духовник считает обязанным ему высказать, Клод Аквавива (1602)
Все усилия Ришелье по сохранению доверия своего господина и получению от него одобрения его действий оказались бы напрасными, если бы окружение короля отвергало или хотя бы оспаривало идеи кардинала, подрывая этим его влияние. Чтобы завоевать несколько квадратных футов кабинета Его Величества, кардиналу приходилось весьма внимательно наблюдать за окружением короля, особенно за его духовниками и фаворитами.

Духовниками всегда, вплоть до 1773 года, были иезуиты. Исключив раз и навсегда конкуренцию — ораторианцев, доминиканцев, капуцинов и другие ордена, — монархия исключила возникновение бесконечных и отвратительных ссор между претендентами. Взамен она поместила корону Франции под опеку (или подобие опеки) сынов Игнатия Лойолы. Иезуиты, верные девизу своего основателя, действовали «к вящей славе Господней». Им, преданным своему четвертому обету (безоговорочное подчинение папе), не было никакого смысла покровительствовать королевству Французскому. В обстановке Контрреформации странно было бы, если бы орден иезуитов не служил в первую очередь интересам католических королей Испании, страны, сохранившей себя от протестантизма, а также владениям Австрийского дома, венского Габсбурга, правителя Священной Римской империи, с трудом мирившегося с религиозной двойственностью.

Пролог

В подобных условиях король Франции должен был сохранять трезвость ума и критически относиться к словам своего духовника. Что касается последнего, то, даже имея собственные взгляды на управление государством, ему надлежало быть достаточно честным или достаточно мудрым, чтобы не стать политическим советником монарха. В принципе он был всего лишь доверенным лицом короля, проводником его душевных порывов, но не его политических решений. Нельзя сказать, что восемь королевских духовников периода Людовика XIII верно следовали этой программе.

Я — Джон Дейкер, жертва мечтаний и снов всего мира. Я — Эрикезе, Защитник Человечества, который истребил всю человеческую расу. Я — Урлик Скарсол, Владыка Ледяных Башен, я — хранитель Черного Меча. Я — Илиана Гаратормская, Эльрик Убийца Женщин, Хокмун, Корум… И еще во мне скрыто много, много других личностей — мужчин и женщин. Я был всеми этими людьми, всеми воинами в непрерывной Войне Равновесия за поддержание справедливости во вселенной, которой всегда угрожают поползновения Хаоса, стремящегося установить свое господство во Вселенной. Но даже и это не есть моя истинная судьба.

Отец Котон при Генрихе IV был великолепен — ловкий, осторожный, твердый, тонкий. Ему досталась задача не из легких — его подопечным был бывший гугенот, которого многие французы считали обратившимся только ради выгоды. В целом отец Котон оставил хорошие воспоминания о своей нелегкой службе. Не имея возможности заставить короля отказаться от брани, он нашел компромисс. Вместо «В Бога! В душу!» Беарнец постепенно привык ругаться «Черт возьми!». Но, воспользовавшись периодом регентства и поощрением Марией Медичи, Пьер Котон не просто воспитал в сыне Генриха IV крайнюю набожность, но также способствовал в 1615 году «испанским свадьбам» и нахваливал Людовику XIII испанскую монархию. Его знаменитая осторожность в политических делах в период правления Людовика XIII претерпела некоторые изменения. Он ушел со своего поста в 1616 году. Следовательно, с самого раннего детства у Людовика XIII был духовник, склонный выходить за пределы своей роли. Разумеется, к 1616 году епископ Люсонский имел время заметить подобное поведение и извлечь из него уроки.

Мое истинное предназначение — помнить каждую инкарнацию по отдельности, каждый момент бесконечности жизней, великое множество эпох и миров, соперничество и его последствия.

Арну, пришедший на смену Котону, был навязан королю Люинем. Он не старался уменьшить воинственность своего подопечного, вовлеченного в новую религиозную войну. Зато, как ни странно, он позволил себе — слишком рано и слишком открыто — критиковать Люиня, что способствовало его падению. В очередной раз вмешавшись в то, что никоим образом его не касалось, Люинь предложил королю отца Сегирана, которого это повышение, похоже, «опьянило» (Р. Пиллорже). Он тут же вышел за границы своей роли, претендуя на власть над епископами. Но самой большой его глупостью было то, что он решил, будто король одобряет грубость в отношении королевы-матери. Это привело к его отставке в последние дни 1625 года.

Время — это одновременно агония Настоящего, длительное страдание Прошлого и ужасные перспективы неисчислимых Будущих. Время — это сочетание мягко перескающихся реальностей, непредсказуемых последствий и неопознанных причин, огромных напряжений и взаимозависимостей.

Отцу Сегирану наследовал Жан Сюффрен. Любопытно, что на этот раз Людовик выбрал себе в духовники исповедника своей неуемной матушки. Подозрительный Ришелье посчитал нужным дать отцу Сюффрену осторожные советы: «Не стремитесь распоряжаться епископствами и аббатствами, ведь подобные вещи зависят непосредственно от короля, как и все другие милости». Напрасная трата времени. Духовник пожелал выбирать — или рекомендовать — епископов. В остальном он, насколько возможно, действовал в интересах партии королевы-матери, обличая Ришелье как жестокого преследователя своей покровительницы. Подобная наглость и послужила причиной его отставки. До того момента кардинал не добился от королевских духовников какого-нибудь прока для себя.

Я так и не понял, почему именно меня выбрали для этой судьбы, как получилось, что я замкнул круг, который хоть и не отпустит меня, то по крайней мере обещает ограничить мою боль.

Больше повезло ему с отцом Мелланом, с которым он уже был знаком по Авиньону. Редкая птица, этот добрый отец Меллан исполнял свои деликатные обязанности, никогда не посягая на политику. Тем более он никогда не предавал доверие главного министра. К несчастью, он умер 4 октября 1635 года. Тогда Ришелье назначил на эту должность некоего Гордона, по происхождению шотландца. Выбор оказался неплохим. Когда Рим и орден иезуитов начали давить на него, требуя вынудить Людовика отказаться от войны с королем Испании, он уведомил об этом Ришелье, тотчас пресекшего это дело.

Все, что я знаю, мой удел — вечно сражаться и хранить мир, хотя бы на короткое время, ибо я — Вечный Воитель, одновременно защитник справедливости и ее нарушитель. Во мне все человечество воюет, во мне сосуществуют мужчина и женщина и сражаются друг с другом; во мне многие расы и народы стремятся превратить в реальность свои мифы и чаяния…

Воодушевленный двумя предыдущими избранниками, кардинал в 1637 году назначил духовником отца Николя Коссена, последователя Франциска Сальского и моралиста. Список его обязанностей оставался прежним: он был обязан заниматься только грехами Его Величества. Никаких государственных дел. На самом деле Коссен очень быстро начал вмешиваться во все, не скрывая от короля своих взглядов. Он высказывал свое мнение о мадемуазель де Лафайет, об испанской войне, о налогах, о политике кардинала в отношении империи. 8 декабря добрый отец буквально бросился к ногам своего суверена, умоляя его заключить мир с католической Испанией. Он зашел слишком далеко, поскольку заключение мира означало опалу Ришелье. Два дня спустя Людовик XIII выслал Коссена в Бретань. Кардинал спустя некоторое время осознал свою ошибку: этих королевских духовников невероятно трудно выбрать и за ними почти невозможно уследить! Орден иезуитов ловко отмежевывался от неосторожных. Он опасался, что король Франции, подталкиваемый своим главным министром, не примет духовника, выбранного против воли последнего. Однако Ришелье не собирался восстанавливать против себя сынов Лойолы и назначил очередного иезуита — старого, почти восьмидесятилетнего, который показался ему внушающим доверие.

Тем не менее я не в большей и не в меньшей степени человеческое существо, чем все другие. Я подвержен любви и отчаянию, страху и ненависти.

Этого нового королевского духовника звали Жак Сирмон; по мнению «Ля Газетт» он был «одним из ученейших людей Европы». Ришелье дал ему понять, что духовник не вмешивается ни в политику, ни в государственные дела, ни в раздачу бенефиций — он лишь исповедник короля. Сирмон тут же начал побуждать Людовика XIII посвятить королевство Деве Марии, «но в 1642 году он все же вмешался в политику» (Ж. Минуа), высказав свое мнение по делу Сен-Мара; а в 1643 году пытался диктовать королю законы будущего регентства, и уже этого король ему простить не смог.

Я был и продолжаю оставаться Джоном Дейкером, и наконец я обрел некоторый покой, который выглядит как окончательный. Эта книга — моя попытка изложить на бумаге мою последнюю, финальную исповедь…

Эта короткая история о королевских духовниках на самом деле напрямую касается нашего героя. Она показывает, что «человек в красном», ужасный и опасный кардинал-министр не был таким уж всемогущим; что его уловки не всегда удавались и не всегда были безошибочными. Через духовников Его Высокопреосвященство хотел держать короля в руках. Это удавалось ему едва ли в половине случаев.

Я уже описывал, как меня вызвал Король Ригенос и повелел сражаться с элдренами; как я влюбился и совершил ужасный грех. Я рассказал, что приключилось со мной, когда меня позвал Ровенарк (это, вероятно, было наказанием за мое преступление); как я был приобщен к владению Черным Мечом против своей воли; как я столкнулся с Серебряной Королевой, и что мы делали с нею вместе на равнинах Южного Льда. Я описал и многие другие приключения и странствия; рассказал о плавании на черном корабле, который вел слепой кормчий. Не уверен, описал ли я, как случилось, что я покинул мир Южного Льда и как стал Урликом Скарсолом, поэтому начну свою историю с последних воспоминаний об умирающей планете, земли которой постепенно покорял холод и застоявшиеся моря которой стали настолько насыщены солью, что вполне выдерживали вес взрослого человека. Мне удалось до некоторой степени восстановить этот мир, и я решил, что этим частично искупил свою вину и теперь снова смогу воссоединиться со своей любимой, единственной Эрмижад, принцессой элдренов.

Духовники Людовика XIII

Хотя я был героем для тех, кому сумел помочь, тем не менее я страдал от отчаянного одиночества. Временами тоска становилась столь невыносимой, что я подумывал о самоубийстве. Иногда я впадал в бессмысленную и безысходную ярость. Я бунтовал против своего предназначения, против того, что разлучило меня с моей женщиной, лицо и незримое присутствие которой заполняло мое одиночество и днем и ночью. Эрмижад! Эрмижад! Любил кто-нибудь тебя так, как люблю я! Так долго и так преданно!

Пьер КОТОН 1608–1616

На серебряно-бронзовой колеснице, запряженной огромными белыми медведями, я носился по земле Южного Льда, всегда в горячке, всегда куда-то неудержимо стремящийся. Меня до краев наполняли воспоминания, мольбы о возвращении Эрмижад, боль от отчаяния разлуки. Я мало спал. Временами я возвращался к Красным Фьордам, туда, где всегда много тех, кто был бы рад стать моим другом. Но обыденная, полная хлопот жизнь людей вызывала у меня раздражение. Опасаясь, что люди сочтут меня неблагодарным и неприветливым, я стал избегать их гостеприимства, всякого общения с ними при любой возможности. Я все чаще оставался в своих комнатах, и там, полусонный, я чувствовал себя вконец измученным. Я искал случая отказаться от своей души, отдать ее в чистилище, куда-нибудь подальше, отделить от своего тела, уйти в астральную плоскость, лишь бы найти свою утраченную любовь. Но оказалось, что параллельных миров, плоскостей существования бесконечно много в мультивселенной, и есть широчайший простор всех возможных хронологий и географий. Разве мог я исследовать все эти бесчисленные миры и найти там Эрмижад?

Жан АРНУ 1617–1621

Мне сказали, что, возможно, она в Танелорне. Но где этот Танелорн? Из своих воспоминаний по прошлым инкарнациям я знал, что этот город принимал различные формы, что он всегда эфемерен и летуч, даже для того, кто искусен в перемещениях между многочисленными слоями Миллиона Сфер. Какие шансы были у меня, единственного на одной земной плоскости, найти Танелорн? Если страстного желания было бы достаточно, то я обнаружил бы этот город тысячу раз!

Истомленность моего духа и истощенность тела дошли до крайности. Некоторые думали, я умру от изнурения, другие опасались, что я сойду с ума. Но я заверил их, что силы воли у меня достаточно. Однако согласился на лечение. Они погрузили меня в глубокий сон, и во сне, к моей великой радости, я испытал совершенно невероятные приключения.

Гаспар де СЕГИРАН 1621–1625

Сначала я будто плыл по поверхности безбрежного океана всех цветов радуги. Постепенно я понял, что лицезрею всю мультивселенную. До некоторой степени я воспринимал одновременно каждый параллельный слой, каждый период мироздания. Поэтому мои чувства оказались неспособны отбирать конкретные детали этого поразительного видения.

Затем я осознал, что падаю, хотя и очень медленно, сквозь эпохи, эры, столетия и зоны обитания, сквозь области реального, сквозь целые миры, мегаполисы, группы мужчин и женщин, леса, горы, океаны, пока не увидел впереди небольшой плоский зеленый островок. Он притягивал меня и будто обещал столь желанный уголок покоя и удаленности от суеты. Когда мои ноги коснулись поверхности острова, я ощутил аромат трав и полевых цветов. Все вокруг меня выглядело удивительно просто. Веселая пестрота чистых тонов освещалась лучами непрерывно меняющейся яркости. На этом фрагменте реальности я увидел фигуру человека. Он был в клетчатых доспехах желтого и черного цвета от шлема до пят. Его лицо скрывала маска.

Жан СЮФФРЕН 1625–1631

Шарль МЕЛЛАН 1631 — † 1635

Однако я уже знал его: мы прежде встречались. То был Рыцарь в Черном и Золотом. Я поздоровался, но он не ответил мне. Я подумал, уж не замерз ли он в своих доспехах. Между нами трепетал на ветру бледный флажок с символическим изображением. Это могла быть эмблема примирения, говорящая, что мы не враги друг другу. Когда мы встречались в последний раз, мы стояли на холме и наблюдали за ходом боя двух армий в долине. Сейчас нам нечего было наблюдать. Я хотел, чтобы он снял шлем и открыл лицо. Он не сделал этого. Я хотел, чтобы он заговорил со мной. Он молчал. Я хотел, чтобы он удостоверил меня, что он жив. Он не сделал и этого.

Жак ГОРДОН 1635–1637

Мой сон повторялся множество раз. Прежде чем я смог задавать вопросы, Рыцарь в Черном и Золотом сказал мне;

Николя КОССЕН 1637

— Я уже разрешил вам задать любые вопросы, я отвечу на них.

Жак СИРМОН 1638–1643

Будто он продолжал беседу, начало которой я давно позабыл.

ФАВОРИТЫ И ФАВОРИТКИ

— Как я могу воссоединиться с Эрмижад?

— На Темном Корабле.

Фаворит: Пользующийся расположением правителя. Фюретьер
— Как мне найти Темный Корабль?

— Корабль сам приплывет к вам, — Долго ли мне этого ждать?

Никогда ни к кому не привязывайтесь… Никогда не имейте фаворитов. Людовик XIV
— Дольше, чем вам хотелось бы. Наберитесь терпения.

— Это не ответ.

Часто разочаровывавшийся в духовниках, Ришелье искал и нашел новый способ влиять — даже отрицательно — на своего господина короля и устранить с его горизонта другие влияния. Людовик XIII был неудачлив как в любви, так и в дружбе, являя в этом смысле полную противоположность вечному повесе, своему отцу. Но за неимением друга (по сути, Ришелье был его единственным другом — другом странным, которого не любили, боялись и ненавидели), Людовик Справедливый имел фаворитов. В этом нет ничего удивительного — такова была мода в Западной Европе в период между 1598 и 1642 годами.

— Я обещал: другого ответа не будет.

В двух соседних с Францией странах фаворит являлся настоящим alter ego своего суверена. В Англии все глаза были прикованы к герцогу Бэкингему, помогавшему Якову I († 1625), а потом Карлу I и ставшему вскоре «самым властным и ненавидимым персонажем королевства» (А. Сюэми). В Испании тот, «кто пользовался расположением правителя», имел громкое имя и исполнял определенную, почти официальную функцию. Он назывался valido. Во времена Филиппа III это место принадлежало герцогу Лерме (1598–1618), при Филиппе IV — графу-герцогу Оливаресу (с 1622 по 1643 год), современнику и сопернику Ришелье. Valido являлся доверенным фаворитом, «облеченным властью» (Б. Бенассар).

— Ваше имя?

— Как и вы, я отягощен великим множеством имен. Я — Рыцарь в Черном и Золотом. Я — Воитель, Который Не Может Сражаться. Иногда меня называют Белым Флагом.

Этот испанский обычай не мог быть использован во Франции, хотя регентство вознесло на вершину иностранную чету validos, супругов Кончини. Людовик XIII, став совершеннолетним[69] и избавившись от Кончини, недолго думая сделал своего фаворита — сокольничего Шарля д’Альбера — герцогом де Люинем, valido, коннетаблем (!) и хранителем королевской печати. При дворе и в городе быстро раскритиковали эту связь (1617–1621), спрашивая себя, к чему надо было устранять маршала д’Анкра, чтобы заменить одного фаворита, отягощенного множеством титулов, на другого такого же. Что до короля, до самого конца сентиментально привязанного к своему сокольничему, он осознал свою ошибку. Начиная со смерти де Люиня (1621) и до заговора Сен-Мара (1642), любимчики Людовика были исключительно «сердечными фаворитами» (за которыми пристально следил Ришелье), но не validos [70].

— Позвольте увидеть ваше лицо.

Но если и была область, где ум и хитрость Его Высокопреосвященства почти всегда оказывались несостоятельными, то это были его постоянные усилия контролировать сердечные привязанности короля. То он ошибался в нем, то ошибался в себе, хотя был в общем-то весьма прозорливым. В его оправдание можно лишь сказать, что прогнозировать увлечения Его Величества, интриги двора, разочарования, опалы и новые милости было чрезвычайно трудно.

— Нет.

— Отчего же?

Был ли когда-нибудь влюблен Людовик? Да, отвечает второй герцог Сен-Симон: «Никогда любовь не владела им целиком, но он думал, что защищен от нее, и ошибался». Нет, писал Таллеман де Рео: «Его увлечения были странными; от любви у него осталась лишь ревность». И разве не ограничивались его увлечения странными фантазиями и несколькими пылкими желаниями, удовлетворенными или подавленными? Говоря о Мари де Отфор, король, доверившись первому герцогу де Сен-Симону, заявлял, что он, как монарх и наместник Бога на земле, должен отказываться от своих желаний, чтобы подчиниться Небесам и подать пример остальным.

— Это тонкий вопрос. Думаю, еще не пришло время. Если я открою слишком многое, это повлечет за собой слишком много хронологий. Вы должны знать, что Хаос угрожает всему и на всех землях мультивселенной. Равновесие слишком накренилось в его сторону. Закон надо поддержать. Мы должны проявить осторожность, чтобы не навредить еще больше. Вы скоро услышите мое имя, я уверен. Скоро, в терминах вашей шкалы времени. А по моей шкале, пройдет десять тысяч лет…

Похоже, только Таллеман де Рео считал, что Людовик XIII изменял королеве. Барада был «яростно» любим королем (1626); с Сен-Маром Его Величество порой был слишком ласков (1641). Мы уже говорили о фаворе де Люиня, этой «непристойной привязанности» (Бассомпьер); но слова маршала ничего не доказывают, поскольку де Люинь и король буквально соревновались в набожности и имели одного духовника, отца Арну. Людовик XIII почти всегда сводил роль фаворита (или фаворитки) к внимательному и понимающему слушателю. Он «всегда имел потребность в наперснике, которого называли фаворитом и который мог развеять его печальное настроение и выслушать его горькие откровения» (Вольтер).

— Вы можете помочь мне вернуться к Эрмижад?

— Я уже объяснил, что вы должны ожидать корабля.

Во времена министерства Ришелье сменили друг друга шестеро таких любезных наперсников: будущий маршал Туара (1624), современник Ришелье, впоследствии впавший в немилость; Франсуа де Барада (1625–1626); Клод де Сен-Симон (1626–1636); мадам де Отфор (1630–1635 и 1637–1639); мадемуазель де Лафайет (1635–1637); и, наконец, маркиз де Сен-Мар (1639–1642). Четыре фаворита и только две фаворитки! Историография весьма интересуется этим фактом и явным преобладанием мужчин. Пьер Шевалье, биограф того, кого он называет «корнелевским королем», пишет достаточно ясно: «Вряд ли можно спорить с тем, что Людовик XIII имел глубокие гомосексуальные наклонности», сдерживавшиеся, как он считает, всякий раз его набожностью и боязнью греха (и мы можем добавить: его ужасом перед адом).

— Когда я обрету духовный покой?

— Когда выполните все задания. Или когда заданий не будет.

На самом деле «странное целомудрие Людовика XIII», его наивная стыдливость, его общепризнанная робость были, возможно, вызваны «непристойностями, печальным свидетелем которых он был в детстве… Самый целомудренный из всех наших королей был рожден тем, кто считался самым распущенным» (А. Франклин). В своем «Дневнике» доктор Эроар отмечает, что в святой четверг будущий Людовик XIII, не слишком довольный тем, что должен омывать ноги маленьким нищим, заявил, что предпочитает иметь дело с девицами. В итоге, измученный комплексами, запятнанный неудачей в первую брачную ночь, этот монарх был чувствителен к женским прелестям, но сами женщины внушали ему страх. Он не умел вести себя с дамами и юными девицами. Иногда он делал над собой усилие. Мадемуазель[71] в 1637 году нашла двор приятным по причине «влюбленности короля в Мари де Отфор, которую он старался развлекать все дни напролет», но подчеркнула, что дамы были вынуждены следовать за его величеством на охоту, и Мари де Отфор с трудом выносила бесконечные разговоры возлюбленного о псовой и соколиной охоте.

— Вы жестоки, Рыцарь в Черном и Золотом, потому что отвечаете слишком туманно.

Кроме рассказов и размышлений об охоте монологи короля, через день впадавшего в меланхолию, заключались в жалобах на всех и вся, особенно на тиранию кардинала. «Он не любил сам себя» (мадам де Мотвиль), недолго был верен дружбе (в этом убедились Туара и Барада), баловал сверх меры того, кого в следующий момент мог безжалостно лишить своих милостей (Барада, Сен-Симон).

— Уверяю вас, Джон Дейкер, я не в состоянии ответить яснее. Вы не единственный, кто обвиняет меня в жестокости…

Ришелье под разнообразными предлогами подвергал немилости фаворитов, подозревавшихся в том, что они вредили ему в глазах короля: Барада в 1626 году, Сен-Симона в 1636 году. Барада был первым конюшим, капитаном Сен-Жермен, первым дворянином Палаты. Сен-Симон — первым конюшим (1627), главным инспектором охотничьего надзора (1628), государственным советником (1629), первым дворянином Палаты, губернатором Бле (1630), Мелена, Санлиса и Фекана, рыцарем ордена Святого Духа (1633) и, наконец, герцогом и пэром в январе 1635 года. Он начинал в качестве пажа и завоевал доверие короля благодаря двум вещам: стремени и охотничьему рожку. Людовик научился у него менять коня, не спускаясь на землю, и доверял ему свой рог, как человеку, «никогда не терявшему голову».

Он сделал какой-то жест и исчез, и я увидел скалу, на которой вдоль всего края стояли ряды воинов, пеших и на лошадях, но в боевом облачении и с оружием. Я находился достаточно близко и мог разглядеть лица воинов. Нас же они не видели, но мне показалось, что они молились то ли нам, то ли Рыцарю в Черном и Золотом.

— Кто вы? — крикнул я.

С Луизой де Лафайет почтение уступило место благоговению и платоническим чувствам. Она была красива, целомудренна, непреклонна, бесконечно благоразумна и умела слушать королевские монологи. Именно Ришелье поставил ее на пути у короля. Король был покорен и сделал ее своей наперсницей. Это был 1635 год, когда Людовик не без колебаний объявил войну католической Испании. Луиза, подобно отцу Коссену, склонялась в сторону мира. И Ришелье не оставалось ничего другого, как убедить набожную подругу Его Величества, что она уготована служить Господу, и поместить ее в монастырь. В 1637 году Луиза постриглась в монахини. Мадемуазель де Лафайет была преемницей мадам де Отфор (1616–1691), которая опять сменила ее в должности фаворитки (1637–1639). Девица из хорошей перигорской семьи, Мари де Отфор обладала всеми достойными качествами — красивая, живая, умная, соблазнительная, с прелестными голубыми глазами. С ее помощью Ришелье рассчитывал иметь шпиона у королевы и верное ухо у короля. И в очередной раз испытал жестокое разочарование. Король напрасно пожирал глазами «мадам де Отфор, которую он не решался любить». Эта дама одержала победу не только над королем, но и над королевой, и, не давая никакой информации кардиналу, в конце концов объединилась с интриганкой герцогиней де Шеврез. Людовик XIII ненавидел мадам де Шеврез, которую называл «дьяволом», и теперь Ришелье нетрудно было убедить его удалить Мари де Отфор.

— Мы — потерянные, мы — последние, мы — недобрые. Мы — Воители Края Времени. Мы опустошены, в безысходности, мы были преданы. Мы — ветераны тысяч психических войн.

Странное дело — кардинал-герцог не только не размышлял над своими просчетами и поисками их причин, но в 1639 году продолжил свою политику влияния и наблюдения. Его заботами мадам де Отфор была заменена — и каким достойным собеседником! — «романтическим героем», юным маркизом де Сен-Маром, будущим заговорщиком «с лицом девушки и душой бретера» (Пьер Гаскар), печальным персонажем, соблазнившим Людовика XIII, но не сумевшим погубить Ришелье и Францию.

И тут будто я подал им сигнал о возможности выразить страх, тоску несбывшихся стремлений, агонию столетий. Они затянули песнопения холодными, печальными голосами. Я понял, что они стояли на краю утеса целую вечность и впервые заговорили только сейчас, когда я задал им вопрос. Их песня-заклинание не прерывалась, но постепенно становилась все громче…

— Мы — Воители Края Времени. Где наша радость? Где наша печаль? Где наш страх? Мы глухи, мы немы, мы слепы. Мы — неумирающие. Здесь, на Краю Времени, так холодно. Где наши матери и отцы? Где наши дети? Как холодно на Краю Времени! Мы — нерожденные, неизвестные, неумирающие. Как холодно на Краю Времени! Мы устали. Мы так устали. Мы устали на Краю Времени…

ГАСТОН И ЕГО «ГАСТОНАДЫ»

Их боль была такой сильной, что передалась мне, и я закрыл уши руками.

— Нет! Не зовите меня! Вы должны уйти отсюда прочь! — закричал я.

Месье Орлеанский всегда был достаточно добр и умен. Таллеман де Рео
Они смолкли. Потом исчезли.

Месье герцог Орлеанский имел, за исключением храбрости, все, что было необходимо порядочному человеку. Кардинал де Рец
Я повернулся поговорить с Рыцарем в Черном и Золотом, но он тоже исчез. Был ли он одним из тех воителей? Возможно, он и привел их? Или же они есть размноженный образ меня самого, как знать?

Я не только не мог ответить на их вопросы, но не хотел знать даже ответы на них.

Я, помнится, слышал, что трусость — мать жестокости. Монтень
Не уверен, в этот момент, или несколько позже и в другом сне, но я оказался стоящим на скалистом берегу и глядел на океан, затянутый густым туманом.

Если и был во времена министерства Ришелье персонаж, всегда присутствовавший на переднем плане событий или за их кулисами, то это Гастон Французский (1608–1660), герцог Анжуйский, затем Орлеанский, младший брат Людовика XIII. Он являлся прямым наследником трона вплоть до рождения будущего Людовика XIV в сентябре 1638 года — положение блестящее, но в реальности неудобное и опасное, подвергавшее его всякого рода искушениям, а его нерешительный характер едва ли мог подготовить его к господству. В царствование Генриха III его брат Франсуа, герцог Алансонский, оказался в подобном же положении, но его история не стала поучительной.

Сначала я не видел ничего сквозь туман, но потом постепенно различил темные контуры: то был корабль, бросивший якорь неподалеку от берега.

Я знал: это был Темный Корабль.

Вначале Гастон казался более способным, чем его брат. Он получил «заботливое и весьма религиозное воспитание» (Р. Пиллорже), и его гувернер д’Орнано, сын маршала и сам в будущем маршал, являлся очень достойным человеком. Месье открыто предпочитал его своей матери Марии Медичи, и этот факт не замедлил сказаться на политической истории правления. То, что он был так близок к наследованию королевской власти, повлекло за собой еще более важные последствия. Гастон два раза появился в Ла-Рошели — один раз в 1627 году, второй — в 1628-м, но ни король, ни кардинал не собирались доверять главное командование принцу столь юному и «наиболее легкомысленному из всех людей» (Шале). Почитатели Месье уверяли, что король «не хотел делиться лаврами» с братом. Зато Гастон был окружен ореолом наследника престола. Воспользовавшись этим, он с 1626 года окружает себя друзьями, истинными или ложными, почитателями искренними или фальшивыми, прихлебателями и сотрапезниками (вскоре он заводит себе большой княжеский дом). Вокруг герцога Орлеанского можно встретить самых разнообразных персонажей: неуемную герцогиню де Шеврез, президента Ле Куанье, месье дю Фаржи, герцога де Бельгарда, будущего герцога де Пюилорана, — короче, всех врагов Ришелье.

На борту корабля я заметил светящиеся оранжевым точки. Приятный, притягивающий свет. Услышал голоса на палубе. Кажется, я крикнул, и мне ответили. Скоро за мной прислали баркас, и я очутился на главной палубе перед высоким человеком в мягкой кожаной куртке до колен. Он приветственно прикоснулся к моему плечу.

Некоторые из них компрометируют Месье. Таков случай графа де Монтрезора, его злого гения. Таков и Бурдейль, племянник знаменитого Брантома. При помощи своего кузена Сент-Ибара (Перюсса де Кара), он организует покушение на кардинала-министра. Граф д’Обижу и виконт де Фонтрейль д’Астарак, «знаменитые безумной отвагой и распущенностью своих нравов» (Арлетт Жуана), числятся среди самых мятежных приверженцев Месье и ярых врагов Ришелье. Очевидно, Гастон Французский их слушает, одобряет (за исключением тех случаев, когда они слишком открыто говорят об убийстве их светлейшего врага) и поддерживает volens nolens [72].

Помню, что корпус корабля был покрыт богатой и красивой резьбой: странными геометрическими изображениями, непонятными существами, сценами из незнакомой мне истории неизвестного народа.

Окруженный этими людьми, брат Его Величества часто терял всякую связь с реальностью и забывал свои обязанности. Он был и всегда оставался «оплотом недовольных» (А. Жуана). Началось это в 1626 году — принцу только исполнилось восемнадцать — в год его вынужденной женитьбы на Марии де Бурбон-Монпансье.

— Значит, вы снова поплывете с нами, — сказал капитан.

Этого брака хотела королева-мать. Герцогиня де Монпансье королевской крови; она самая богатая наследница королевства; брак помешает Гастону вступить в какой-нибудь мезальянс; у Людовика XIII нет наследника, настало время обеспечить будущее королевского престола. Тут же образуется партия «противников брака» Месье (она потянет за собой цепочку злосчастий: арест и смерть маршала д’Орнано, казнь графа де Шале и т. д), вдохновляемая герцогиней де Шеврез, подругой Анны Австрийской. Месье слишком молод. Пусть он остается холостяком. Если король умрет, Гастон наследует ему и женится на своей невестке. Этот прекрасный план содержит, как минимум, два пробела: 1) как объяснить смерть монарха (болезнью или убийством?), 2) пожелает ли королева выйти замуж за своего деверя, этого юношу, которого отец Кондрен считал «вспыльчивым и разнузданным»? Ответ на последний вопрос известен: позднее королева сказала Людовику XIII, что в этом случае «для нее едва ли что-нибудь бы изменилось»!

— Снова, — подумал я. Но не мог вспомнить, когда я уже бывал на борту этого корабля.

С тех пор я много раз уходил с этого корабля, и всякий раз в иных обличиях во время своих странствий. Одни приключения надолго врезались в память, другие улетучивались. Особенно ярко запомнился эпизод, когда я носил имя Клен из Клен Гара. Тогда шла война между Небесами и Преисподней. Помню обман, предательство и нечто вроде победы. Тогда я тоже был на борту этого корабля.

Поскольку ни один принц не может жениться без согласия короля, план женитьбы Месье представлен Людовику. Как и всегда в подобных случаях, монарх советуется со своим главным министром. Последний отвечает «Рассуждениями по поводу брака Месье», полными тех колебаний и ложных противопоставлений, которые понятны в полной мере лишь богословам. В середине текста, «длинного, запутанного, туманного» (Р. Муснье), кардинал находит способ донести до короля гипотезу о повторном браке королевы, его жены, с Гастоном. Тогда король без колебаний приветствует брак с Монпансье. Во всем этом деле — очень сложном, которое нам пришлось упростить, — Гастон, брат короля, участвует «как заложник, которым манипулируют оба лагеря». Отныне, в случае необходимости или по своему желанию, он будет заложником добровольным.

— Эрмижад! Танелорн! Мы поплывем туда?

В 1630 году он окажется — это никого не удивило и не будет удивлять — в числе жертв «Дня одураченных». В тот же год в Эксе народное восстание провозгласит, что оно «связано с Гастоном», так что бедный Гастон часто оказывается «бунтовщиком вопреки самому себе». 30 января Месье покидает двор и удаляется в Орлеан, свой удел. В марте 1631 года он уезжает из Франции в Лотарингию. 30 марта королевское заявление осуждает его поведение. 28 апреля он прибывает в Нанси, радушно принятый герцогом Лотарингским. 30 мая он поспешно публикует «Манифест», открыто враждебный Ришелье, которого он ненавидел с самого начала. Наконец, 15 августа герцог Орлеанский воссоединяется с королевой-матерью в Бельгии.

Капитан прикоснулся кончиками длинных пальцев к моему лицу, и я ощутил слезы на щеках.

Овдовев спустя десять месяцев после первого брака и отказавшись в 1629 году от женитьбы на Марии Гонзага, Гастон решает скрепить свою независимость, женившись тайно в Нанси на сестре герцога Лотарингии Маргарите де Водемон (3 января 1632 г.). Папа и кое-кто из католиков сочтут этот союз законным; что будут оспаривать король, кардинал, парламент и ассамблея духовенства. 5 апреля декларация Людовика XIII обвинит пособников Месье и королевы-матери в оскорблении Его Величества. Действительно, в это время Гастон Французский отправился в Лангедок на встречу с герцогом де Монморанси, имея в планах взбудоражить королевство и изгнать кардинала. Результаты не замедлили себя ждать. Вскоре Месье приходится расстаться со своими сторонниками. 29 сентября 1632 года он примиряется с братом, а 30 октября позволяет казнить Монморанси, свою «правую руку». Кое-где в королевстве начинают считать, что Месье бросает своих приверженцев или по крайней мере приносит им несчастье.

— Нет, пока нет.

Однако потребуется два года, прежде чем Людовик XIII простит своего брата. Это событие будет отмечено королевским заявлением от 16 января 1634 года. Что не помешает Месье заключить 12 мая договор с Испанией (и не в последний раз). Но, несмотря на упорный «диалог глухих», Людовик XIII, столь суровый, когда он того желает, и столь же терпимый к своему младшему брату, подписывает в октябре того же самого 1634 года успокаивающую декларацию: Гастон Французский может вернуться во Францию, но не ко двору, а в свой домен в Блуа. 8 октября брат короля покидает Бельгию.

— Тогда я не останусь на корабле…

Я рассердился. Предупредил капитана, что он не смеет держать меня как военнопленного. Я не наемный матрос на его корабле. Я хозяин собственной судьбы и буду жить как хочу.

Возможно, он мог бы наслаждаться вновь обретенным миром (между 1635 и 1638 гг. Франсуа Мансар под его руководством перестраивает замок Блуа), но амьенские заговорщики в середине октября 1636 года подготовили — по их словам, с его благословения — убийство Его Высокопреосвященства. Они не убили своего врага только потому, что, как они сказали, Месье Орлеанский испытал запоздалое раскаяние. В 1638 году королева производит на свет дофина (5 сентября), а затем второго сына (Филиппа Французского, 21 сентября 1640 г.). Заговоры утрачивают свой предлог — династическую необходимость. Месье пора бы это понять, но ничего не меняется. Ему не хватает ума или авторитета; во всяком случае, он не способен удержать своих сторонников. Как бы случайно он принимает участие в попытке захвата власти графом де Суассоном в 1641 году — на самом деле метившего в кардинала. Смерть графа, следующая за капитуляцией его союзника герцога Бульонского, не приносит ему ничего хорошего.

Он не помешал мне уйти с корабля, хотя и опечалился.

Я снова проснулся на своей постели в квартире в Красных Фьордах. По-видимому, меня лихорадило. Вокруг суетились слуги, среди них выделялся красивый рыжеволосый Бладрак Морнингспир, который когда-то спас мне жизнь. Он был встревожен. Помню, я накричал на него, требуя помочь: взять нож и освободить меня от моего собственного тела.

Но самая странная (и наименее простительная) «гастонада» — это его главная, решающая, бесполезная, абсурдная и бесчестная роль в заговоре Сен-Мара в 1642 году. В который уже раз Гастон Французский предает своих союзников, в который раз он открывает все их тайны, в который раз позволяет их казнить без видимого сожаления. И напрасно его сравнивают с королями династии Валуа: Валуа были более рыцарственными и, следовательно, более гуманными и христианскими, чем Месье Орлеанский, сегодня практически реабилитированный. Был даже придуман якобы оправдывающий его поступки некий «долг бунтаря», подлинность и ясность которого остаются весьма сомнительными. Была даже подготовлена доктрина, программа, либеральная для XX века, но не для XVII, и, увы, анахроничная. Быстро позабылось, что Гармодий и Аристогитон, Жак Клеман, Равальяк и Дамьен[73] были или будут названы либералами; позабылось, что Фенелон и Сен-Симон, желчные критики Людовика XIV, были еще более авторитарны, чем объект их критики. Чем больше изображают Гастона Французского добрым, любезным, тонким, воспитанным и либеральным человеком, тем больше его лишают смягчающих вину обстоятельств, которые могли бы извинить многие его преступления, опрометчивые шаги и предательства. За триста лет, увы, не нашлось ни одного слова, способного изменить портрет Месье, нарисованный де Рецем:

— Убей меня, Бладрак, убей, если тебе дорога наша дружба!

«Месье герцог Орлеанский имел, за исключением храбрости, все, что необходимо честному человеку; но поскольку он не имел ничего из того, что могло отличить в нем великого человека, он не находил в себе самом ничего, что могло извинить, или возместить, или хотя бы поддержать его слабость. Поскольку она царила в его сердце благодаря страху, а в его уме благодаря нерешительности, она запятнала всю его жизнь».

Но он не сделал этого. Долгие ночи наступали и проходили, я просыпался. Во сне я снова бывал на корабле. В другие ночи я слышал, как меня зовут. Кто? Эрмижад? Это был ее зовущий голос? Я ощутил присутствие женщины…

Но когда открыл глаза, то увидел карлика с заостренными чертами лица. Он танцевал и напевал песенку. Мне показалось, что я узнаю его, но никак не мог вспомнить имени:

— Кто ты? Тебя послал ко мне слепой кормчий? Или ты явился от Рыцаря в Черном и Золотом?

ДЕЛО БУТВИЛЯ

Вероятно, я удивил карлика. Он обернулся ко мне, улыбнулся и ответил:

— Кто я? Не хочу ставить вас в неловкое положение. Мы старые друзья, вы и я, Джон Дейкер.

— Ты знаешь меня под этим старым именем? Как Джона Дейкера?

Дуэль является вершиной моды. Лабрюйер
— Я знаю все ваши имена. Но вы должны иметь только два имени, которыми назывались бы чаще одного раза. Звучит загадочно?

— Да, это загадка. Я должен найти ответ?

Сложно найти надежное средство, чтобы остановить эту страсть. Ришелье. Политическое завещание
— Если желаете. Вы задаете много вопросов, Джон Дейкер.

Знаменитая дуэль 12 мая 1627 года является одним из символических образов министерства Ришелье. Она в некотором роде обессмертила графа Франсуа де Бутвиля, арестованного на пути в Лотарингию и казненного 22 июня. Мрачная легенда возлагает вину за случившееся на Ришелье. В «Большом Ляруссе» ясно сказано: «Кардинал потребовал его казни» — совершенно бездоказательное обвинение.

— Предпочитаю, чтобы ты называл меня Эрикезе.

— Ваше желание сбудется. А теперь прямой ответ! Я не такой уж плохой карлик, разве не так?

— Я вспомнил! Тебя зовут Кривой Джермес. Ты такой же, как и я, — вечный странник среди миров. Мы встречались в пещере морского оленя.

Мне пришла на память та давняя беседа. Не он ли первый рассказал мне о Черном Мече?

Дуэль, странное истолкование чести и долга чести, была распространена среди французского дворянства с середины XVI до середины XVII века, а пик ее пришелся приблизительно на 1598 год. За двадцать лет, с 1588 по 1608 год, более 7000 дворян пали на дуэли. Церковь приравнивала дуэль к убийству, а государство издавало санкционирующие ее указы (в 1602, 1610, 1613, 1614, 1617, 1623 годах). В феврале 1626 года официальный эдикт выразил королевскую волю о сокращении подобных сражений, слишком часто ведущих к смертельному исходу (надо сказать, что с 1621 года количество дуэлей постоянно возрастало). С момента выхода эдикта дуэль больше не являлась проступком, а стала преступлением и оскорблением Его Величества. Следовательно, драться на дуэли в 1627 году на самой красивой площади столицы являлось откровенным вызовом власти. Король не собирался больше терпеть подобное.

— Мы были старыми друзьями, Господин Воитель, но вы тогда не вспомнили меня, как не вспомнили и сейчас. Может быть, у вас слишком много воспоминаний, просто не хватает памяти? Нет, я не обижаюсь за это. Вы, кажется, потеряли свой меч…

Месье де Бутвиль не был заштатным дворянином. Он принадлежал к дому Монморанси, то есть к самой старинной и самой славной знати, давшей Франции множество коннетаблей и маршалов (в этом роду был даже один святой — Тибо де Марли). Добавим, что Монморанси были в родстве с Капетингами. Однако это лишь усугубило вину закоренелого дуэлиста.

— Никогда больше не стану носить меч. То было ужасное оружие. Мне он больше не нужен. И вообще мне не нужно никакое оружие. Вы, помнится, упоминали, что мечей два…

— Я сказал, что иногда их два. Возможно, это просто галлюцинация, и на самом деле есть только один меч. Не знаю, не уверен. Вы носили тот, который сами назовете (или назвали) Приносящий Бурю. А теперь, полагаю, вы ищете Меч Скорби.

Франсуа де Монморанси-Бутвиль, которому было всего двадцать восемь лет, уже насчитывал в своем активе двадцать две дуэли. Это был опасный рецидивист, хотя некоторые предпочитали называть его «образом беспокойной юности» (Ж.-Ф. Сольнон). Охраняемый своим именем и блестящей репутацией, он до этого момента ни разу не арестовывался и не представал перед судом. Его последнее осуждение прошло заочно; ему пришлось бежать в Бельгию, без труда добившись покровительства инфанты Изабеллы, правительницы Нидерландов. Изабелла вымолила для него прощение у Людовика XIII, и Бутвиль надеялся получить от него также отмену судимости. Но король согласился лишь на частичное прощение: виновный мог вернуться во Францию, но ему запрещалось появляться при дворе и в городе. Пренебрегши запретом и вызвав своего соперника графа де Бёврона-Аркура на Королевскую площадь, Бутвиль превратил свой поступок в оскорбление Его Величества.

— Вы говорите о некоей связи моей судьбы с этими мечами. Считаете, мое предназначение тоже связано с оружием…

12 мая 1627 года, в день дуэли, был канун Вознесения. Этот факт еще больше рассердил такого набожного монарха, каким являлся Людовик XIII, тем более что дуэлянт уже и ранее осквернял убийствами «святые дни».

— В самом деле? У вас явно улучшается память. Очень хорошо. Вам это, несомненно, пригодится. А может быть, и нет, как знать? Вы уже знаете, что каждый из мечей — сосуд, в котором что-то содержится. Мечи и были специально так изготовлены, чтобы служить вместилищем, которое чем-то заполняется или кем-то заселяется. Там может находиться, если угодно, душа. Вижу, вы смущены. К сожалению, я и сам частенько бываю сбит с толку. Конечно, мне намекали на наши различные судьбы. Но эти намеки бывают такими сбивчивыми. Боюсь, я сейчас перепутаю вас и себя! Вижу, вы и без того плохо себя чувствуете. Это лишь физическое недомогание или болезнь затронула ваш разум?

И самое главное: дуэль 12 мая была смертельной. Граф де Капель, кузен и секундант Бутвиля, с легкостью убил Бюсси д’Амбуаза, секунданта графа де Бёврона. Оставшимся в живых не оставалось ничего другого, как спасаться от королевского правосудия. Бёврон отправился в Италию (он был убит испанцами в 1628 году); Бутвиль и Капель выбрали дорогу в Лотарингию. Слишком доверяя своей невероятной фортуне, Бутвиль решил сделать остановку. Двоюродные братья были арестованы в Витриле-Франсуа и препровождены в Париж с весьма многочисленным эскортом. Луи де Понти, восхищавшийся Бутвилем, а теперь жалевший его, шепнул ему на ухо: «Месье, если можете спастись, то не бойтесь это сделать».

— Вы можете помочь мне найти Эрмижад, Джермес? Скажите, где находится город Танелорн? Я хочу знать только это. Остальное мне безразлично. Я не желаю больше говорить о предназначении, о мечах, о кораблях и чужих странах. Где этот Танелорн?

Делом Бутвиля была захвачена вся Франция. При дворе, в городе, среди военных, чиновников и народа многие надеялись на мягкое наказание или помилование. Но парламент был безжалостен. Капель и Бутвиль могли рассчитывать только на королевское помилование. Красноречивыми просителями о таком помиловании выступили Месье, брат Его Величества, Конде, первый принц крови, и герцог де Монморанси, знаменитый кузен осужденных.

— Туда плывет корабль, не так ли? Как я понимаю, Танелорн есть пункт его прибытия. Существует множество городов под названием Танелорн, и корабль везет груз огромного множества сущностей. Однако все эти сущности более или менее одной индивидуальности. Нет, этого уже слишком много для меня, Господин Воитель. Вы должны вернуться обратно на борт.

— Но я не желаю возвращаться на Темный Корабль.

Ришелье был в этом деле консультантом. Как обычно, он составил точную, ясную и логичную докладную записку, перечислив аргументы за помилование и аргументы против него. Будучи священником, он обязан был осуждать дуэль, но его отец некогда участвовал в дуэли, за что был на некоторое время отправлен в ссылку. Как дворянин, Ришелье старался прощать слишком неосторожных, но бравых дуэлянтов; тем не менее его старший брат в 1619 году погиб от неосторожного удара шпаги. Как политик, он знал о связи между Монморанси, графом де Бутвилем и Месье и партией испанофилов. Исходя из всего этого, он, похоже, склонялся в сторону сурового приговора. Следствием чего явилось его жесткое заключение: «Речь идет либо о прекращении дуэлей, либо об отмене эдиктов Его Величества». Его Величество сделал свой выбор.

— Вы слишком рано сошли на берег.

Понти, случайно и косвенно вмешавшийся в это дело, Понти, в чьих «Мемуарах» кардинал-министр изображен не самым положительным образом, был бы счастлив изобличить этого прелата. Однако в данном случае он указывает на другого виновного. По его мнению, именно король и только король приговорил осужденного к смертной казни. Забывая — и в этом его недочет — первостепенный факт об оскорблении Его Величества, мемуарист, таким образом, резюмирует наказание Бутвиля: «Король пожелал сделать из него пример, особенно из-за святых дней, которые тот осквернил столь кровавыми поединками. Не смягченный мольбами первых лиц королевства, он с помощью проявленной в данном деле суровости показал всей знати, что ей следует сохранять свою храбрость и гордость для служения ему и интересам его государства»[74].

— Я не знал, куда везет меня этот корабль. Боялся, что потеряю направление и никогда больше не встречу Эрмижад.

Отказ в помиловании потряс двор и армию. Через год после заговора Шале и казни д’Орнано это было расценено как предостережение, адресованное знати. Нельзя сказать, что после этого число дуэлей сильно сократилось. В 1631, 1632 и 1633 годах число смертельных исходов на дуэлях даже возросло. В марте 1634 года последовал новый эдикт о запрещении дуэлей, столь же бесполезный, как и эдикт 1626 года. Королевская суровость помогла мало, однако провокаций в духе бедняги Бутвиля старались избегать. Дрались повсюду, даже в рвах Лувра. В 1643 году мадам де Мотвиль описала дуэль, состоявшуюся на Королевской площади между Морисом де Колиньи и Генрихом Лотарингским, герцогом де Гизом, и спокойно прибавила: «Этот бой принес много славы герцогу де Гизу».

— Так вот почему вы сошли! Думали, доберетесь до цели? Думали, есть какой-то иной путь найти то, что ищете?

— Разве я сошел на берег против воли капитана? И что же, теперь я наказан за это?

— Это маловероятно. Капитан не наказывает. Не он судья. Скорее он передающее звено, так сказать. Но вы все поймете, как только вернетесь на корабль.

ХОЗЯИН МОРЕЙ

— Я не хочу возвращаться на Темный Корабль.

Я вытер слезы, заливавшие мне лицо, как будто при этом я стер из памяти Джермеса и вообще все увиденное.

Когда кардинал взял на себя ответственность за море, торговля была почти полностью разрушена, а у короля не было ни одного корабля. Пометка к «Политическому завещанию»
Я встал, оделся, крикнул, чтобы принесли доспехи. Мне помогли облачиться в боевые доспехи, хотя мне трудно было стоять на ногах. Затем я приказал подогнать морские салазки, запряженные могучими цаплями, специально обученными для транспортировки саней по этим перенасыщенным солью холмистым равнинам умирающего океана. Прогнал тех, кто вознамерился следовать за мной. Велел им возвращаться в Красные Фьорды. Я отказался от их дружеской помощи. Я хотел уйти подальше от человеческих глаз, умчаться в тяжелую соленую ночь. Я откинул голову и завыл, как пес, и стал выкрикивать имя моей Эрмижад. Ответа не последовало, ночь молчала. Я и не ожидал ответа. Тогда я стал звать капитана Темного Корабля. Я призывал на помощь всех богов и богинь, имена которых помнил. И наконец я позвал самого себя — Джона Дейкера, Эрикезе, Урлика, Клена, Эльрика, Хокмуна, Корума и всех остальных. В последнюю очередь я вызвал Черный Меч, но ответом на все было черное и злое безмолвие.

Я залюбовался бледным рассветом и подумал, что вижу тот утес, на краю которого выстроилась рать воинов. Да, это были те же самые воины, которые стояли на краю утеса вечности, и у каждого было мое лицо. Но — нет, я не видел ничего, кроме облаков, плотных, как океан, по которому скользил на санках.

Сила армии не только в том, что король силен на суше, но также в том, что он силен на море. Ришелье. Политическое завещание
— Эрмижад! Где ты? Кто или что приведет меня к тебе?

Я услышал недобрый, неприятный шепот ветра у самого горизонта. Услышал хлопанье крыльев моих цапель. Услышал, как шуршат полозья моих санок по соляным волнам. И свой собственный голос, вещавший, что есть только одно, чего бы я хотел, если никакая сила не приходит ко мне на помощь. По этой причине я здесь и оказался в полном одиночестве. Зачем же я облачился в боевые доспехи воителя Урлика Скарсола, Владыки Ледяных Башен?

— Ты должен броситься в море, — сказал я. — дать себе утонуть. Ты должен утопиться. Умирая, ты обретешь новую инкарнацию. Возможно, тебя вернут снова в сущность Эрикезе и тогда ты воссоединишься с Эрмижад. Ведь это акт верности, который даже боги не могут проигнорировать. Может быть, они именно этого и ждут от тебя? Хотят увидеть, насколько ты смел на самом деле. И насколько искренне любишь ее. Тогда я отпустил поводья птиц и приготовился нырнуть в ужасный, ядовитый океан.

Но сейчас рядом со мной на возвышении стоял Рыцарь в Черном и Золотом. Он положил мне на плечо руку в стальной перчатке. В другой руке он держал Белый Штандарт. Он поднял забрало, и я увидел его лицо.

В октябре 1626 года Людовик XIII создает, благоволя своему главному министру, абсолютно новую должность: «гроссмейстера, начальника и сюринтенданта морского и торгового флота Франции», хотя тремя месяцами ранее другим королевским приказом он упразднил престижную должность адмирала Франции. Это было не просто переименование титула, тешащего тщеславие (адмирал числился среди важнейших придворных должностей), но настоящая революция, сравнимая с открытием Коперника. Ранее адмирал мог ничего не знать о морских делах: таков случай Колиньи († 1572), к тому же он не имел власти над побережьем от Соммы до Леринских островов и по-настоящему не занимался ни управлением, ни политикой, ни стратегией. В случае с Ришелье совсем другое дело: если он получил от своего господина подобные полномочия, то исключительно потому, что сумел доказать ему «важность власти на море и, следовательно, необходимость морского флота» (Этьен Тайлемит). Страны с гораздо меньшим населением, чем Франция, — Голландия, Англия, — имели многочисленные эскадры. Испания с помощью своих галер господствовала на Средиземном море, ее галионы с легкостью пересекали Атлантику, вывозя драгоценные металлы из Америки. Даже Дания и Швеция насчитывали в своем военном флоте больше кораблей, чем Франция. В 1625 году Монморанси не смог одержать верх над гугенотским флотом Ла-Рошели без помощи кораблей, закупленных в Голландии. Как защищать бесконечные морские границы королевства без флота, военных портов, береговой охраны? Король не был дураком, а кардинал, вероятно, превосходно умел убеждать. Постоянная опасность со стороны протестантов Ла-Рошели, приход к власти в Англии Карла I (1625), стремившегося к власти на море, недоверие Франции к Испании, ненадежному союз нику и вечному антагонисту, были лучшими аргументами в выступлениях кардинала. К тому же еще герцог Монморанси, адмирал, отставленный к выгоде Его Высокопреосвященства, начал понимать недостатки морской политики Франции, угрожающие ей опасностью. Ришелье будет продолжать и совершенствовать реформы, предложенные Монморанси; таковы парадоксы истории. Но в данном случае не столько парадоксально, сколько несомненно: 1) рекомендации Монморанси были внимательно выслушаны его преемником; 2) Ришелье объединил в себе два ценных качества: ум и прагматизм, редко встречающиеся вместе.

Это было лицо великого человека, оно осталось в моей памяти навсегда. Оно выражало колоссальную и древнюю мудрость. Рыцарь в Черном и Золотом видел столько, что это было несравнимо с моим опытом многочисленных инкарнаций. На его аскетическом и прекрасном лице горели огромные выразительные глаза, проникающие прямо в душу. Цвет лица Рыцаря был как черный янтарь, голос глубоким и низким, голосом прирожденного руководителя и вождя, раскатистый, как гром небесный.

Адмирал Франции имел власть только в Пикардии, Нормандии и Гиени, но, перекупив должность у герцога де Монморанси в 1626 году, новый гроссмейстер с полного согласия короля стал больше чем адмиралом. Под его началом оказалось управление портами (Гавром в 1626 году, Бруажем в 1627 году и т. д.). Затем он взял на себя управление береговыми островами, имевшими стратегическое значение (Ре и Олерон). Управление Бретанью с Брестом сделало его[75] адмиралом Бретани. Между 1629 и 1635 годами кардинал пополнил свою морскую коллекцию адмиральством Прованса, где находились порты Леванта, Марсель, стоянка корпуса галер, и Тулон — порт скромный, но с большим будущим.

— Дело не в храбрости, Воитель. Храбрость — это глупость, в лучшем случае. Вы думаете, что ищете чего-то, но на самом деле это попытка избежать мучений. У Воителя есть несколько аспектов бытия, гораздо менее выносимых, чем ваше нынешнее положение. Кроме того, могу сказать, что теперешние страдания не будут длиться слишком долго. Я пришел бы к вам раньше, но задержали дела в других местах.

В 1635 году, в очередной раз с согласия Людовика XIII, Его Высокопреосвященство приказал Пьеру де Гонди уступить должность начальника каторжных работ Франции маркизу де Пон-Курле (Франсуа де Виньеро), своему племяннику. Несмотря на свою невероятную работоспособность и совмещение должностей, кардинал, став настоящим «морским хозяином», был вынужден переуступить свою власть. У него были затруднения лишь с выбором Разильи и Сегирана; но свою семью он использовать не боялся. Командор Амадор де Ла Порт, будущий великий приор Мальтийского ордена, дядя Ришелье по материнской линии, был его незаменимым, деятельным и компетентным помощником. Комендант Гавра в 1626 году, построивший по приказанию Ришелье в 1628 году крепость, дядя Амадор командовал одним из трех портов запада (двумя другими были Брест и Бруаж).

— С кем связанные?

— С вами, конечно. Но эту историю надо рассказывать в другом мире, и возможно, в вашем будущем, ибо Миллион Сфер катится сквозь время и пространство с самыми разными скоростями, и когда и где они пересекутся совершенно непредсказуемо, даже для меня. Но могу заверить, сейчас не лучшее время уходить из жизни духовно или телесно. Я не могу говорить о последствиях, хотя убежден, что они были бы неприятны. Великое и мимолетное приключение ожидает вас. Если вы выполните свой долг как Воитель и наиболее эффективным путем, это даст вам частичное освобождение от собственной тяжкой судьбы. Это может породить начало и конец весьма значительного для вас дела. Пусть же вас позовут. Вы, конечно, уже слышали голоса.

Кардинал вписал в свое «Политическое завещание» такую амбициозную фразу: «Похоже, что природа пожелала сделать Францию морской империей, выгодно разместив два ее побережья, обеспеченных превосходными портами на океане и Средиземном море». Это мнение оптимиста. Кольберу придется перестать пользоваться Гавром, заменить занесенный илом Бруаж Рошфором, и серьезно перестроить Брест, что Ришелье мог бы сделать уже давно. При этом Кольбер не слишком радовался наличию двух побережий — по его мнению, Его Высокопреосвященство забыл, что эта двойная выгода является одновременно досадной помехой. Вместо того чтобы сожалеть о том, что Испания в силу своего географического расположения разделяет Средиземное море и Атлантический океан и, следовательно, два французских флота, он переворачивает проблему с ног на голову и смело заявляет: Провидение «пожелало, чтобы Франция своим положением разделила испанские государства[76], дабы их таким образом ослабить» («Политическое завещание»).

— Я не выделил ничего из голосов, которые доносились до меня. Ведь это не голоса тех воинов, которые…

События в Ла-Рошели не способствуют тому, чтобы у кардинала-министра сложилось высокое мнение о британских адмиралах и кораблях. Голландия, несмотря на протестантизм, связана с Людовиком XIII. Чтобы понять морскую стратегию Его Высокопреосвященства, нам следует избегать любых анахронизмов. Во Франции эпохи барокко, в противоположность эпохе Людовика XIV и Кольбера, не считалась врагом будущая коалиция Англии и Нидерландов. Морским противником была Испания, Испания Филиппа IV и графа-герцога Оливареса. Именно против нее, как уверял Ришелье короля, потребуется сорок галионов на западе и тридцать галер в Леванте[77].

— То, что они призывали, — освобождение от собственной судьбы. Нет, речь идет о других. Вы не услышали какого-нибудь имени, незнакомого вам?

Должность гроссмейстера и сюринтенданта морского флота позволяла ее обладателю объединить адмиральства, то есть унифицировать военно-морской флот. Гроссмейстер являлся на флоте тем же, чем коннетабль и генерал инфантерии были для войск сухопутных. Но эта прекрасная и, бесспорно, прогрессивная реформа представляла лишь один из аспектов замысла кардинала. Поскольку до Кольбера и Сеньеле не существовало специального морского министерства, гроссмейстерство являлось первым настоящим морским департаментом. Более того, оно объединяло три функции: административную, судебную (в решении дел на местах) и стратегическую. С 1626 года кардинал, — имея еще неполное руководство, — демонстрировал свое намерение не оставить без внимания ни одну из этих областей. Его заслуги и деятельность примечательны, если вспомнить, что гроссмейстерство дало Ришелье, кроме всего прочего, полномочия будущего министра торгового флота и колоний[78]

— Кажется, нет.

Когда кардинал вошел в Совет, у Франции было в Средиземном море только двенадцать плохо оснащенных галер, а на западе король располагал лишь базой преданных ему корсаров. Так, например, Абрахам Дюкен (отец знаменитого адмирала), несмотря на то что был протестантом, передал Ришелье свою морскую артиллерию, чтобы сражаться с Ла-Рошелью. Пришлось кардиналу-министру, так торопившемуся создать океанский флот, сперва покупать военные корабли за границей — круглые «нао» в Голландии, галеры на Мальте. И, наконец, ему понадобились арсеналы, способные строить, вооружать корабли и возводить береговые укрепления.

— Это означает, что вы должны вернуться на Темный Корабль. Это все, что я могу посоветовать. Я озадачен…

— Если вы озадачены, Господин Рыцарь, тогда я просто сбит с толку! У меня нет ни малейшего желания отдавать себя в руки этого человека и его корабля. Более того, я остаюсь в собственной материальной оболочке. В этом теле я в состоянии найти Эрмижад. Я должен снова стать либо Эрикезе, либо Джоном Дейкером.

Пусть не вводит читателя в заблуждение громкое слово «арсенал». «При Ришелье само понятие военного порта находится в зачаточном состоянии» (Жан Майер). Брест использовался как укрытие от штормов. Бруаж, противостоявший Ла-Рошели, также был «штормовым убежищем»: о том, что он заносится песком, забыли, когда начала возрастать осадка кораблей. Тем не менее требовались именно арсеналы, поскольку доки для постройки гражданских кораблей не всегда подходили для оснастки кораблей военных. Требовались строители морских кораблей — в основном прибывавшие из Голландии, — чтобы как можно быстрее построить на западе тот флот, о котором мечтали король и кардинал. Гавр и Бруаж были кладовыми и «сухими доками. Это были временные прибежища, а не арсеналы» (Ж. Майер). Кольбер будет вынужден предпочесть Брест и Рошфор, не забыв о Дюнкерке.

— Возможно, ваша новая индивидуальность еще не готова. Проверки и измерения Равновесия требуют большой точности и занимают немало времени. Но я знаю совершенно точно, что вы должны вернуться на корабль…

Когда Людовик XIII объявил войну Испании, его министр занимался морским флотом менее девяти лет. Его Величество, хотя и не имевший еще обещанных Ришелье пятидесяти круглых кораблей и тридцати галер, не отступил, приготовив к сражению, как пишет Мишель Верже-Франчески, «тридцать пять линейных кораблей, двенадцать кораблей поддержки, двадцать четыре галеры, три фрегата, десять брандеров, одну бригантину, четыре фелуки; тысячу пушек; 5500 матросов на западе, 9755 человек в Леванте». Это уже не случайность, а результат, ставший возможным благодаря усердию и компетенции командора Амадора де Ла Порта, «второго тайного советника кардинала» (М. Верже-Франчески) и одного из самых доверенных лиц Ришелье.

— И ничего другого вы предложить не можете? Не можете подать мне надежду, что, если я вернусь на борт этого Темного Корабля, я найду мою Эрмижад?

— Простите меня, Господин Воитель. — Рука чернокожего гиганта осталась на моем плече. — Я вовсе не всеведущ. Да и кто может знать все, когда сама структура Времени и Пространства пребывают в аморфном состоянии?

Кардинал создал гидрографические школы, стремясь поставить на ноги офицерский корпус — странное лоскутное одеяло из старых моряков, юных рыцарей Мальтийского ордена, корсаров — католиков и гугенотов, — и не слишком приспособленных к морской жизни полковников. Речь шла о получении из всего этого более или менее прочного сплава — пополнения экипажей. Именно здесь использовались идеи адмирала Анри де Монморанси, первый набросок «классового строя» Кольбера и современного «учета военнообязанных моряков». Наконец, Франция обязана Ришелье «некоторым числом статей, касающихся морского права» (Э. Тайлемит), которые были внесены в кодекс Мишо (1629). Но самой заметной оказалась роль кардинала-министра в подготовке умелых военачальников для командования двумя королевскими флотами. Пон-Курле, племянник Его Высокопреосвященства, с пятнадцатью галерами взял верх над таким же количеством галер испанцев, встретившись с ними в Вадо, около Генуи, 1 сентября 1638 года. Сурди отобрал Леринские острова у Испании (1637), разбил флот Оливареса в Гветарии (2 августа 1638 г.), закрепил этот успех в 1639 и 1640 годах, а потом впал в немилость за то, что не смог взять Таррагону (сентябрь 1641 г.), и вернулся в свой диоцез в Бордо. Отставка столь блистательного военачальника, непревзойденного стратега и тактика — одна из крупных ошибок Ришелье. На смену Сурди пришел Майе-Брезе, племянник кардинала, талантливый моряк, который разгромил иберийский флот в Барселонской бухте (июнь-июль 1642 г.) и нанес двойной удар в бухте Карфагена 4 сентября 1643 года в знаменитом сражении, названном «морским Рокруа» — посмертной победе хозяина морей.

— О чем вы говорите?

NAVIGARE NECESSE EST

— Я не могу сказать больше, чем знаю сам. Пусть корабль возьмет вас с собой — вот все, что я могу сказать. При помощи корабля вы сможете перенестись к тем, кто нуждается в вашей помощи, а это, в свою очередь, поможет вам освободиться от ваших нынешних страданий. Кроме того, вы приобретете цельность, нужную для дальнейшего совершенствования. Вот это я могу вам гарантировать…

— Но где искать этот корабль?

Navigare necesse est (Плавать необходимо). Девиз ганзейцев
— Если вы решились, корабль сам приплывет к вам. Он вас найдет, не беспокойтесь.

Потом Рыцарь в Черном и Золотом неожиданно свистнул, и из оранжевого тумана возник вдруг огромный жеребец, который скакал галопом, его копыта били по воде, не погружаясь. На этого коня и вскочил Рыцарь в Черном и Золотом. Меня привело в восхищение, как этот прекрасный всадник в плаще такого же черного цвета, как и он сам, справляется с волнами без видимого усилия. Я был так поражен увиденным, что забыл задать всаднику оставшиеся вопросы. Мог только стоять как вкопанный и наблюдать, как всадник поднял Белый Штандарт прощальным жестом, потом развернулся и быстро умчался вдаль.

Общеизвестно, что так же, как государства расширяют свои границы благодаря войне, они обычно обогащаются в мирное время благодаря торговле. Ришелье. Политическое завещание
Я остался в недоумении, но Рыцарь в Черном и Золотом все-таки заронил в моей душе некоторую надежду и снял помрачение ума. Я не стал сводить счеты со своей жизнью, хотя мне очень не хотелось путешествовать на Темном Корабле и далее. Уж лучше, думал я, лечь на морские санки, и пусть цапли везут меня куда захотят. (Возможно, обратно к Красным Фьордам: ведь у них скоро иссякнут силы, или же они сами устроятся на санках отдохнуть перед тем, как начать трансокеанское путешествие. Но скорее всего, они просто возвратятся домой.) Я хотел спросить у Рыцаря его имя. Иногда имена будят воспоминания, помогают предвидеть будущее, вызывают память об отдельных событиях.

Я заснул, и воспоминания вернулись во сне. Я услышал далекие голоса: это были песнопения Потерянных воинов.

Едва заняв должность гроссмейстера, Его Высокопреосвященство, уже год вынашивавший «великий замысел», получив поддержку знатока, выступил на ассамблее нотаблей (2 декабря 1626 г. — 24 февраля 1627 г.). Знатока звали Исаак де Разильи (1578–1635); у кардинала вскоре появится повод восхититься его отвагой во время осады Ла-Рошели. Разильи, «мелкие дворяне из окрестностей Шинона, то есть соседи, вассалы и практически родственники дю Плесси» (Хаузер), прославились в длительных путешествиях, а в рассматриваемую нами эпоху — на королевском морском флоте. Франсуа де Разильи, старший брат Исаака, в 1612 году совершил путешествие в Бразилию; сам Исаак в 1632 году станет вице-королем Новой Франции; Клод де Разильи де Лоне, его внук, станет его преемником в Канаде.

— Кто вы? — спросил я. Я устал от собственных вопросов, да и непонятного, таинственного было уж слишком много. Тон песен воинов Края Времени изменился и вдруг превратился в одно имя: Шаридим! Шаридим!

Исаак являлся автором знаменитого текста, датированного 26 ноября 1626 года и озаглавленного «Докладная записка шевалье де Разильи господину светлейшему кардиналу де Ришелье, главе Королевского Совета и сюринтенданту торгового флота Франции». Произведение, скромно представленное как «рассуждения простого матроса», изобилует «страницами, в которых чувствуется дыхание открытого моря». Разильи никогда не пользовался казенным языком. Судите сами: «Те, кто правит государством, несерьезно относятся к навигации»; или: «Необходимо, чтобы король ежедневно публично говорил всем, что его любимцами станут те, кто умеет строить корабли». А вот великолепное высказывание, настоящая находка: «Всякий хозяин моря обладает большой властью на земле». Эта фраза будет преследовать кардинала, одолевать его, она повлияет на его «Политическое завещание»; она будет упомянута в знаменитом произведении адмирала Мэхэна «Влияние морской силы на историю» (1890).

Это слово не имело для меня смысла. Ведь это не мое имя. И никогда не было моим. И не будет. Может быть, я жертва какой-то ужасной космической ошибки?

— Шаридим! Шаридим! Дракон в мече! Шаридим! Шаридим! Мы просим, приди к нам! Шаридим! Шаридим! Дракона надо освободить!

Близкое сотрудничество Разильи и Ришелье касалось почти исключительно сферы военно-морского флота. Но это была только часть целого, с тех пор, как морское гроссмейстерство перестало быть самоцелью. Да, это был элемент власти, величия и престижа — но также возможность торговли, средство основать в заморских странах колонии и, наконец, канал для христианизации этих стран. Все это в той или иной степени было упомянуто в записке Разильи. Что касается «христианизации», эта часть записки роднила Разильи с отцом Жозефом. Тем не менее речь шла не о богоугодном деле — в записке преобладали практицизм и национальная гордость, но это не смутило кардинала.

— Но я не Шарадим, я не могу помочь.

Французы, считал Разильи, должны отказаться от своих «старых химер»: идеала автаркии — постоянно опровергаемой окружающей страстью к наживе, — отказа от флота, тщеславного и бесплодного самодовольства. Король Испании, «с тех пор, как он вооружился на море, захватил столько королевств, что в его землях никогда не заходит солнце. Голландия, маленькая нация, имеет огромный флот. Мы же, чтобы противостоять Рогану и Субизу, должны призывать на помощь иностранные корабли даже из протестантских стран! Не менее важен флот для тех, кто ведет морскую торговлю, как на западе, так и в Леванте. Морские державы с гораздо меньшим населением, чем Франция, с выгодой для себя поддерживают торговые компании (основание английской Ост-Индской компании датируется 1600 годом; голландской — 1602 годом). В записке Разильи содержится „план создания королевских компаний“ по торговле и колонизации, десятилетний план, предлагающий „завоевать Эльдорадо“» (Хаузер).

— Принцесса Шаридим, нельзя отказывать нам!