«Да, хорошо. Это можно назвать страстью, — прокомментировал Бобёр с сомнением, и парень удалился, что-то довольно бормоча себе под нос. — Следующий!»
Он чувствовал это уже дважды. Когда Таш использовала Силу на Нар Шадда, он почувствовал, как что-то происходило вокруг него. Потом, в присутствии Йода, Зак чувствовал спокойное, мерное течение Силы, окружающее мастера Джедая.
– Это значит, чувствовать Силу, - подумал Зак.
Эрик ухватил винтовку за приклад и цевьё и зафиксировал взглядом висящий мешок с сеном, до которого требовалось преодолеть всего-то пять метров по гравиевой площадке. Глупость какая, мелькнуло у него в голове, Пьер совершенно прав. Если бы перед ним был настоящий русский, и всё происходило бы всерьёз и в действительности, то, пожалуй, следовало кричать. Но это чтобы преодолеть собственный страх, а вовсе не для того, чтобы «враг обделался», как считал Бобёр. Кстати, интересно бы заставить Бобра наложить в штаны. А сейчас ему предстояло броситься вперёд как идиоту и колоть мешок, и орать как сумасшедшему… Неужели все очередники перед ним делали это без толики сомнения? И видели там впереди нечто иное, нежели промокший от дождя, изувеченный мешок с сеном?
Вспомнив эти слова, он вновь почувствовал знакомые ощущения. Тепло передалось по его коже, словно к ней кто-то тихо осторожно прикоснулся. Но он знал, что это. Это и была Сила - энергия, которая соединяла воедино все живые существа. Так Джедаи использовали ее, чтобы перемещать вещи или делать что-либо другое. Если Сила объединяла все, то, значит, и могла вести от одного места к другому. Даже к выходу из пещеры.
«Здесь не место для сомнений, сучий потрох! — взревел Бобёр. — Коли-и!»
Прежде, чем Зак понял, что это, он уже шел. Ему больше не надо было вытягивать руки. Он знал, что сейчас он не врежется ни во что. Он шел уверенно, зная путь.
Это стало последней каплей.
Вскоре темнота стала рассеиваться. Зак увидел свет вперед. Он нашел выход из пещеры.
Неожиданно Эрик засмеялся. Никто ничего не понял, а он стоял и смеялся всё громче.
Но прежде, чем смог дойти до него, тяжелая рука схватила его за плечо. Боба Фетт нашел его.
«Коли!» — настаивал Бобёр с нотками неуверенности в голосе.
«Да, да, я сейчас», — ответил Эрик и потрусил в сторону мешка.
Глава 19
Он остановился в каком-нибудь метре от цели. И выкрикнув «Ба-бах!», движением снизу вверх разворотил чучело, так что его содержимое взмыло в воздух.
– Не двигайтесь и не кричите, - приказал наемник.
«И повернуть штык!»
– Вы все еще здесь? - сказал Зак. Так или иначе, он думал, что Боба Фетт исчез навсегда.
«А зачем, учитель? Посмотрите на этот мешок, мертвее не бывает».
– Все еще здесь, - ответил Фетт, - работа не закончена.
«Последним в шеренгу!» — скомандовал Бобёр, и Эрик пошёл и встал в конец своего ряда. Там впереди стоял Пьер. И колебался.
– Но…, - Зак пытался найти слова, - вы видели что-либо? Здесь в пещере. Вы делали что-нибудь?
«Коли!» — крикнул Бобёр.
– Ничего.
«Выполняй приказ командира!» — крикнул один из членов совета откуда-то сзади.
– Я думал, думал, что возможно вы видели видение.
Но Пьер не сдвинулся с места, даже не приготовил винтовку к атаке. Эрик видел его только сзади, но уже понимал, что друг просто-напросто хочет отказаться.
– Ничего, - повторил Фетт, - я только двигался.
«Давай кончай с этим, чтобы мы смогли пойти домой когда-нибудь», — едва ли не взмолился Бобёр, меняя тактику.
Охотник за головами толкнул Зака вперед, на свет. Вместе, они выбрались из пещеры в серый мрак болота. Дети ушли, но Йода и Таш ждали их. Фетт указал, что Зак должен стоять рядом с Таш и Йодом. Он прицелился в них из бластера и прорычал: \"Нет, никаких больше фокусов. Сидеть здесь!\"
«Нет, — сказал Пьер очень чётко. — Это ниже моего достоинства. Я отказываюсь продолжать».
Они сели. Таш и Зак выглядел напуганными. Йода улыбался, как будто бы он не понимал, что может сделать бластер.
Глаза вылезли из орбит на размалёванном чёрной краской лице Бобра. Он широко открыл рот, так что два его передних зуба стали ещё заметнее. В конце концов он пришёл в себя и заявил, что в армии надо подчиняться приказу, так что следует идти в атаку.
– Теперь мы подождем Хула.
«Нет, я ведь уже сказал, — ответил Пьер. — И сейчас ухожу отсюда».
– Я здесь.
Потом он поднял винтовку на плечо и спокойно отправился восвояси. Все остальные стояли молча и смотрели на его удаляющуюся спину.
Голос Хула зазвучал слева. Боба Фетт обернулся и увидел, что Хул стоял там один. Чувствуя ловушку, наемник отошел назад, потому что у его ног землю взрыл выстрел.
«Немедленно вернись, это приказ!» — крикнул Бобёр, но Пьер даже не повернулся.
Фетт присел и трижды выстрелил, разнеся бревно, на котором стоял Хул. Но выстрелы в ответ попали в землю рядом.
Платт, Тру\'еб и другие контрабандисты появились у корней дерева гнарла, сверкая ружьями. Они выстрелили в дерево рядом. Когда осела древесная пыль, все увидели, что Боба Фетт исчез.
Они долго лежали после отбоя и пытались понять, чего, собственно, добились. Сейчас Пьер не мог больше участвовать в сборах отряда самообороны, а без него Эрик не находил в этом ничего привлекательного. Поскольку арест выглядел гораздо лучшим способом использовать время. Но почему он сорвался именно на этом упражнении? Конечно, оно было довольно противным: вгонять штык и при этом орать безоглядно. Случись, например, война — естественно встать на защиту своей страны. Но здесь-то… С этим безумным, разукрашенным тушью Бобром в центре маленького футбольного поля. Весь его вид и повадки создавали впечатление какой-то идиотской репетиции. Но главное — эта очередь из людей, твоих соучеников. Которые не усматривали в действе ничего комичного, странного или нелепого. Издавая крик, они бросались вперёд и били штыком. Именно это прежде всего вызывало тошноту. Неужели к таким упражнениям можно склонить в какой-то иной школе помимо Щернсберга? Кстати, члены Совета всегда орали громче других. Но так ли это, а может, померещилось? Нет, и Эрик, и Пьер не сомневались в правильности своих наблюдений.
– Тактическое отступление, - предположил Зак.
«Поэтому, когда я стоял там, на дожде, в запотевших очках, и колебался, — рассказывал Пьер, — и смотрел на Бобра и чёртов мешок с сеном, мне пришло в голову, что для членов Совета впереди были не чучела, а мы с тобою. Да, значит, поэтому они так и старались».
– Вы в порядке? - спросил Хул, немедленно подходя к Заку и Таш. Он пристально смотрел на Йоду, - если вы им причинили вред, то я…
«Ах, не сходи с ума. Им нравится щеголять силой и само ощущение оружия в руках. Кстати, нельзя отрицать, в этом что-то есть. Но будь перед ними настоящий человек, их крутизну бы как ветром сдуло».
Йода лишь глупо смотрел на него, кудахча подобно глупцу.
«Да, я тоже так подумал. Хотя потом всё это имело отношение и к их вульгарности тоже».
– Вред? Вред? Это вы мне причиняете вред. Мой дом, мой огород. Вы топчите мой дом, уходите, уходите отсюда!
«К чему?»
– Дядя Хул, с нами все хорошо, - сказала Таш.
«Ну… что касается орать о вагине и всё такое».
Платт осматривалась вокруг.
«Да, странно, что учитель математики вроде Бобра может стать таким».
– Тру\'еб, быстро осмотрите периметр. Давайте удостоверимся, что Фетт действительно скрылся.
«Послушай… Нет, ладно, забудь».
Когда контрабандисты отвернулись, Таш прошептала: \"Дядя Хул, у нас есть много, что сказать вам.
«Ну говори».
– Таш, - спросил Зак, - ты все это время провела с Йодой. Он учил тебя быть Джедаем?
«Ах, мне интересно только… ты спал с кем-то когда-нибудь».
– Это существо? - спросил Хул, указывая на Йоду, - Джедай?
Эрик успел подавить желание ответить, как обычно, на подобные вопросы. Но Пьер был его лучшим другом, и тогда не годилось врать как обычно.
Таш посмотрела на мастера Джедая.
«Нет, — сказал он. — В любом случае, никогда по-настоящему. Аты?»
– Я могу сказать ему, Йода?
«Да, один раз, хотя я здорово влюбился тогда. Но потом мне пришлось уехать сюда. И… да, мне кажется, я просто думал о ней всё время, когда Бобёр продолжал в таком духе. И тогда создавалось ощущение… ах, я не могу правильно объяснить. — Он замолчал в темноте, но потом продолжил: — Ты ведь примерно понимаешь, что я имею в виду».
Глаза небольшого существа смягчились.
«Да, — сказал Эрик. — Эту вульгарность и мне было трудно вынести. Но сейчас мы все равно уволены со службы».
– Да.
Зак сглотнул, ожидая услышать, что узнала Таш, что она станет Джедаем. Он задавался вопросом, будут они все еще друзьями после того, как она научилась владеть Силой и будет ли он еще тем самым Заком для нее.
Эрик плавал, конечно, каждый вечер. Но явно остановился в своём развитии. В его возрасте считалось нормальным улучшать своё время, по меньшей мере, на десятую долю секунды каждый месяц. Но он почти топтался на месте, после того как начал учиться в Щернсберге. Трудно оказаться без наставника, который ходит по краю бассейна и комментирует работу рук, фазы головы и плечевого пояса, угол вхождения в воду и точность поворота. Однажды он позвонил в Каппис своему старому тренеру Лоппану и попросил совета. Лоппан сразу же предложил встретиться в какой-нибудь выходной день, конечно, если бы Эрик смог приехать в Стокгольм.
– Он сказал мне, - ответила Таш, - абсолютно ничего.
Лицо Зака было в недоумении.
Да, об Олимпиаде в Риме, наверное, больше не стоило мечтать, но, если тренироваться на приемлемом уровне, удалось бы достаточно быстро скорректировать и улучшить технику даже через полтора года. И главное: Лоппан только что приехал из США и узнал там кое-что новое.
– Что?
– Ничего, - вновь ответила Таш, - мы говорили о Силе лишь немного, а затем он рассказывал мне о Дагоба, о растениях и животных, которые водятся здесь. Он сказал мне, как выжили Дети и чему они должны были научиться. Но он не учил меня, как стать Джедаем.
Во-первых, американцы начали делать упор на силовую тренировку. Раньше всегда считалось, что это мешает пловцу. Он увеличивает свой вес, становится более скованным и неуклюжим от мускулатуры, которая строилась иным путём, чем естественные движения в воде. Но старая теория оказалась совершенно ошибочной. Создана целая программа силовой нагрузки пловцов, и Лоппан пообещал переслать кое-какие зарисовки.
– Но тогда почему? - спросил Зак Йоду, - почему вы попросили меня оставить вас наедине?
Йода осторожно положил руку на Зака.
Во-вторых, Эрик мог бы время от времени плавать с резиновым шлангом. Этот новый фокус тоже появился из США. Вместе связывалось несколько велосипедных камер так, что получалась резиновая верёвка длиной в четыре-пять метров. Один ее конец привязывался к щиколоткам, а другой к стартовой тумбе. И затем требовалось плыть, пока шланг не вытянется на всю длину, работая только руками, и оставаться в таком положении десять секунд каждый раз. Пятнадцать подобных упражнений за тренировку могли хорошо помочь.
– Ты нуждался в шансе. Сделать что-то самостоятельно.
И не следовало впадать в панику от того, что сначала тренинг принесёт скованность и усталость в бассейне, а в результате ухудшение времени. Это нормально. Примерно через два месяца ему предстояло заметить разницу, и тогда, пожалуй, им стоило созвониться снова. Американцы, кстати, просто с ума сходили по этой новой методике и упражнялись как одержимые.
Таш развела руками.
Получилось примерно как сказал Лоппан. Первые три-четыре недели результаты падали. Но потом всё медленно, но верно изменилось. Странно, раньше-то утверждалось, что пловец должен держаться подальше от штанги.
– Он сказал мне, что хотел, чтобы ты вернулся в деревню один. И пережил все это без меня. И без дяди Хула.
– Шаг вперед сделал ты, - сказал Заку Йода, - ты не должен быть лучшим во всем, чтобы преуспеть в некоторых вещах. Это то, что предназначено быть, чтобы быть.
После силовой тренировки вода в бассейне как бы смягчалась, не оказывала сопротивления. Будто ты просто скользишь вперёд по инерции, по крайней мере, весь первый километр. Это было чистое наслажденье гонять туда и обратно по дистанции двадцать пять метров сорок раз. Потом, когда усталость охватывала мышцы, ему казалось порой, что в потоке пузырьков выдыхаемого воздуха, которые кружились у щек и поднимались от ушей, он слышит приходящую откуда-то издалека фортепианную музыку, вероятно Шопена. Он несся по своей дорожке, отмечая при вдохе край бассейна и кого-то то ли проходящего мимо, то ли наблюдающего за ним тайком (он знал, что на него часто поглядывают, считая, что при столь интенсивной тренировке он ничего не видит вокруг себя). Итак, три гребка, вдох налево, вдох направо (это также было новостью, предлагалось дышать попеременно), и снова музыка, и торопливый взгляд на секундную стрелку больших часов, чтобы проверить, не потеряна ли скорость, потом быстрый переворот вверх ногами, рывок и три гребка до вдоха, и снова, и снова, и снова.
– Вы говорите так, словно все, что произошло, было предначертано и запланировано, - сказал Хул.
Это, собственно, не имело смысла. Для настоящей жизни когда-то в будущем (интеллектуальной жизни, как называл её Пьер) не играло никакой роли, ударяет ли сердце только 38 раз в минуту в состоянии покоя, увеличится ли способность потребления кислорода, достигнет ли жизненная ёмкость лёгких 5,5 тысячи кубических сантиметров, укрепится ли плечевой пояс от движения со штангой вверх и вниз за голову настолько, что одежда станет узкой. Пожалуй, это стало просто способом обрести душевный покой, забыть обо всём прочем, по крайней мере, на время. Дать выход тупому нарастающему бешенству, которое пряталось где-то у него в душе. С которым, однако, требовалось справиться и держать подальше. Чтобы не допустить желанной разрядки, которая приведет к непоправимому конфликту с параграфом о неприкосновенности совета. Или это было, пожалуй, не совсем так. Или, по крайней мере, не только так. Потому что каждое одоление бассейна, каждый подъём пахнущей потом штанги с чёрным от грязи рифлёным грифом всё равно являлись как бы подготовкой к неопределённому ближайшему будущему, где, может, и не квадрат, но всё равно что-то подобное не могло не ожидаться.
Йода смотрел на Хула также, как будто бы он был ребенком.
– Сила ведет нас по своим дорожкам.
К тому же плавание подходило как нельзя лучше для того, чтобы подумать вслух, даже поговорить с самим собой. Пофантазировать, например, как он догоняет по соседней дорожке какого-нибудь Левенхойзена, который мелькнул перед глазами и остался далеко позади. Или как он якобы проходит по школьному двору мимо Каксиса, где стоит аристократическая орда и курит дорогие английские трубки, а он отпускает какое-то ехидное замечание. От которого все или смеются, или замолкают обескураженно. Нет, что ни говори, плавание очень годилось для размышлений о пассивной защите, как, впрочем, и о том, чего не следовало избегать и от чего он, кстати, не хотел увиливать.
Зак покачал головой.
– Хорошо, но наша дорожка была в последнее время уж слишком безумной. Мне жаль, что мы не можем найти место где-нибудь, чтобы найти покой, хотя бы на некоторое время.
Пьер в первый раз отказался принять горчичник. За это его, конечно, ждало лишение ближайших выходных. Но он все-таки отказался. С такой же решимостью, как уходил от Бобра при отработке штыкового боя. И Арне из их класса, который всегда изображал из себя обезьяну и разыгрывал комическое представление в случае неприятного приказа или горчичника, тоже отказался однажды, когда вопрос встал ребром и ему предстояло получить удар-на-один-шов.
– Йода, - нерешительно спросила Таш, - можем ли мы… можем ли мы остаться здесь? Я хочу учиться. Можете ли вы научить меня стать Джедаем?
Мастер Джедай замер на мгновение, словно слушая что-то отдаленное, видя сквозь непроглядную крону деревьев небо и звезды.
Сейчас их, выходит, стало трое — отказников. И если бы ещё три-четыре парня составили им компанию, система, возможно, дала бы трещину. Хотя закон ими не нарушался. Любой и каждый имел право отказаться от горчичника. Это не запрещалось, не считалось серьезным проступком. Объявлялись, конечно, штрафные работы. Но и только. А если бы удалось вообще отменить горчичники за счёт достаточно большого количества отказников? Тогда можно было направить следующую атаку против приказов бегать по чужим делам, застилать кровати, чистить обувь для четырёхклассников. Для начала можно бы просто посмеиваться над членами совета, поддразнивать их, переходя постепенно на издевку. И, заручась поддержкой всех или почти всех реалистов, подорвать право старшеклассников на любые физические репрессии.
– Это не моя судьба. Другой ученик прибыть должен вскоре. Его я должен дождаться.
Поворот, три гребка и вдох. Последний километр принёс с собой усталость, из-за которой мысли пошли по кругу.
– Но буду ли я когда-либо учиться? - в отчаянии спросила Таш.
– Пока жив Император - нет, - ответил Йода, - но будущее трудно увидеть. Оно в постоянном движении. Для вас время уходить и идти вместе, вам обоим.
Или стоило поверить рассудительному Пьеру, его малопонятным аргументам о Ганди, интеллектуальном противостоянии и т. п.? Его тезису, что в данных конкретных условиях активное сопротивление не имеет смысла. И зачем бодаться с идиотской системой, если всё равно не пробудешь здесь более полутора лет, а потом до 60, а может, и дальше жить настоящей жизнью, где нет Щернсберга и папаши. Где всё как в университете или субботних английских кинокомедиях, где элегантные шутники шествуют по академическим дворам среди увитых плющом арок и роняют иронические комментарии о глупости и жестокости. Может, наплевать на всё и сосредоточиться на геометрии и физике?
– Нам обоим? - спросила Таш.
Идеальный поворот, три гребка и вдох. Финиш приближался.
– Обоим? - повторил Зак.
Но элегантные шутники в чёрных квадратных шапках и такого же цвета мантиях не учились в Щернсберге, их не ждали впереди полтора года плена, они были свободны от совета и всего такого и жили в своём собственном мире, где соседствовали справедливость и юмор. А значит, не следовало сравнивать себя с ними. Хотя они, возможно, тоже сопротивлялись бы давлению. Как всякий свободный человек.
– Сила объединяет вас. Вместе расти вы будете. Дорога, выбранная вами, темна, - Йода посмотрел на Зака, - но вспомни пещеру. Даже в полной темноте, Сила всегда будет с вами.
Да-да. Человек обязан сопротивляться.
Эпилог
У Пьера нашлось бы множество слов, чтобы доказать обратное. И пусть его аргументы выглядели непробиваемо. Он все-таки ошибался, настаивая, что Алжир сможет обрести свободу, следуя учению Ганди. Пьер, который знал французский, сам прочитал и пересказал Эрику предисловие Сартра к одной книге, где толковалось о жестокости колонизаторов. Бороться с пытками ненасильственным путем? С помощью юмора, что ли?
Корабль наемника выбрал другую орбиту, но сканеры, как и в прошлый раз не дали желаемого результата. На планете было слишком много форм жизни и различить что было нужно не представлялось возможным.
Последние пять метров, и ладони на кафеле.
Он решил, что сама планета является не подходящим местом. Болото было слишком зыбким, почва ненадежна, чтобы найти Хула и двух детей. Он подождет, пока они не попытаются стартовать. И тогда он взорвет их двигатели, а потом использует притягивающий луч, чтобы отбуксировать их корабль на ближайшую имперскую заставу.
Он лежал какое-то время, держась за нейлоновый канат с пробковыми поплавками, отделявший его тренировочную дорожку от остального бассейна. Усталость растеклась по всему телу, и светильники на потолке представали в окружении мерцающих радуг. И всё виделось как в тумане, а сердце, казалось, бьется где-то ниже живота.
Запищал сигнал комлинка. Запрос пришел по частоте, которая была известна очень немногим. Фетт щелкнул тумблером.
На чём он закончил? Где-то на французском писателе? Нет, на том, что человек должен сопротивляться. Просто-напросто должен, потому что это правильно. Что касается квадрата, его, кстати, тоже требовалось упразднить. Или оставить, если бы… если бы…
Из динамика раздался голос Дарта Вейдера.
Нет, он слишком устал. Мысли начали путаться.
– Прервите свою миссию. У меня для вас есть новое задание.
Он откинул голову назад в воду привычным движением, чтобы собрать волосы сзади на затылке, прежде чем взялся руками за край бассейна и выбрался наверх. Ноги словно онемели да и отяжелели, когда он шёл в баню. Давала о себе знать новая методика из США. Там, в жаре, когда он сидел и растирал мышцы бёдер, чтобы убрать ощущение тяжести и одеревенелости, способность думать медленно вернулась к нему, как пузырьки воздуха, пробивающие себе дорогу к поверхности.
– Работа еще не закончена, - ответил Фетт.
Итак, Пьер начал отказываться, Арне тоже. Надо дождаться следующего кандидата на удар-на-один-шов и предложить ему присоединиться.
– Это не важно, - сказал Темный Лорд, - уверен, что вы найдете новую задачу более интересной. Я хочу, чтобы вы разыскали корабль под названием \"Тысячелетний Сокол\".
Подходящий случай представился почти сразу же.
Под шлемом Боба Фетт улыбнулся широкой жесткой улыбкой. Он знал этот корабль, как знал и его пилота.
– Уже в пути к вам.
Худшего из старших по столу звали Отто Силверхиелм. Он происходил из дворян, учился в третьем классе гимназии и не являлся членом совета. Этот раздавал горчичники почти за каждым ужином, и ему явно нравилось сие занятие. Он использовал малейший проступок, чтобы пофилософствовать о непристойном поведении за столом, а потом подзывал к себе очередного «нарушителя правил», замахивался вроде как изо всех сил, несчастный школяр, естественно, съеживался, ожидая болезненного удара, но Отто умело останавливался в паре сантиметров от критической точки. И все безудержно смеялись. Номер мог повторяться два-три раза, прежде чем следовал удар по-настоящему. Но хуже всего было попадаться ему под пробку графинчика, то есть под удар-на-один-шов.
Фетт выключил микрофон и задумался. Он сомневался, рассказывать ли Вейдеру об этой странной планете, о том, что он обнаружил, о тех трех беглецах, которых почти поймал. Но он бы никогда не упомянул про то странное маленькое существо, которое встретил.
Эрик наблюдал это представление раз за разом, потому что сидел за соседним столом.
Если рассказать обо всем Вейдеру, то Темный Лорд мог бы послать другого наемника, чтобы найти этих трех беглецов. И тогда Фетт потерял бы награду, а заодно и удовольствие от работы.
Кандидатом сейчас оказался достаточно крепкий парень, один из лучших футболистов реальной школы, чей уровень позволял ему рассчитывать, по меньшей мере, на место в запасе школьной команды.
Он отключил комлинк и установил курс на место пребывания Имперского Флота.
Силверхиелм наклонил его голову и для начала потеребил волосы, чтобы найти место, откуда рос чуб. Это считалось практичным, чтобы сестра могла легче зашить рану (возможно, ей самой и принадлежало данное «открытие»).
Когда корабль Бобы Фетта исчез в гиперпространстве, с планеты Дагоба в космос поднялся корабль контрабандистов.
В кабине, Плат устанавливала курс на систему Слуис.
Сперва Силверхиелм промахнулся (как немедленно объяснил сам), потому что жертва не стояла спокойно. Дырка, по его мнению, получилась некачественная. И мероприятие предстояло продолжить.
– Вы сможете продолжить свой путь по галактике оттуда.
Жертва почти отказалась. Эрик даже уловил соответствующее движение. Но вопреки всему парень снова наклонил голову и безропотно принял удар, на этот раз оказавшийся настолько сильным, что бедняга со стоном опустился на колени. Но не заплакал. И выглядел очень злым, когда пошёл на своё место и, ощупав рукой голову, увидел кровь. Его стоило попытаться уговорить.
– Спасибо, - ответил Хул.
Парня звали Йохан, и он носил самую обычную фамилию. Его отец занимался политикой и чуть ли не сидел в правительстве, из-за чего мальца часто дразнили социал-демократом, да и сам он никогда во всеуслышание не отрекался от симпатий к этой партии.
– Но что я должен сделать с Детьми? - спросила Платт.
Провожая Йохана С. к медсестре, Эрик перешёл прямо к делу. Их, отказников, уже три человека. Стоило Йохану присоединиться, и стало бы четверо, что уже заметно на общем фоне. Со временем нас поддержат и остальные. И таким образом битва будет выиграна.
После того, как Йода оставил их, Заку, Таш и Хулу потребовалось время, чтобы собрать всех оставшихся в живых скелетных существ. Потребовалось и немало убеждений их, но вскоре, они собрали всех Детей на борту корабля Платта.
Йохан С. встал под их знамёна без толики сомнения. Он даже горячо поддержал саму идею и объяснил, что её надо пропагандировать совершенно открыто во время трапезы. Но для большей эффективности следовало привлечь на свою сторону профсоюз. С его поддержкой победа окажется в кармане.
– Мы найдем для них дом, - сказал Хул, - хотя я не уверен, что знаю где именно.
Платт заколебалась, а затем сказала:
Эрик скептически относился к профсоюзу. Эти соглашатели во всем поддерживали совет, который, кстати говоря, и назначал их руководство. Так что стоило задаться вопросом: на чьей стороне окажутся полномочные представители реальной школы. Сам Эрик знал только одного из них — Ястреба из своего собственного класса. Увы, не подарок. Его хватило бы лишь на то, чтобы ударить себя несколько раз стеком по голенищу сапога и сказать что-нибудь вроде: «Здесь не следует спешить», «Это дело требуется обсудить». В лучшем случае: «Надо изучить ситуацию». Вряд ли остальная верхушка сильно от него отличалась. Все это были кандидаты в будущий совет. И никак иначе. Потому и не получали горчичников, почти всегда избегали необходимости оказывать услуги четырёхклассникам. Может, все-таки, думал Эрик, просто наплевать на сервилистов и попытаться набрать себе других союзников? Если бы каждому из четверки удалось убедить хотя бы еще по одному, их стало бы восемь, и тогда система начала бы трещать по швам. Восемь парней, осуждённых, скажем, к аресту на пять суббот-воскресений каждый, это составило бы 40 выходных. Тогда совет столкнулся бы с нелёгкой задачей выделения дежурных для слежки. А если бы удалось заполучить к себе ещё восьмерых, всё стало бы ясно. Или?
– Могу предложить некоторые связи, которые помогут вам. Я работаю на Альянс повстанцев. А они знают места для таких случаев.
Но Йохан С. придерживался мнения, что надо идти через профсоюз.
– Может, у них найдется и удобное место и для нас тоже, - спросила Таш.
«Мы поговорим с ними, — сказал он. — Они ведь должны защищать наши интересы, для этого и существуют».
– Я сведу вас в контакт с нужными людьми, если хотите, - предложила Платт, - но восстание - это точно не звездный круиз отдыха.
Два дня спустя заседал профсоюз, и Эрик пошёл туда вместе с Йоханом С., у которого на шве среди волос белел кусок пластыря. Раненый и попытался первым вступить в переговоры.
Хул посмотрел на них.
– Я устал скрываться от Империи. Может быть, пришло время прекратить наше бегство.
Он втолковывал: горчичники несовместимы с демократией. Нигде в обществе не увидишь, чтобы люди на руководящих постах безнаказанно били других по голове. За пределами Щернсберга это рассматривалось бы как нарушение государственных законов. И уголовный кодекс именовал данное деяние «Нанесение телесных повреждений».
Зак посмотрел в иллюминатор в космос. Перед ними, казалось, была целая галактика. В ней было темно и опасно, там таились многие опасности. Но в ней было также много и звезд, ярко полыхающих в темноте.
Хватило бы решительного «нет» профсоюза, чтобы явлению положить конец. Это ведь не требовало пересмотра всей системы дружеского воспитания. Что же касается прочих школьных традиций, то многие их них уходили корнями в «Коричневое время» и, следовательно, подлежали ликвидации. Если профсоюз действительно представляет интересы реальной школы перед советом, то он просто обязан поставить вопрос о горчичниках. Или, по крайней мере, выслушать, что скажет совет, и поискать хотя бы какое-то компромиссное решение.
– Хорошо, - сказал он, - пошли в путь, вперед.
Парни из профсоюза заёрзали на своих местах. Судя по всему, перспектива выступать против совета не доставила им никакого удовольствия. Рассуждали примерно как Ястреб. На троих были форменные пиджаки, какие надеваются на заседание совета. Да и собрались в классной комнате номер шесть, правда, мебель стояла как на обычных учебных занятиях.
«М-да, — сформировалась, наконец, их реакция. — Когда слушаешь социал-демократа, надо держать ухо востро. Здесь ведь протаскивается типичная социал-демократическая идея, не так ли?»
И далее. Конечно, в любом случае задача профсоюза — отстаивать интересы реальной школы перед советом. Но здесь прозвучало обвинение, что в совете якобы творится беззаконие. И поскольку Йохан С. неоднократно валял дурака за столом, он вполне заслужил свой горчичник. Но ведь и другие получали в аналогичной ситуации, так что здесь царило полное равенство. А значит, и соответствие принципам демократии. И, кроме того, дело-то касалось правил, неподвластных профсоюзу. Да ещё старых красивых традиций, которые не годилось менять в спешке. Кстати, в Щернсберге все находятся в равном положении, поскольку рано или поздно реалисты становятся гимназистами и постепенно обретают соответствующие статусу права. И вдобавок желание некоторых отказаться от горчичников выглядит не по-товарищески. Кто-то, значит, должен принимать, а кто-то не должен? Это нанесло бы ущерб товарищескому духу и привело бы к особому положению для отдельных лиц — маленькой недемократической элите для самих себя.
«Горчичниковая элита, — сказал Ястреб, когда он в первый раз открыл рот. — Вы просто-напросто пытаетесь остаться в стороне от дружеского воспитания и создать свою горчичниковую элиту. Вы ведь только маленькая группа…»
«Чёртовы реакционеры», — сказал Йохан С.
«Здесь иное, я полагаю, — сказал Ястреб. — Социал-демократические манеры, вот о чём речь. На такое мы никогда не подпишемся, поцелуй меня в задницу».
На том обсуждение вопроса закончилось.
Месть настигла Йохана С. уже на следующий день, и, вне всякого сомнения, профсоюз приложил к этому руку.