Роджерс, неторопливо поднявшись с кресла, махнул лифтеру, предлагая подождать.

Она не сводит с него глаз, и тот что-то мычит в знак одобрения. Гм! Наверное, раз он так туп, значит, очень богат.

Лифт отправился вверх с двумя пассажирами. Физиономия одного из них пылала негодованием.

— А вы, синьор? — спрашивает она, переводя взгляд на Аретино.

— Давай, давай, продолжай в том же духе! — выпалил Блейк.

— О, совершенно согласен, — отвечает тот с ухмылкой. — То, что вводит нас в искушение, не может избавить нас от лукавого. Хотя, уверяю вас, мужчины страдают от этой хвори гораздо сильнее, чем женщины.

— Что давать? — наивно расширил глаза Роджерс. — В каком духе?

— Вы так полагаете? Значит, вы не верите во взаимность, — улыбается она и оглядывает остальных, ища поддержки.

Француз возбужденно трясет головой:

Лифт остановился, Блейк выскочил и зашагал по толстой ковровой дорожке. За поворотом коридора вынул из кармана ключ, вставил в замок. Чьи-то приглушенные ковром шаги заставили повернуть голову.

— О нет, он прав. Меня многократно поражала эта болезнь. Я перестаю спать, перестаю есть, меня осаждают одновременно радость и боль. Это вроде помешательства… — Он смеется. — Но я ни разу не желал от него излечиться.

— Что, и в комнату со мной попрешься?

Я должен заметить, что даже оттуда, где я стою, заметно, что он вправду не совсем здоров. Аретино прав: если она ляжет с этим французом, то никакие снадобья Коряги не помогут ей избавиться от заразы.

— Приглашаешь? Спасибо, у меня своя комната, — улыбнулся Роджерс, остановившись у соседнего номера.

Фьямметта переводит взгляд на кого-то, кто мне не виден, но я догадываюсь, что это турок, и слышу какое-то тихое бормотание. Оно явно вызывает у нее любопытство, но слов я разобрать не могу.

Обе двери закрылись почти одновременно.

Она снова поворачивается к торговцу мылом, который теперь уже громче выражает свое согласие, а в награду получает самую лучезарную улыбку моей госпожи.

— О, не сомневайтесь, синьор. В следующий раз, когда вас поразит этот сладостный недуг, приходите ко мне, ибо я долго и старательно изучала его и считаю себя знатоком, искусным в его излечении. Я ведь даже пожертвовала собственной непорочностью, дабы другие могли снова выздороветь.



Все опять смеются. Боже, какими детьми становятся взрослые мужчины, когда желают забраться к женщине под юбку! О, грехи Евы! Порой я сам не знаю, молиться ли мне за спасение ее души или радоваться ее аппетиту: не будь его, нам с госпожой пришлось бы шить паруса и плести канаты в Арсенале за восемь сольдо в день!

Закрылись эти двери на шестом этаже «Конгресс-отеля» около полуночи. А в десять утра свежевыбритый, аккуратно причесанный Блейк вышел из своего номера на десятом этаже отеля «Колтон». Сбежал во мраке ночи. Подходя к лифту, провел пальцами по лицу, проверяя выбритость щек и подбородка, прикрываясь ладонью, улыбнулся. Но не успел дойти до поворота, как услышал за спиной щелчок еще одной двери, по той же стороне коридора. Что-то заставило его оглянуться, какая-то неполнота действия. Дверь почему-то не закрылась сразу, выпустив постояльца.

— Итак, господа, довольно непристойных шуток! Вы помните наше задание: выяснить, какое из чувств и какой из видов искусства лучше всего приводит нас к постижению внутренней красоты Бога. Поскольку у нас имеются все основания уличать зрение в его наклонности к соблазну, перейдемте теперь к слуху. И для этого, если желаете, я устрою перед вами новый опыт.

В дверном проеме стоял Роджерс, неторопливо застегивался.

Я выпрямляюсь и сглатываю слюну, потому что у меня есть привычка рыгать, когда я волнуюсь, а я вовсе не хочу, чтобы игра провалилась.

— Придержите лифт, сэр, прошу вас, — как бы между прочим попросил он. — Мне тоже пора завтракать.

— Мессер Аретино! Могу я попросить вас одолжить мне лютню?



С третьей попытки дрожащая рука поднесла чашку почти на уровень рта. Еще какой-то дюйм! Но этот последний дюйм оказался непреодолим. Дрожь передалась чашке, рука ослабла, чашка грохнулась на блюдце, которое уцелело только чудом, содержимое плеснулось через края, на скатерть.

Он передает Фьямметте лютню, и я замечаю, что этот инструмент лучше нашего, хотя и не самого высокого качества. Надеюсь, она сумеет извлечь из него красивые звуки. Она усаживается так, чтобы ее освещало пламя свечей, расправляет юбку и роскошный занавес волос с тихой сосредоточенностью, которую неискушенный наблюдатель принял бы за искреннюю любовь к музыке, а не за стремление явить собой совершенную картину. Она быстро пробует струны, склонив голову, подносит пальцы к лютне и принимается играть. Несколько мгновений я все еще боюсь, как бы ее пальцы не выдали нас, но мелодичные звуки наполняют воздух, словно золотой дождь. Я наблюдаю за лицами слушателей. Чего еще можно пожелать от женщины? Красота, ум, зрелая плоть, улыбка, подобная солнцу, и божественные пальцы. Остается лишь выложить за все это деньги.

Сидевший через два стола Роджерс ободряюще улыбался, перемалывая яичницу с беконом. Челюсти его работали с регулярностью поршня паровой машины.

Она играет первое небольшое произведение — достаточно длинное, чтобы пленить слух, и достаточно короткое, чтобы не нагнать скуку, ведь гости, хотя они люди образованные и утонченные, пришли сюда ради развлечения и, подобно мне, они тоже чувствуют, что приближается кульминация. Когда заключительные ноты тают в тишине, слушатели просят еще, и громче других слышен голос Тревизо. Зрение уже сделало свое дело, и вот зараза желания разносится с кровью, отравляя его изнутри.

— Шпик поганый, — бормотал Блейк. Руки, хоть уже и не отягощенные чашкой, продолжали трястись. — Шавка легавая…

— Итак, господа, вы приготовились? Мы испытаем способности слуха распознавать истинную красоту. А теперь мне бы хотелось, чтобы вы все закрыли глаза.

Устраняющий последствия неловкости клиента официант поинтересовался:

Она по очереди оглядывает мужчин.

— Вас что-то беспокоит, сэр?

— Абдулла-паша, я уже поняла, что ваше молчание — золото, но сейчас я не могу удержаться и не заметить: мне кажется, что вы подглядываете. — По комнате пробегает смешок. — Благодарю вас.

— А? Да, да, беспокоит.

Удовлетворившись тем, что теперь все ее послушались, она вновь берется за лютню и начинает играть, а спустя некоторое время подает мне глазами чуть заметный знак.

— Будьте любезны, пересядьте, прошу вас.

Я открываю дверь почти бесшумно (она играет громкую песню, чтобы заглушить шум моих шагов), на цыпочках подхожу к ней и становлюсь рядом. От напряжения мои ладони взмокли. Когда-то мы обольстили и покорили половину Рима этими нашими играми, но я не упражнялся так же долго, как и она. Я рассматриваю их всех, сидящих вокруг Фьямметты: глаза покорно зажмурены, на губах легкие улыбки. Как любят мужчины, чтобы их соблазняли! Она удачно выбрала музыку: в ней чувствуется и свет и нежность, так что от самого исполнения словно веет волшебством. Она доходит до конца музыкальной фразы и делает паузу.

Блейк сел напротив. Спиной к сыщику. Официант долил кофе в чашку.

— Господа! Нет-нет, не шевелитесь… Хочу вас предупредить, что через миг я закончу, но, после того, как растает последний звук, прошу вас, не раскрывайте глаза сразу — так вы лучше оцените этот опыт.

Снова чашка направилась к губам Блейка, на этот раз зажатая между двумя ладонями.

Говоря это, она тихонько встает со стула и протягивает мне лютню. Я бесшумно сажусь на ее место, задираю ногу так, чтобы в нее упирался инструмент (а это, скажу вам, дело нелегкое для человека моего роста), и готовлюсь в тот самый миг, когда она умолкнет, сыграть заключительную часть пьесы. Разумеется, я хорошо знаю эту часть, и у меня, как и у Фьямметты, такой характер, что трудности меня лишь воодушевляют. Мое исполнение вряд ли способно перевернуть мир, но в чувстве и изяществе ему не откажешь, а блеск заключительных аккордов не дает ослабнуть вниманию слушателей.

Омерзительный хруст оскорбил слух ставшего вдруг чутким к внешним воздействиям Блейка. Здоровые челюсти перемалывали аппетитный, подрумяненный, поджаренный тост. Звук исходил с того самого проклятого направления. Без перерыва, однообразный, неумолимый. Кусок за куском запускает в пасть, гад.

В тишине, воцарившейся вослед последним нотам, мы отваживаемся обменяться улыбкой.

Ее голос, нарушивший молчание, нежно ласкает слух:

На этот раз чашка опрокинулась, еще не достигнув блюдца. Бурая лужа расплылась по скатерти. Блейк вскочил, отшвырнул салфетку, отпихнул спешащего на помощь услужливого официанта.

— Господа, раскройте глаза и поглядите на ту красоту, что подарила вам эту чудесную музыку.

— Вон отсюда, бежать… — задыхался Блейк. — Он следит за мной, спину сверлит, сверлит…

Пять пар глаз послушно раскрываются и видят уродца с безумной ухмылкой, прижимающего к груди лютню. Диковинный союз уродства с красотой — наш особый деликатес.

Официант недоуменно огляделся. Никого. Разве только одинокий аккуратный господин чинно-благородно трудится над своим завтраком, не причиняя никому ни малейшего беспокойства.

Чего бы они ни ожидали, но уж точно не этого, и мне кажется, они в самом деле глубоко потрясены, ибо в комнате долгое время стоит гробовое молчание. Я кое-как слезаю со стула и отвешиваю неуклюжий поклон, а Фьямметта подходит ко мне, подняв руки в знак приветствия, обращаясь и ко мне и к ним:

— Вам бы к доктору, мистер, — озабоченно пробормотал официант. — Должно быть, температура…

— Господа! Я познакомила вас с могуществом слуха и с талантом моего верного и «истинно» безобразного карлика, Бучино Теодольди.

Блейк послушно выскочил из ресторана, пересек фойе и склонился к окошечку аптекаря:

И вдруг все разражаются смехом, принимаются хлопать в ладоши снова и снова — а что им еще остается делать? Аретино с радостными возгласами хлопает меня по спине и кричит, чтобы принесли еще вина, а моя госпожа садится. Обмахиваясь веером, она подносит к губам бокал и принимает нескончаемый поток восхвалений, который она заслужила тяжким трудом, хотя без видимых усилий.

— Мне… аспирин. Два. Нет, три!

Вино и остроты продолжают литься рекой, пока наконец несколько свечей с шипеньем не гаснут. Моя госпожа осыпает похвалами хозяина дома, тот, улучив подходящее время, увлекает француза-сифилитика к письменному столу, чтобы показать ему новое письмо, обращенное к его повелителю королю, а живописец тем временем пытается утопить свою пресловутую супружескую верность на дне очередной бутылки. Затем наш турок, Абдулла-паша (да, это он, тот самый человек, который спас нас в давке на площади несколько месяцев назад), берет плащ и принимается со всеми прощаться. На таких вечерах-знакомствах существует свой негласный протокол, и теперь каждому ясно без слов, что сегодня ночью удача на стороне торговца мылом.

Должен заметить, турка это, очевидно, ничуть не огорчило. На самом деле, с момента моего появления он уделял мне не меньше внимания, чем моей госпоже, и теперь, собираясь уходить, подходит ко мне и кладет мне на колени кошелек с дукатами.



— За беззвучность ваших стоп и за виртуозность, с какой вы исполняли конец пьесы. Это было восхитительное представление, друг мой.

Я бросаю взгляд на госпожу — потому что обычно я не беру подношений без ее согласия, а поскольку я не видел, что здесь происходило в течение вечера, я не знаю, как мне следует поступить. Взгляд Фьямметты говорит мне, что она не против, и я с радостью принимаю кошелек, потому что и сам все еще взволнован представлением и кровь у меня кипит.

— …«Сенчюри Лимитед», Ч\'каго-о-оу, с двадцать пятого пути! — гулко забухало под сводами зала и просочилось в телефонную будку, дверь которой Блейк оставил приоткрытой не только для вентиляции, но и чтобы лучше слышать объявления.

— Жонглирую я лучше, чем играю на лютне.

— Ну, тогда заходите как-нибудь ко мне пожонглировать. Я очень ценю такие таланты.

Трубка висела на крюке телефона. Будка была стратегическим наблюдательным пунктом Блейка. Из нее видны громадные вокзальные часы, слышны объявления и, самое главное, из нее просматривается выход на нужный перрон. Следовательно, видны и все пассажиры, его попутчики.

— А вы в тот день шли смотреть бои на мосту? — спрашиваю я. Хоть он и иноверец, он нравится мне с той первой уличной встречи. Возможно, потому, что я знаю, я тоже ему нравлюсь.

— Бои? Ну конечно. В тот день победу одержали корабельщики, они за час отбили мост у рыбаков. Я никогда еще не видел такого стечения народа — и борцов и зрителей. Когда я вернусь на родину, я подам султану прошение о том, чтобы и в нашем великолепном городе настроили побольше мостов, и у нас тоже будут такие бои. А вы? Вы не любите этой забавы?

Он пройдет через вертушку последним. Последним из последних. Увидев всех, кто отбудет тем же поездом.

— Может быть, я и полюбил бы ее, да только я никогда ее не видел. Давка, увы, может оказаться смертельной для человека моего роста.

— Ну, тогда я найду вам лодку, и оттуда вы сможете спокойно смотреть на мост.

Он не дал этому дьяволу в человеческом облике, этому монстру никакой возможности выследить его. Еще немного — и между ними мирно улягутся сотни миль стальных рельсов. Ну разве что гад мысли читает…

Надо сказать, я почему-то сразу верю, что он непременно сдержит обещание.

Он уходит, за окном уже занимается заря. Фьямметта становится более серьезной. Они с Тревизо сидят рядышком на кушетке, она спокойна, почти сдержанна, и когда купец кладет руку на ее обнаженное плечо, она чуть вздрагивает и смотрит на него с легким удивлением, но поощрительно.

Много трудов положено, много денег, но дело того стоит. Неоднократная внезапная смена отелей не помогла. Но на этот раз Блейк не требовал счета и не паковал вещей. Он заплатил за неделю вперед, а сам смылся на второй день. Да, в сущности, никуда и не смывался. Просто отправился прогуляться, заскочил в киношку… выскользнул через служебный выход, выкупил забронированный под чужим именем билет и юркнул в телефонную будку. Ничего, осталось всего три четверти часа.

— Синьор Аретино сказал мне, что вы собираетесь поселиться в Венеции и теперь вам требуется собственный дом.

— О да, это так. Мой дом в Риме, некогда служивший приютом для веселья и хорошего вкуса, давно превратился в печальное воспоминание.

— Для меня будет честью подыскать вам новый дом.

А этот придурок тем временем слоняется возле кинотеатра… или даже возле отеля. Пусть дожидается!

— Ах, синьор…

Она берет его руку и переворачивает ее, словно намереваясь прочесть судьбу по линиям на ладони, но потом наклоняется и касается ее губами, и я догадываюсь, что прикосновение ее языка намекает ему на будущие ласки. Через несколько минут она зевает, изящно прикрыв рот рукой, и говорит:

Блейк внимательно следил за пассажирами, которые лениво тянулись на перрон. По двое, по трое… по одиночке…

— Я так люблю рассвет, но никогда еще не видела его с воды. Как вам кажется, не слишком ли холодно нынче, чтобы любоваться зарей?

И прежде чем кто-нибудь успел бы проговорить: «прости мне, отче, ибо я согрешил», они уже поднялись, закутались в плащи и, разбудив нашего лодочника, отправились навстречу обоюдно желанному восходу.

Минутная стрелка ползет к моменту отправления. У турникета остался лишь дежурный контролер.

Француз уходит, несколько разобиженный, но успокоенный обещанием нового вечера, а я оказываюсь наедине с Аретино и его любимым художником. Такое положение, вероятно, кажется им привычным, зато мне — нет. Я угощаюсь остатками ужина — холодным рыбным пирогом и сладкими ягодными подливами, а они некоторое время просто сидят, пьют и сплетничают: неторопливая болтовня о незнакомых мне людях, о чужих делах. Они пьют, и разговор переходит на сегодняшний вечер и на дарования моей госпожи.

— Ну? Так кто же из нас выиграл спор, а, Тициан? Я уже купил красный бархатный камзол, отделанный такой затейливой парчой, что твоя рука задрожит от нетерпеливого желания запечатлеть ее фактуру. Впрочем, мне бы не хотелось, чтобы одежда чересчур притягивала к себе взгляд, отвлекая внимание от лица. Какой вид мне лучше принять? Серьезный и торжественный, да?

Блейк насадил шляпу поплотнее, выскочил из будки и понесся по мраморному полу.

Художник качает головой:

— Придется тебе подождать. Я сейчас завален монастырскими заказами.

— Ты слишком боишься этих матушек-настоятельниц — вот в чем твоя беда. А они пользуются твоим христианским милосердием и платят тебе меньше, чем следует. Ты получил бы гораздо больше, если бы написал султанов портрет по изображению на монете, а потом вместе с тем неверным отослал бы его султану. Ты же сам слышал, что эта идея ему очень понравилась. Но вернемся к нашему спору. Признай, моя победа очевидна — она превзошла афинских гетер, ведь красноречие Аспасии сочетается в ней с красотой Фрины. Боже, как хорошо эти древние греки понимали женские достоинства! Она настоящая Венера, ты не согласен? Это безупречное слияние скромности и страстности.

Вокзальный страж уже готовился щелкнуть фиксатором турникета, когда Блейк сунул ему под нос билет. Последний! Блейк оглянулся в сторону зала ожидания. Никто не готовится повторить его рывок, ничей любопытный нос не торчит из-за колонны.

— Гм! Ну, на мою долю пришлось гораздо больше скромности, чем страстности.

— Это оттого, что ты не претендовал на нее.

— А кстати, куда она делась? — И художник делает попытку встать. Они оба уже изрядно захмелели, как всегда хмелеют мужчины после ухода женщин, обоим явно хочется завалиться в постель, но вот подняться и дойти до постели им лень. — Куда она ушла?

— Поторопитесь, мистер, — напомнил контролер.

— Она удалилась лично скрепить договор.

— С кем? С Тревизо? Венера и торговец мылом! Черт возьми, такое сокровище — и в какие руки оно попало!

Зря беспокоится. Теперь поезд от Блейка не убежит. Последний пассажир направился к поезду, вглядываясь в лица бредущих навстречу носильщиков.

— Не брюзжи, Тициан! Только голодным нужно обедать вдали от дома. Ты прекрасно знаешь, что Чечилия выпорет тебя, да и сам ты скоро раскаешься. Наверное, она разденется перед тобой во имя искусства, если ты вежливо об этом попросишь. А вот что-то еще — это, пожалуй, чересчур дорого обойдется. Я правильно говорю, а, Бучино? Сколько теперь берет твоя госпожа?

Я лишь пожимаю плечами, потому что теперь, когда сделка совершена, вино и мысль о будущем приятно согревают мне желудок.

В поезд Блейк попал при помощи протянутой руки кондуктора последнего вагона, припустив за ним во весь опор.

— В последние месяцы у нас было очень много расходов. Что мне сказать? Она не из дешевых.

— Хотя между нами, мужчинами — я считаю и тебя, Бучино, — она стоит любых денег. Поверь мне, ты даже представить себе не можешь, о чем я. Попадаются среди высококлассных шлюх такие, которые всю жизнь только тем и занимаются, что доят своих любовников, словно корову. Раз, другой, третий — и так до бесконечности, пока твой кошелек и член не истощатся от трудов совокупления. Но Фьямметта Бьянкини не из этих. Никаких припадков ревности, никаких фальшивых слез или льстивых уговоров. Она берет, сколько нужно, дает то, чего от нее хотят, и заботится о том, чтобы все оставались ею довольны. Уверяю тебя, множество приличных женщин ей и в подметки не годятся. Она прячет свою страстность под безупречной маской благопристойности. Честная куртизанка — вот кто она! И тебе крупно повезло, Бучино, что она у тебя есть. А ей — что у нее есть ты.

— Ф-фу! — выдохнул он, поправляя съехавшую набок шляпу. — Можете закрыть и ключ выкинуть. После меня уж никого не будет.

Он откидывается на спинку стула, устав от собственных гипербол.

— Да разве что голуби нагонят, — отозвался проводник с натянутой улыбкой.

Я неплохо умею обращаться с людьми в подпитии, потому что не один вечер провел, умиротворяя обойденных на любовном поприще соперников, когда на заре моя госпожа удалялась в спальню с другим. Меня всегда удивляет, как меняются люди во хмелю, будто подтверждая поговорку in vino veritas:[13] самый робкий тихоня вдруг начинает яриться, как бык, а смельчак, бичующий сильных мира сего, лижет тебе ладонь, как полуслепой котенок. Но говорит в них не истина, а всего лишь вино, ибо на следующий день большинство уже не помнит, что с ними было накануне.

— Прекрасные мысли ты высказываешь, Аретино, — говорю я, наливая себе еще вина. — Если ты их запишешь, она велит высечь их на своем надгробии.

Блейк заперся в купе. Заперся и затянул шторку, хотя поезд еще не вышел из темного туннеля под городом. Откинулся на спинку кресла, облегченно вздохнул. Наконец-то!

Тот фыркает:

— Да я уже записал их, черт подери! У твоей драгоценной Фьямметты уже есть отзыв в «Реестре куртизанок», как я и обещал. Поэт плоти — вот кто я! Знай же, Аретино — человек слова, да, клянусь Богом. И ты тоже честный, хороший человек, я всегда это говорил. И Тициан! Нет, он не хороший. Он — великий! Тициан — великий человек! Погляди на него. Его рука способна вдохнуть жизнь во все, во все, что только захочешь. Что там лютня, что там перо! Вот его кисть — это другое дело. Ты — великий художник, Тициан! Почему бы тебе не написать карлика? Погляди на него. Такое лицо не каждый день увидишь.

— В жизни больше эту рожу не увижу! — успокоил он себя.

Но каким бы великим ни был наш живописец и верный муж, он теперь пребывает в блаженно-бессознательном состоянии.

За окном уже светает, и слышно, как первые лодки подплывают к рынку. Я выхожу через переднюю лоджию на балкон, чтобы понаблюдать, как город, позевывая и почесываясь, пробуждается. Небо все в легких полосах, как шелк-сырец, но каменная ограда балкона — высотой с мой рост, и потому, чтобы увидеть хоть что-нибудь, мне приходится карабкаться по ней вверх, а потом уцепиться как следует за край, чтобы не свалиться. Даже для богатого карлика мир удручающе велик. Я спрыгиваю с ограды, вглядываюсь в щель балюстрады и тут же замечаю нашу гондолу, которая подплывает к причалу. Сарацин выбрасывает веревку, привязывает лодку и стоит, явно чего-то выжидая. Наконец из каюты выбирается Тревизо, оправляя на себе одежду после проделанных им утомительных упражнений, и пересекает пристань, чтобы разбудить своего лодочника.

Когда лодка купца отплывает, сарацин помогает моей госпоже выйти, и она, ступив на сушу, смотрит вослед удаляющейся гондоле, пропадающей под мостом. Затем она радостно воздевает руки к небесам, приветствуя новый день.

Колеса накручивали минуты и километры. Остановка в черте города. Но это уже не опасно. Если бы за ним увязался хвост, он направился бы к Центральному вокзалу. Однако… береженого Бог бережет. Блейк вызвонил кондуктора и спросил, не сел ли кто в поезд. Да, леди с маленьким мальчиком, с сыном, больше никого. А что? Да так, думал, может, знакомый догонит, если успеет… Был разговор…

— Госпожа!

Она быстро оборачивается и, поискав взглядом, замечает за балясинами мою руку и часть лица. Она выглядит немного помятой: коса на голове сбилась чуть набок, волосы местами свалялись, а платье надорвано на плече, вблизи отделанного золотом ворота. Но ее смех подобен звону хрусталя, и в разрумянившемся лице мне уже мерещится дом с блестящими полами, вымощенными венецианской мозаикой, с комнатами, залитыми светом, где над лестницей, поднимаясь с кухни, струится аромат жареного мяса. Как давно я об этом мечтал!

Конечно, этот тип не успокоится, начнет выслеживать по всем Штатам, но теперь Блейк обеспечил себе отрыв.

— Бучино!

Она машет мне рукой и зовет вниз, и я уже готовлюсь идти, как вдруг чувствую, что на балкон ввалился Аретино. Он перегнулся через каменное ограждение и закричал вниз, взрывая тишину нарождающегося дня:

В Хармоне к поезду прицепили угольный паровоз. Но это техническая станция, здесь поезд пассажиров не берет.

— Ага! Неужели это Фьямметта Бьянкини, новая великая куртизанка Венеции?

— Да, мессер, — весело объявляет она, отвешивает преувеличенно церемонный поклон, и ее алая юбка разливается вокруг нее кровавым озером.

У Вест-Пойнта в дверь постучали, и страх стрельнул в позвоночник. Блейк вскочил и прильнул к запертой двери. Стук повторился. Громкий, уверенный.

— Ну, тогда поднимайся ко мне и ложись со мной, шлюха! Позади такая длинная ночь, я чертовски хочу тебя, и ты мне не откажешь.

— Вы опоздали, мессер, — отвечает она. — Отныне у меня есть покровитель. И ему угодно владеть мною безраздельно. Во всяком случае, пока.

— Кто там? — отозвался Блейк, приложив руки рупором ко рту, чтобы изменить голос.

— Что я слышу! Верная куртизанка? Что за чушь ты несешь, женщина! Ступай-ка домой и вымой рот лучшим венецианским мылом. А как же француз?

— Француз отвратителен, сам его пристраивай. Бучино, спускайся ко мне. Я валюсь с ног, так спать хочется.

— Подушку не желаете, сэр? — послышался голос проводника.

Я пробираюсь бочком, обходя тучного Аретино, и устремляюсь к двери.

— А как же иноверец? Ага! Тут-то я тебя раскусил! Он тебе понравился. Я угадал, а?

Он приоткрыл дверь, принял предложенное, в основном, чтобы отделаться, а не потому, что нуждался в подушке. И снова заперся.

Если она что-то и отвечает ему, мне этого не слышно, потому что я уже спускаюсь по лестнице и выхожу из двери прямо к пристани на канале.

— Предатели! — несется у меня над головой голос Аретино. — Вернитесь сюда оба! Вы — бездушные деревенщины! Да оглянитесь же вокруг! Величайший город в раю пробуждается и кладет к вашему порогу весь мир. Мы купим на рынке свежий хлеб, купим рыбу с лодок и напьемся до бесчувствия!

— Не сегодня, мессер. — Фьямметта машет ему рукой, и мы шагаем к нашей лодке. — Ступай лучше спать. Мы навестим тебя, когда у нас будет свой дом.

Больше его не беспокоили. В Олбени поезд свернул к западу. Где-то в Пенсильвании или, может, уже в Огайо Блейк заказал еду, попросил оставить поднос возле запертой двери. Подкрепившись, выставил поднос за дверь и снова заперся. Не рискнул прогуляться до вагона-ресторана. Все эти мелкие меры предосторожности он принимал уже как бы по привычке, для успокоения совести. Необходимость в них отпала. Поезд — свободная территория Америки!

— Да уж не забудьте! И принеси-ка мне гравюры, грязный карлик, я погляжу на них!

Теперь за этой сценой наблюдают с воды торговцы, а когда моя госпожа снова скрывается в каюте, они принимаются ухать и жестикулировать. Сарацин, который наверняка видел все это множество раз, подает мне руку, и я, спотыкаясь, добираюсь до скамейки. Я благодарю его и слегка позвякиваю монетами в кошельке турка, висящим у меня на поясе, чтобы он знал, что тоже не зря провел сегодняшнюю ночь. Фьямметта склоняет голову на помятые подушки внутри каюты и прикрывает глаза, а лодочник плавно ведет гондолу по водам канала, сквозь нарастающий шум и толчею венецианского утра, и мы направляемся домой.

Ближе к полуночи он вызвал проводника, чтобы тот разложил оба кресла в постель.



— Вы последний в поезде, сэр, кто еще не спит. Из пассажиров, конечно.

Часть третья

— Да ну?

18



— Давно всех сморило. Спереду и до самого до хвоста.

Венеция, середина 1530-х годов



Это его убедило. Надо размяться, что ли. Здесь тесно, в этой клетушке. Он прошел по поезду, между подвесных коек дешевых вагонов, зашел в обзорный салон. Никого. Тускло светит лишь дежурная лампа. Открыл дверь, вышел на ветерок. Оперся на ограждение. «Свобода!» — вспыхнуло в мозгу. Впервые он ощутил себя свободным, с момента, когда вышел из полицейской штаб-ква… ква…

По четвергам моя госпожа не принимает посетителей, в этот день она занимается своей красотой. Она встает с первым светом и начинает приготовления к мытью головы. Помогает ей в этом служанка Габриэлла. После первого промывания Габриэлла полчаса массирует ей кожу головы, втирая кедровую кашицу, способствующую росту новых волос, а потом дважды промывает водой, настоянной на отваре из стебля виноградной лозы с ячменной соломой и молотым корнем лакричника. Такая смесь помогает придать волосам особый оттенок и блеск. Ее волосы снова отросли до талии, и пусть им так и не суждено обрести былую пышность и тяжесть, те, кто не знал ее в прежние времена, все равно не устают восхищаться этими нежными медово-золотистыми переливами, делающимися все светлее по мере высыхания волос, ниспадающих словно мантия через спинку высокого стула, где она сидит, повернувшись спиной к утреннему солнцу. Пока волосы сохнут, Габриэлла выщипывает ей кое-какие лишние волоски, чтобы лоб оставался высоким и чистым. В середине утра приходит Коряга. Она приносит свежеприготовленные мази, среди них — особая отбеливающая кашица, которую она собственноручно наносит на лицо, шею и плечи моей госпожи. Однажды я спросил, из чего она состоит, эта паста, и Коряга ответила, что туда входит бобовая мука, ртуть, голубиные потроха, камфара и яичный белок. Однако же в каком соотношении, в сочетании с какими еще изысками, так и осталось для меня непонятным, ибо подобные сведения она обходит молчанием, словно важную государственную тайну. Если остается немного лишней кашицы, я прячу склянку с остатками у себя в комнате, опасаясь подмены или кражи. Да-да, среди куртизанок чрезвычайно распространено воровство косметических средств. Коряга — если учесть, что эта женщина лишена глаз, — оказалась настоящей волшебницей по части красоты, и потому никто — и меньше всех я сам — не может отрицать, что ей по праву принадлежит особое место в нашем доме.

Когда маску снимают (а держат ее не меньше полутора часов и не дольше двух), то кожа моей госпожи оказывается красной, местами даже пятнистой, и Габриэлла смягчает ее огуречной водой, промокая теплыми полотенцами. После полудня Фьямметта встречается с портнихой, упражняется в игре на лютне и заучивает новые стихи. Чтобы очистить желудок, она пьет только воду с добавлением уксуса, приготовленную нашим поваром, а перед дневным сном втирает в зубы густую отбеливающую кашицу с розмарином, натирает десны мятой, а в глаза закапывает капли из гамамелиса, увлажняющие глазную оболочку и помогающие подчеркнуть белки. В восемь она просыпается, Габриэлла одевает и причесывает ее, слегка припудривает ей кожу, которая теперь бела и гладка, как мрамор без прожилок, — и вот она уже готова к ночному выходу в свет.

— А-а, Блейк! — раздался негромкий голос из торчащего рядом глубокого кресла. — Наконец-то надоело держать себя в заключении.

В районе Арсенала, куда ходить запрещается, но про который распространяются сотни разных рассказов, по слухам, есть большой канал, а по обеим сторонам от него — склады, где трудятся сотни рабочих. Когда приходит пора спускать корабль на воду, его медленно ведут по этому открытому портовому бассейну, и по ходу на палубу и через окошки грузятся всевозможные снасти и товары — такелаж, ступки, порох, оружие, весла, песочные часы, компасы, карты и провизию, все вплоть до свежего хлеба и бочек с вином. Так за один-единственный рабочий день, начиная с первого удара Марангоны и до последнего, снаряжается в море большое венецианское судно. Иногда, глядя, как снаряжается моя госпожа, мне хочется сравнить ее с таким кораблем. Дело у нас, конечно, более скромное, но по-своему мы ведь тоже готовимся к плаванию, и каждый из нас трудится не меньше портовых рабочих.

Над тьмою, сгустившейся в кресле, тлел кончик сигары — больше ничего Блейку разглядеть не удалось. Он качнулся и схватился за перила, чтобы не свалиться под колеса.

А наш дом… да, он хорош. Не на самом Большом канале, но недалеко — в квартале Сан-Поло. Он выходит окнами на боковой канал, проходящий между кампо Сан-Тома и кампо Сан-Панталон. Наш пьяно-нобиле омывается утренним солнцем, зато там прохладнее летними вечерами, когда нам выпадает много работы, а из окна открывается вид на искрящуюся воду, и мы избавлены от близкого соседства любопытных, готовых сунуть нос в чужие дела.

— Ка… ко… Когда ты сел? — выдавил, наконец, Блейк.

Наш портего просторен и изящен, стены его увешаны лучшими из подержанных гобеленов, шелковых и кожаных портьер, а в комнате моей госпожи за занавесками с прожилками из золотых нитей скрывается встроенная кровать орехового дерева, застланная белым и хрустким, будто свежий сугроб, бельем. В течение первых нескольких месяцев этот предмет мебели находился в единоличном пользовании нашего торговца мылом, в чьей компании моя госпожа также читала стихи (к сожалению, чаще всего его собственного сочинения) и время от времени устраивала званые вечера для ученых людей и купцов, на которых все вели беседы о литературе, об искусстве и о деньгах. Здравый смысл подсказывал, что, обретая все более прочную репутацию, она должна расширять и круг поклонников, ибо исключительность всегда порождает соперничество, а сама природа вожделения переменчива, и со временем даже толстосумы отчаливают домой. Глядя на приток новых поклонников, Тревизо поначалу от ревности воспылал еще большей страстью, а потом сделался столь же неверным, как и его шаткие рифмы; но к тому времени, когда они с Фьямметтой окончательно расстались, мы уже обрели других надежных покровителей.

Помимо Габриэллы (миловидной юной девушки с Торчелло, вдобавок ко всем ее достоинствам еще и не манерной) у нас в доме живут теперь Марчелло, наш гондольер-сарацин, и повар Мауро, который, точь-в-точь как Бальдассаре, чем больше ворчит, тем вкуснее готовит.

Мы с ним ежедневно отправляемся на Риальто, и это я почитаю одним из своих величайших удовольствий, ибо в Венеции, где порядочные женщины сидят взаперти, покупки делают мужчины, и на меня возложена обязанность ходить на рынок. По утрам на рынке иногда бывает отчаянная толчея, но могучее телосложение Мауро и мой кошелек спасают нас от давки. Лавочники хорошо знают нас и приберегают для нас лучшие куски мяса и превосходную рыбу, ведь наша кухня славится вкусными блюдами, едва ли не соперничающими с талантами моей госпожи. «Синьор Бучино!» — окликают меня торговцы; они обращаются со мной вежливо, с почти преувеличенным почтением, иногда усаживаются передо мной на корточки, чтобы показать, как красиво блещет чешуей рыба, которую отложили они специально для меня. Я не против их притворства. Уж лучше мягкая насмешка, чем оскорбления или равнодушие.

— Первым из первых, еще в вагонном депо, — гордо заявил Роджерс. — Не думал я, что ты такой дурной. Я б на твоем месте помахал вдогонку этому поезду.

Этот рыбный рынок сам по себе — отдельное венецианское чудо. Он располагается на краю канала, под высокой лоджией с водостоками, устроенными под решетками в каменном полу, поэтому даже в самую страшную жару рыбу там сохраняют влажной и прохладной. Я видел здесь такие толстенные куски океанской рыбы с чешуйчатыми хвостами, что можно подумать, рыбаки отрезали их от русалочьих тел прямо по талии. А когда богачи уходят, то и для бедняков, жмущихся по краям, остается пожива, и они в любой миг готовы схватить или потроха, или отрезанные рыбьи головы, что сбрасывают в воду. Впрочем, нищим порой приходится драться за добычу с чайками, совершающими налеты на сушу; птицы эти величиной с откормленных младенцев (и вдвое горластее), с острыми, как кованые гвозди, клювами. При приближении к Сан-Марко их скрипучие крики слышны повсюду, и мне не раз случалось видеть сенаторов, перепачканных птичьим пометом — чайки на лету избавляются от остатков вчерашней трапезы, освобождая место для сегодняшней.

Один из сенаторов должен сегодня почтить своим присутствием наш дом. Это для него я сейчас покупаю еду к обеду; он питает настоящую страсть к жареной рыбе и к мясу в сочной подливе. Он — жемчужина в нашем венце, эта яркая влиятельная ворона (сенаторы носят темно-красные мантии), знатный, как все они, он происходит из семейства Лореданов, чье родовое древо уходит корнями к девятому веку, как он сам мне неоднократно сообщал. Он — член сената, участвует в большинстве важнейших государственных собраний и до недавних пор входил в закрытый Совет десяти, который в Венеции является чем-то вроде святая святых власти. Все эти почести давят на него тяжким грузом. Поистине, он невероятно напыщен, его нижняя челюсть столь же увесиста, сколь весомы и дела его, однако он — наш главный трофей, ибо обладает высоким положением и большим влиянием, а каждая куртизанка должна иметь в запасе и то и другое (еще и потому, что как государство Венеция тяготеет к чопорности и строгости, и чем лучше ты знаешь ее правителей, тем легче тебе предсказать, какое настроение завладеет ими в скором времени). Он приходит к нам по вторникам и пятницам. Мы предпочитаем принимать его отдельно от других гостей — членам правительства не подобает запанибрата общаться с простыми горожанами. Однако и это правило, наряду со всеми прочими, на практике искажается, как искривляются в своем течении местные каналы, а моей госпоже куда больше нравится веселое общество: «В таком случае он может изводить разговорами других, а я точно не усну от скуки до тех пор, пока не настанет час удалиться с ним в спальню. Ты не представляешь, Бучино, в каких зануд превращает мужчин власть».





Оставив повара пререкаться с торговцами, я пробираюсь через мост и направляюсь к таверне возле немецкого фондако — постоялого двора, — где по утрам жарят рыбу в кляре, такую нежную и свежую, что язык уже не способен отличить сладость от пряности, и где подают разбавленную мальвазию прямо из бочек, привезенных с Кипра (я пристрастился к ней недавно, с возрастом меня все больше тянет на сладкое). Я с самого начала принялся задабривать хозяина денежными подачками, настолько же крупными, насколько мал я сам, и теперь у меня имеется здесь собственный столик недалеко от двери и даже собственная подушечка для сидения, которую я каждый день достаю из-за прилавка. Подкладывая ее на стул, я оказываюсь не ниже прочих мужчин и участвую в обмене свежайшими сплетнями.

Он знал, что последует дальше. К тому все шло. Многие детали указывали на это. Нюансы в поведении противника. Опыт детектива накапливается годами. Сигнал надвигающейся опасности маяком светился на темном фоне грядущего.

Сегодня утром все только и говорят, что о вчерашнем импровизированном сражении на мосту Понте-деи-Пуньи, близ кампо Санта-Маргарита. В этой битве рабочие Арсенала жестокого разгромили рыбаков Николотти. Снова наступает веселая пора, когда вместе с великим праздником Вознесения Венеция отмечает свое ежегодное обручение с морем,[14] а уличные бои на время превращаются во всеобщую забаву. Турок сдержал свое слово и, пока еще жил в нашем городе, иногда покупал места на понтоне, откуда мы с ним наблюдали за боями. Находиться в обществе такого урода, как я, ему было явно приятнее, чем моим соотечественникам-итальянцам. Но год назад он уехал в Константинополь, и я побаивался в одиночку соваться в толпу зрителей.

Я поднимаю взгляд от моих собеседников и в просвете между людьми встречаюсь глазами с человеком, сидящим в нескольких столиках от меня. Это хорошо одетый купец в новой шляпе, в плаще и отлично сшитом бархатном камзоле. Мне мерещится в его чертах что-то знакомое, но я не могу уловить, кого он мне напоминает. Но и он, похоже, знает меня, потому как не отводит от меня взгляда. Клиент моей госпожи? Нет! Память у меня почти безупречна, если речь идет о нашем деле, и я точно знаю, что не принимал от него кошелька, не слышал его стонов в стенах нашего дома. Он встает и осторожно пробирается ко мне через толпу.

Блейк пренебрег обычной показухой с дорогим отелем. Сегодня он направился в притон на южной окраине. Достойная декорация для западни. Роджерс почуял запашок ловушки еще до того, как зашел за Блейком в зал низкопробного кабака. Его подопечный восседал в гордом одиночестве, несмотря на множество шлюшек, мухами обсевших стойку и столики. Он отогнал даже парочку особо активных из них. Все указывало на подготовку к действию. Даже то, как он тянул свое пойло. Пил не чтобы развеселиться, не чтобы забыться, а чтобы подкрепить решимость. Об этом свидетельствовали поза, выражение лица, каждый жест.

— Кажется, мы знакомы.

Голос — вот истинная суть человека. Но, Боже мой, как же он изменился! Завитки возле ушей и круглая шапочка исчезли, подбородок гладко выбрит. Кажется, он даже стал выше. Если не знать о его прошлом, можно принять его за торговца из Испании или Греции, ведь в Венеции большая община греков, поговаривают даже, что скоро они откроют здесь собственную церковь. Впрочем, куда ходит молиться этот человек, можно лишь гадать, пусть теперь он — вылитый христианин, я — то знаю, что он — еврей.

Роджерс разместился неподалеку, вертя перед собой кружку пива, и даже чуть пригубив, но не пустив далее десен. На случай, если к пиву что-нибудь подмешали. Пистолет при нем, но лишь по привычке. Он всегда при оружии. Использовать пистолет сейчас, даже для самозащиты, Роджерс не собирался. Иначе это поставит под вопрос его доминирующее положение в отношениях с Блейком. Оно не должно зависеть от оружия, ибо господство оружия ограничено временем, когда ты держишь палец на спусковом крючке. Нет, его власть над Блейком должна приобрести долговременный характер.

— Вы ведь синьор Теодольди, верно? — Да, еврей, который по прошествии стольких лет все еще помнит мое имя. А почему бы и нет? Ведь он не раз видел, как я ставлю подпись на долговых обязательствах в той темной лавочке в гетто, где я закладывал наши драгоценности… вечность назад.

Какой-то грузный мужчина, стоящий поблизости от нас, фыркает, но я не обращаю на него внимания.

Так, Блейк готов. Залился смелостью по горло. Встал и решительно направился к выходу. Геройская походка, ничего не скажешь. Приглашение на прогулку, в конце которой смерть.

— Да, это я.

— Поначалу я не был уверен. Вы изменились.

И вся обстановка в зале усиливает значимость момента. Статисты устремили внимание на главных действующих лиц. Даже не взгляды. Никто не смотрит ни на Роджерса, ни на Блейка. Но и без взглядов все ясно.

— Не так разительно, как вы, — говорю я прямо.

— А! Вы правы. Мне нужно было сразу представиться. — Он усаживается и протягивает мне руку. — Меня зовут Лелио да Модена. Это имя я взял в честь своего родного города. — Он колеблется. — А раньше меня звали Хаим Колон.

Роджерс спокоен, даже расслаблен. В этом залог успеха, иначе нельзя. Блейк уже у двери. Роджерс медленно поднимается. Бросает на столик деньги за пиво. Вынимает сигару.

Грузный мужчина склоняется над нашим столом и громко хохочет, а потом злобно бранится, понося грубую порочность уродства. Несколько человек оборачивается. От мужлана несет пивом и, главное, бедностью, которая куда как плохо смотрится на фоне наших искусно скроенных нарядов из дорогой ткани. Видя, что его насмешки не находят ни у кого отклика, он с ворчаньем исчезает в толпе. Нам обоим приходилось сносить и худшее на своем веку, и то, что не этот грубиян, а мы остаемся сидеть за столом, лишь подтверждает наше преимущество.

— Так значит, вы обратились? — спрашиваю я, и он, должно быть, различает удивление в моем голосе.

— Да, я обратился. — Его голос звучит твердо и выразительно. — Я покинул гетто три года назад. Я крестился, и теперь я христианин.

Блейк выходит, дверь за ним закрывается. Очередь Роджерса. Присутствующие замерли. Пацан-посыльный, безвкусно разряженная барменша, официант, шлюхи, посетители — сонное царство, зачарованное надвигающимся убийством.

— И похоже, весьма преуспевающий христианин.

— Мне повезло. — Он улыбается, и эта улыбка как-то не очень ему идет. У него всегда был вид слишком серьезного человека, и перемена веры не сделала его более легкомысленным. — Я сумел найти применение своему опыту резчика и продавца драгоценных камней — и стал купцом. Но и вы, вы тоже, я вижу, поживаете неплохо.

Пальцы пианиста ласкают клавиатуру, барабанщик поигрывает палочками, трубач коснулся губами мундштука. Тоже, архангел Гавриил.

— Да, очень неплохо, — отвечаю я.

— Это благодаря вашей госпоже?

Роджерс вышел. Блейк недалеко, показывает путь. Ускорил шаг, как только заметил Роджерса, точнее, как только убедился, что Роджерс его заметил. Направился к какому-то сооружению, по виду гаражу. Значит, в гараже. И в мешок. А мешок с грузом — в озеро. В «Мич».

— Да, благодаря госпоже. — И теперь, мне кажется, нам обоим приходят на ум некие картинки из некоей книги, которая так испугала еврея-ростовщика, что он не решился даже поговорить с ее владельцем, но которая, возможно, оказалась бы более приемлемой для светского купца-христианина.

Откуда-то из-за прилавка доносится звук гонга.

Роджерс повернул вслед за Блейкам. Свет горит, добро пожаловать. Никаких сторожей, никто не встревает, дело серьезное. Ворота открыты, видны автомобили, видно, как Блейк дошел до задней стены и замер. Повернулся навстречу Роджерсу.

— Ах, мне пора, — спохватывается мой собеседник. — Внутри слишком шумно, чтобы услышать утреннюю Марангону, и здесь повторяют удар колокола, чтобы весь город был готов к работе. — У меня скоро встреча в Арсенале. О, это поистине подарок небес, что я нашел вас. Я все время надеялся вас когда-нибудь повстречать.

— Правда? — И тут я снова вижу ярость и страх на его лице в тот миг, когда он захлопывал дверь у меня перед носом. — Я-то думал, вы были рады избавиться от меня.

Роджерс шагает к гаражу. Если издали, то есть шанс безвременной кончины. Но издали можно промазать. Вошел внутрь.

— А… Тогда… Это было так давно. Я был… — Он явно смутился. — Знаете, я вынужден просить прощения, мне и в самом деле уже пора. Но я бы хотел… Понимаете… если…

— Мы живем в Каза-Тревелли близ Сан-Панталона. Это дом Фьямметты Бьянкини. В округе его все знают. Я там почти каждый день после полудня и по вечерам.

И сразу грянула музыкальная какофония из кабака. Звуковое прикрытие.

— Благодарю. — Он уже поднялся и жмет мне руку. — Через несколько дней я покидаю Венецию. Еду в Индию. Но если удастся, то непременно наведаюсь к вам до отъезда.

— Будем вам рады. — Я пожимаю плечами. Почему бы нет? Мы обслуживаем всех желающих. Ну, вернее, всех, кроме евреев. Однако, насколько мне известно, в Венеции не существует законов, которые запрещали бы куртизанке услаждать новообращенного, лишь бы у него было достаточно денег. Впрочем, глядя ему вслед, я почему-то ощущаю разочарование из-за того, что он, именно он, так сильно переменился.

Роджерс задвинул гофрированные ворота, оставшись наедине со своим убийцей.



Эта нежданная встреча может стать поводом для хорошего рассказа, и ко времени возвращения домой я уже отточил его в уме. Но мое громогласное удивление тонет в суматохе, царящей около нашего дома. На ближайшем мосту толпа глазеет на то, как дюжина рабочих на большой барже скатывает веревки и куски ткани, а сверху, с нашего пьяно-нобиле, доносится шум голосов и смех.

— Значит, такой у тебя театр, Блейк?

Я быстро поднимаюсь по лестнице (богатый дом может позволить себе более низкие ступеньки, приспособленные для коротеньких ног) и на углу сталкиваюсь с Корягой, которая спускается вниз. Ее слух, как всегда, оказывается острее моего зрения, и она сразу хватается за перила, чтобы не упасть. Она удерживается на ногах, но открытая кошелка выпадает у нее из руки, и флакон толстого стекла выскакивает и ударяется о нижнюю ступеньку.

— Ах, простите! Я вам не сделал больно?

Детектив идет дальше, прямо на дуло глядящего на него револьвера. На лице Блейка отражается уже даже не ненависть, а какое-то неописуемое маниакальное чувство.

— Нет. Нет… Все в порядке.

Я подбираю флакон и протягиваю ей:

Роджерс остановился примерно в трех ярдах и небрежно оперся о капот автомобиля.

— Вот…

Ее рука заранее вытянута. Я мог бы спросить ее, откуда она знает, что флакон уже у меня, но, скорее всего, я услышу что-нибудь о звуке стекла (разбившегося или нет) или о том, что человек поворачивается по-разному в зависимости от того, держит ли в руке баночку, или рука у него пустая. Сегодня не четверг, и я не ожидал увидеть ее здесь, однако в доме, где много челяди, хватает недугов, а умная куртизанка следит не только за собственным здоровьем, но и за здоровьем прислуги. Я же чаще всего слишком занят, чтобы наши пути пересекались, а когда мы все-таки встречаемся, то разговариваем друг с другом любезно, так что человек посторонний мог бы легко принять нас за друзей и ошибся бы. На деле же где-то там, в глубине души, шрамы, от ран, нанесенных ей когда-то моими подозрениями, и память о том, как она мне отплатила, сохранились и по сей день, и мы против воли относимся друг к другу настороженно. Порой мне кажется, что, прояви я желание, сложившееся положение можно было бы исправить. Я далеко не чурбан неотесанный, и за последние несколько лет мне удалось очаровать и влюбить в себя нескольких женщин. Они были, конечно, несравнимо привлекательнее Коряги, правда, гораздо глупее ее, и я немного опасаюсь, как бы она, пусть даже с невидящими глазами, не раскусила меня.

— Ну?

— Что случилось? Что там за переполох наверху?

— Доставили подарок. Не могу сказать, какой именно, лучше сами поглядите.

Я вижу его в тот же миг, как переступаю порог портего. Ибо всякий, кто наделен глазами, сразу обратит на него внимание. Оно приставлено к стене — огромное, в человеческий рост, посеребренное зеркало. Оно больше любого зеркала, что я видел в жизни, и сверкает миллионами искр; в нем отражается обширное пространство комнаты и свет, проникающий внутрь через лоджию, напротив которой оно расположено. Полюбоваться на него собрались все домочадцы: здесь и моя госпожа, и Габриэлла, и Марчелло, а чуть поодаль наблюдает за всеобщим весельем наш клиент — торговец стеклянными изделиями Веспасиано Альберини.

На лице Блейка промелькнула неуверенность. А Роджерс, как ни в чем не бывало, продолжал:

— О, Бучино! Ты только погляди! Погляди, что нам привез мессер Альберини! — Ее лицо сияет почти так же ярко, как само зеркало. — Ах, ты бы видел! Его привезли на барже с Мурано, и понадобилось восемь человек, чтобы поднять его сюда с помощью лебедки. Всякий раз, как лебедку стопорило, у меня сердце замирало, так я боялась, что зеркало разобьется. Но мессер все продумал. — Тут она подходит к нему и крепко сжимает его руку, а он смеется, видя ее воодушевление, потому что благодарность всегда превращает ее в счастливого ребенка. — Жаль, что Коряга ушла так быстро. Ах! Ну, скажи, разве ты видел когда-нибудь вещь более чудесную, а?

— Валяй, умник. Мне все равно, лишь бы тебя достать. Давай, не тяни, на этот раз Северном не прикроешься.

Ничего чудеснее я и вправду не видел, и уже завтра весть о том, что это чудо появилось в нашем доме, разлетится по всему городу благодаря зрелищу, сопровождавшему его прибытие. Альберини — один из наших лучших клиентов. Это внушительный на вид и обстоятельный в поступках купец, человек, который узнает обо всех новейших достижениях в литье стекла едва ли не прежде, чем сами стеклодувы осознают их важность. По словам моей госпожи, в любви он напорист и свиреп, словно дикий вепрь. Однако протяните ему кусочек стекла — от тончайшего хрусталя до прекрасного орнамента из майолики, — и его руки вмиг становятся нежными и бережными, как у ангела, а в его устах коммерция обретает голос поэзии.

Я помню, когда он у нас ужинал впервые. Тогда он принес моей госпоже изящный хрустальный бокал для вина, украшенный ее именем, которое было выгравировано тончайшей алмазной иглой. «Друзья, потешьте ваши очи этим дивом! — обратился он к гостям, показывая им бокал. — Для сотворенья сей прозрачной пустоты понадобились песок, галька, пепел и огонь жарче адова пекла. В нем и свидетельство славы человека, и урок, преподанный Богом: красота так же совершенна и хрупка, как сама жизнь».

— Тебя никто никогда не найдет, — клюнул Блейк.

И с этими словами он сделал вид, что роняет бокал, а когда все присутствующие в ужасе ахнули, он усмехнулся и поднес его к свету, точно потир для причастия. Я не меньше полудюжины раз наблюдал, как Альберини проделывает это перед собраниями разных гостей, и мне по душе и его театральность, и его умение показывать товар. Порой я даже представляю себе, что, будь я священником, я бы скупал все неудачные изделия стеклодувов и каждое воскресенье ронял бы их с кафедры, дабы внушить своей пастве страх перед смертью. Не удивительно, что он сколотил большое состояние — на свете немного людей, которые умеют вместе со стеклом продавать философию, не забывая при этом наливать в свои бокалы лучшее вино. К счастью для нас, последние несколько лет тело моей госпожи вызывает в нем страстное желание видеть, как оно отражается в его зеркалах. Ведь стекольное дело не только пробуждает в людях скромность, но и играет на их тщеславии.

— Меня даже искать не будут. А вот тебя долго искать не придется. — Он повернул руки ладонями к Блейку. — Я без оружия, не бойся.

— Тебе нравится, Бучино? — спрашивает Альберини, и его круглое лицо расплывается в широкой улыбке.

— Как всегда, мессер, вы дарите нам чудеса.

— Я плачу красотой за красоту. Справедливый обмен.

Неуверенность вернулась. На этот раз Блейк утонул в ней, она вымыла из него весь крахмал, он обмяк, опустил пистолет.

— Ну, подойди же ближе, Бучино, и ты увидишь в нем свое отражение. — И моя госпожа манит меня. — Давай же! Это самое изумительное зрелище! Подвинься, Габриэлла, дай Бучино пройти.

Я подхожу к зеркалу и становлюсь рядом с Фьямметтой.

— Так… тебя подставили. Да, слишком уж ты открытый… Надо было мне сразу сообразить.

Она права, зрелище изумительное. Утреннее солнце щедро заливает нас светом, и вот мы стоим в полной красе: высокая стройная красавица с пышной гривой золотых волос и уродливый гном-коротышка, чья огромная голова едва доходит ей до груди. У меня невольно перехватывает дыхание. Наверное, я недостаточно подготовился к тому, что увижу. Видит Бог, я старался, как мог. Моя одежда сшита дорогим портным точно на меня, ее качество буквально просвечивает сквозь саму ткань, а борода моя (отнюдь не жалкая, как некогда уверял Аретино) аккуратно причесана и надушена мускусом и цитрусом, так же пахнут и мои лайковые перчатки. И все же в зеркале я сам себя пугаюсь. Просто все дело в том, что мысленно я представляю себя не настолько маленьким и безобразным, каков я в действительности, а потому мое отражение в любой поверхности, не говоря уж о таком огромном и безупречном зеркале, всегда застает меня врасплох.

— Ну, только не хмурься так, Бучино, и твое лицо сразу станет гораздо милее. — Фьямметта тычет пальцем мне в бок. — Ну, скажи, разве не чудо?

Голова гангстера пошла кругом. Он привалился к стене. Сначала не мог стряхнуть с хвоста этого преследователя и истязателя. Теперь выяснилось, что не может его убить.

— Чудо, — соглашаюсь я, старясь придать лицу подобающее выражение.

— Ах, что же это? Погляди-ка, как этот стежок у меня на юбке топорщится влево. Я так и думала, что это платье внизу слишком объемно, а он уверял, что мне так кажется оттого, что я нагибаюсь, чтобы его рассмотреть. Боже мой, это изобретение принесет вам новое состояние, мессер! Во-первых, наша комната теперь кажется огромной, словно дворец, а во-вторых, такие зеркала произведут переворот в портновском искусстве! Мы завтра же уволим нашего портного, слышишь, Бучино?

Роджерс оперся на капот обеими руками, внимательно глядя на противника. Он сохраняет преимущество.

— Мне кажется, для начала нам следует с ним расплатиться.

И мы все заливаемся смехом.

Ворота распахнулись, влетел один из кабацких быков.

— Что ж, — произносит наш благодетель. — Я должен вас покинуть. У баржи еще одна доставка.

— Ах, мессер, неужели так скоро? — И Фьямметта очаровательно надувает губки. — Обещаю вам, что, когда вы придете в следующий раз, мы накроем стол вот здесь, прямо перед зеркалом, чтобы, пируя, видеть самих себя. Дайте слово, что это будет скоро.

Ее воодушевление заставляет купца задуматься.

— Ну… если я успею завершить дела на складе, то, может быть, успею вернуться даже сегодня вечером.

— Готово, Донни, можно паковать? Мы…

Фьямметта бросает на меня молниеносный взгляд: оба мы знаем, что сегодня пятница, а по пятницам ее навещает старик из стаи правящего воронья.

— Прошу прощения, мессер, но сегодняшний вечер у нас уже занят, — вмешиваюсь я, беря вину на себя. — Но… если что-то вдруг переменится, то я немедленно пришлю к вам весточку.

Роджерс слегка повернул голову и одарил пришельца небрежным взглядом. Тот мигом оценил ситуацию по-своему.

Как только он ушел, она вновь придирчиво разглядывает себя в зеркале. Я начинаю рассказывать про еврея, но она слушает вполуха, потому что, изучая собственное отражение, она еще и перебирает в уме предстоящие дневные дела.

— Да… в самом деле… Но лучше расскажи мне попозже: я уже собиралась, когда пришел Альберини, а уже через час я должна быть в мастерской Тициана. Ты сам знаешь, как он ворчит, если я опаздываю, а освещение уже не то… Габриэлла! Вели Марчелло готовить лодку. Я спущусь, как только переоденусь. — Фьямметта снова оборачивается ко мне. — Почему бы тебе не составить мне компанию, Бучино? Он обещал, что это будет последний сеанс. Может быть, сегодня он позволит тебе взглянуть на картину.

— Испугался? Давай я его…

От радости она стала почти взбалмошной. Это и к лучшему, потому что в последние недели она держалась со мной несколько рассеянно и даже сердито, но, как и большинство женщин, моя госпожа живет под влиянием луны, и с годами я понял, что лучше просто не обращать внимания на то, что невозможно растолковать. Разбираться в происхождении и движении подобных флюидов — дело Коряги, а не мое.

Блейк взвизгнул так, будто пуля готовилась для него. Он прыгнул вперед, заслонив Роджерса.

Я качаю головой:

— Мне некогда. У меня еще счета не готовы.

— Стой! Не дергайся! Они специально подсунули его, чтобы взять меня. Видишь, как он подставился? Хорошо, я вовремя сообразил. — Блейк навалился на помощника, выпихивая его наружу: — Катись отсюда! Выстрелишь в него — убьешь меня. — Одновременно Блейк отводил пистолет в руке здоровяка к потолку.

Но это не совсем правда. Совершенно очевидно, что отражение в зеркале расстроило меня куда больше, чем я готов признать, и сегодня мне не хочется никому показываться на глаза.

— Знаешь что, Бучино! Ты теперь проводишь столько же времени, уткнувшись в книги, как какой-нибудь ученый! Удивительно, что ты еще не начал публиковать очерки о Венеции, как здесь делает каждый второй. Боже мой, если мне придется высидеть еще один вечер, заполненный беседами о величии венецианского государства и законов, то я непременно усну. Уверяю тебя, на прошлой неделе Лоредан и его гости из правящего воронья ни о чем другом не говорили.

Роджерс наблюдал за сценой с лицом заядлого театрала. А сцена получила дальнейшее развитие. Паника — штука заразительная.

— В таком случае отныне тебе следует устраивать свои званые ужины прямо перед зеркалом. Тогда они будут думать прежде всего о том, что у них перед глазами.



— Дык… А я в него целился… Они и меня пригребут! — завопил вдруг бык, круто развернулся и припустил вон.

19