— Шоу! — вскричал скваттер.

— Да, ваш младший сын; если я не ошибаюсь, его, кажется, так зовут.

— Да, продолжайте.

— Он сказал нам, что вы поручили ему увести с собой пленницу.

— Он?

— Да…

— Что же вы сделали? — перебил рассказчика скваттер.

— Что же мы могли тут сделать?

— Э! By God! Вы не имели права отдавать ему девушку.

— Caspita! Да неужели вы думаете, что мы так-таки и отпустили ее? — все тем же спокойным тоном отвечал монах.

— Ну, — спросил скваттер, обманутый этой кажущейся откровенностью и правдивостью, — чем же кончилось?

— Кончилось это неожиданным вмешательством новой личности, с которой мы не смели спорить, и которая в этом деле встала на сторону вашего сына.

— Кто же это такой? Кто осмелился…

— Э! — перебил Красного Кедра монах. — Это был священник, который и вас заставлял не раз уступать ему дорогу…

— Меня?!

— Да.

— Вы, кажется, начинаете смеяться надо мной, сеньор падре, — вскричал рассерженный скваттер.

— И не думаю даже. Я не уступил бы ни за что никому другому, но тут я ничего не мог поделать… Отец Серафим выше меня по сану, и я должен повиноваться ему.

— Отец Серафим! — повторил скваттер, нахмурившись. — А! Так он не умер?

— Да, — отвечал, иронически улыбаясь, монах. — И как это странно, Красный Кедр: оказывается, что все убитые вами изволят себе преблагополучно здравствовать.

— Довольно! — крикнул скваттер, рассерженный этим намеком. — Если я и не всегда убиваю сразу, зато я, по крайней мере, знаю, как добиться своего… Где же теперь донна Клара?

— В доме, который находится неподалеку отсюда, — отвечал Натан.

— Ты видел ее? — спросил скваттер.

— Нет, но я шел по следам дона Пабло и французского миссионера до самого дома, куда они вошли… Я уверен, что девушка спрятана именно там.

На лице старого бандита мелькнула мрачная улыбка.

— Хорошо, — проговорил он, — раз птичка в гнезде, мы сумеем найти ее. Который час?

— Три часа утра, — отвечал Андреc Гарот, — скоро станет светать.

— В таком случае, надо спешить… Идите все за мной. — А затем он спросил: — А куда же девался Шоу? Неужели никто из вас не знает этого?

— Вы найдете его, по всей вероятности, у дверей того дома, где теперь донна Клара, — глухим голосом отвечал Натан.

— Это еще что такое? Неужели мой сын перешел на сторону моих врагов?

— Вероятно, потому что он согласился по их просьбе похитить вашу пленницу.

— О! Если только это правда, я убью его! — скрежеща зубами, произнес скваттер, и лицо его при этом имело такое выражение, что, глядя на него, становилось страшно.

Натан сделал два шага вперед, вытащил нож из-за голенища и, показывая его отцу, сказал:

— Он уже наказан. Шоу хотел убить меня, а вместо этого я убил его.

Скваттер провел своей мускулистой рукой по покрытому холодным потом лбу, и вздох, подобный рычанию зверя, вырвался из его стесненной груди.

— Он был самым младшим, — проговорил он разбитым от волнения голосом, несмотря на все свое усилие казаться хладнокровным, — он виноват и заслуживал смерть, но родному брату не следовало убивать его.

— Отец! — пробормотал Натан.

— Молчи! — крикнул на него Красный Кедр. — Что сделано, то сделано… Плохо придется теперь детям моего врага! Я так отомщу им, что мороз продерет по коже всякого, кто услышит об этом.

И он бросился вон из ранчо.

Все поспешили вслед за ним.

Между тем дон Пабло и миссионер вошли в дом.

Отец Серафим поместил девушку в одно семейство, которое было ему обязано очень многим и, в свою очередь, было очень счастливо оказать ему услугу.

Приютившее донну Клару семейство отвело ей прекрасную комнату и прежде всего позаботилось снять с нее индейскую одежду и переодеть ее в другое, более удобное и более подходящее для нее платье.

Молодая девушка, страшно измученная событиями последних дней, готовилась уже лечь в постель, когда отец Серафим и дон Пабло постучались в дверь ее комнаты.

Дон Пабло, беседуя с сестрой, ни одним словом не намекнул ей о несчастье, постигшем ее отца; он не хотел омрачать ее надежд на скорое свидание с отцом.

После недолгой беседы они решили покинуть девушку, чтобы дать ей отдохнуть несколько часов перед длинным путешествием на асиенду, куда хотел ее отправить монах.

Отец Серафим предложил дону Пабло провести остаток ночи в его скромном жилище, находившемся невдалеке от пласа-Майор.

Выйдя на улицу, дон Пабло обратил внимание на лежавшего перед домом человека.

— Кто это? — спросил он с удивлением.

— Несчастный, которого, по всей вероятности, убили грабители, — отвечал миссионер.

— Очень возможно.

— Но может быть, он еще жив, — продолжал отец Серафим, — и как христиане мы обязаны помочь ему.

— Зачем? — спокойным тоном спросил дон Пабло. — сеньор, чего доброго, еще обвинит нас в убийстве.

— Сын мой, — возразил ему миссионер, — пути Господни неисповедимы… Если Он нашел нужным послать нам этого несчастного, значит, Он хотел, чтобы мы оказали ему помощь.

— Хорошо, — согласился молодой человек. — Пусть будет по-вашему, если вы уж так этого хотите, но вы, должно быть, забываете, что в этой стране дела милосердия приносят только массу неприятностей.

— Это правда, сын мой, но тем не менее, мы все-таки обязаны исполнить свой долг, — сказал миссионер, наклоняясь над раненым.

— Хорошо, — отозвался дон Пабло, подходя к нему.

Шоу — это был он — не подавал никаких признаков жизни.

Миссионер осмотрел его, затем встал, схватил дона Пабло за руку и, указывая ему на лежавшего на земле человека, сказал:

— Посмотрите!

— Шоу! — удивился мексиканец. — Каким образом этот человек очутился здесь?

— Помогите мне, и мы узнаем это. Несчастный вовсе не убит, а только потерял сознание вследствие слишком большой потери крови.

Они подняли раненого и осторожно понесли его в жилище отца Серафима.

Едва успели они завернуть за угол, как с противоположной стороны показалось несколько человек.

Это были Красный Кедр со своими сообщниками.

Подойдя к дому, они остановились.

В доме, по-видимому, все спали: ни в одном окне не было видно света.

— Где комната молодой девушки? — шепотом спросил скваттер.

— Вот эта, — отвечал Натан, указывая на одно из окон.

— Отлично! Вы, брат Амбросио, становитесь на одном конце улицы, а вы, Гарот, — на другом и стерегите хорошенько.

Монах и гамбусино отправились на указанные им места.

ГЛАВА XIX. Индейская дипломатия

Теперь мы вернемся к Валентину и его друзьям. Внезапное появление вождя корасов сильно взволновало охотников и команчей.

Валентин, протягивая руку Орлиному Перу, сказал ему:

— Добро пожаловать, друг мой. Какие новости принес нам вождь?

— Хорошие, — лаконично отвечал корас.

— Тем лучше, — весело проговорил охотник, — а то в последнее время мы получали только дурные вести.

Индеец улыбнулся, услышав это замечание, но не ответил ни слова.

— Пусть мой брат говорит, — продолжал Валентин, — здесь одни друзья.

— Я это знаю, — отвечал вождь. — Прошло уже две луны с тех пор, как я покинул моего брата… Я ходил на другую сторону великих озер в деревни моего племени.

— Хорошо. Мой брат великий вождь, и его, конечно, хорошо приняли вожди корасов великих озер.

— Моокапек — знаменитый воин своего племени, — гордо отвечал индеец. — Вожди с радостью встретили его; по дороге он снял шесть скальпов с гачупинов.

— Вы имеете полное право поступать таким образом, вождь, и я не могу порицать вас за это…

— Мой брат хорошо говорит, он хотя и бледнолицый, но сердце у него красное.

— Гм! — пробормотал Валентин. — Я просто люблю справедливость и считаю, что за измену нужно мстить… Продолжайте, вождь.

Курумилла стал молча, по своему обыкновению, раздевать испанских пленников и так крепко привязал их всех к деревьям, что бедняги не могли даже пошевелиться.

Валентин слишком хорошо знал характер краснокожих и поэтому, несмотря на то, что им была дорога каждая минута, не торопил Орлиное Перо и решил предоставить краснокожему рассказывать по-своему, не спеша.

— А долго прожил мой брат там? — спросил Валентин.

— Два солнца. Орлиное Перо оставил здесь друзей, к которым влекло его сердце.

— Благодарю вас, вождь, за добрую память о нас.

Индеец поклонился.

— Вожди собирались у огня совета, чтобы выслушать слова Орлиного Пера, — продолжал корас. — Они содрогнулись от гнева, узнав об избиении своих детей… Орлиное Перо сообщил им свой план, и двести воинов встали под его тотем.

— Это хорошо, — заметил Валентин, — значит, мой брат отомстит своим врагам.

Вождь улыбнулся.

— Да, — отвечал он, — прибывшие со мной воины знают, чего я от них хочу.

— Отлично. Значит, они недалеко отсюда?

— Нет, далеко, — отвечал вождь, отрицательно качнув головою, — Орлиное Перо идет не вместе с ними, он прячется под кожей апачской собаки.

— Ну! — вскричал Валентин. — Что значат эти слова моего брата?

– Но я…

— Мой брат очень торопится, — заметил нравоучительным тоном Единорог, — Пусть он не мешает говорить Моокапеку. Он — великий и мудрый воин.

Валентин покачал головой.

– Почтешь за счастье, если там всего лишь гремучие змеи.

— Гм! — сказал он затем. — Отвечать изменой за измену, — так не поступают воины моего народа.

Джессамин пристально посмотрела на него. Неужели у него свои виды на золото? Может, она и глупая, но… Она прекрасно знает: многие богачи хотят стать еще богаче.

— Племя моего брата велико и сильно, как серый медведь, — возразил Единорог, — оно не имеет надобности пробираться по непроходимым тропинкам, а бедные индейцы слабы, как бобры, но зато они так же хитры, как бобры.

– Морган, я… – Она невольно потянулась к револьверу. – Я меньше тебя, поэтому мне легче пробрался.

— Верно, — отвечал Валентин, — хитрость даже необходима в борьбе с таким опасным врагом, который беспощадно готов напасть на вас в любую минуту… Я сознаюсь, что не имел права этого говорить; продолжайте, вождь, и скажите мне, какую такую штуку придумали вы?

– Я пойду первый, Джессамин. Ведь потолок пещеры может обвалиться, понимаешь?

— О-о-а! Мой брат увидит. Красный Кедр скоро выступит в пустыню… мой брат, конечно, знает об этом?

Немного помедлив, она согласилась:

— Да, знаю.

– Хорошо.

Они вновь принялись расчищать от камней проход. Наконец, когда проход стал достаточно широк для Моргана, он взял лампу и протиснулся внутрь. Через несколько секунд исчез в темноте, и Джессамин затаила дыхание.

— А знает ли мой брат, что гринго просил проводника у апачей?

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Морган вернулся к лазу.

— Нет, этого я не знаю.

– Пошли, Джессамин. Пещера очень глубокая. И я не всю осмотрел. – Он протянул ей руку.

— Хорошо. Станапат, великий вождь апачей, послал в проводники к Красному Кедру одного воина…

— Ну?

Засветив лампу, она двинулась следом за Морганом. В пещере царила абсолютная тишина, было так тихо, что, казалось, каждый шаг отдавался гулом.

— Орлиное Перо оскальпировал этого воина.

— А! Значит, Красному Кедру нельзя еще отправиться в путь?

– Здесь и дальше есть проход, – пробормотал Морган. – Но будь осторожна, он очень узкий.

— Да, но он может отправиться, как только захочет.

У Джессамин от волнения перехватило горло. Молча кивнув, она с лихорадочно бьющимся сердцем последовала за своим спутником.

— Как так?

Потолок пещеры был низким, чуть выше ее роста, так что Моргану пришлось пробираться согнувшись. Пройдя еще с десяток метров, они оказались в более широком проходе, походившем на просторную гостиную или даже бальный зал. И тут вдруг Джессамин вскрикнула и начала оседать на колени. Морган тотчас же подхватил ее под руку, удерживая на ногах.

— Потому что Орлиное Перо заменит собой проводника.

Единорог улыбнулся.

– Вон там, посмотри, – прошептала она. У дальней стены, поблескивая в свете лампы, лежал маленький, не больше мизинца, самородок золота. И там же, у стены, валялся помятый насквозь проржавевший шлем, какие носили испанские солдаты времен Ортица. Но, кроме этого, здесь больше ничего не было.

— Мой брат очень хитер, — заметил он.

Сделав глубокий вдох, Джессамин попыталась взять себя в руки. Что ж, если им не удалось найти золото до прихода Чарли, значит, придется искать его где-то среди каменистых лабиринтов оврага. И дай Бог, чтобы они сумели найти его раньше ее вероломного кузена.

— Гм! — с досадой проворчал Валентин. — Может быть, это и очень хитро, но только вы ведете очень рискованную игру, вождь. Старый негодяй-скваттер хитрее десяти обезьян и десяти опоссумов, вместе взятых, и, поверьте мне, он скоро разнюхает, в чем дело.

– Ты в порядке, дорогая?

—Нет.

Она молча кивнула. Заглянув ей в лицо, он проговорил:

— Желаю вам успеха, потому что иначе вы погибли.

– Знаешь, Джессамин, ведь Джоунс знает только о карте. Но ему ничего не известно о камнях-ориентирах. Так что мы сумеем его перехитрить. Мы же сможем убедить его в том, что эта пещера – единственное место, где могло находиться золото Ортица?

— Хорошо, пусть мой брат не беспокоится, Орлиное Перо — воин… Он увидится с бледнолицым охотником в пустыне.

– Убедить его… – Она тихонько рассмеялась. – Да, конечно.

— От всего сердца желаю вам этого, вождь, хотя и очень боюсь, что этого может и не случиться… Ну да делайте, как знаете… Когда думаете вы идти к Красному Кедру?



— Сегодня ночью.

Полчаса спустя Джессамин уже пила чай, сидя у костра. Они разбили лагерь на берегу маленького питаемого водопадом и горячими источниками озерка в центре каньона, откуда им открывался прекрасный обзор всего ущелья, Морган сидел рядом с Джессамин и старательно делал вид, что ужасно расстроен из-за того, что они не нашли золото.

— Значит, вы хотите покинуть нас?

Вскоре у входа в каньон появился Чарли, а сразу за ним – Мэгги. Минуту спустя эта парочка влетела в рощу, а сразу за ними скакали на лошадях все остальные. Но – о Боже! – какой же усталый у них вид! А их бедные лошади… Джессамин вздохнула и невольно отвернулась. Она снова посмотрела на тропку, ведущую ко входу в каньон. Чарли, уже спешившийся, находился метрах в десяти от нее.

— Сейчас же… Орлиное Перо все сказал своему брату.

И, церемонно поклонившись всем присутствующим, вождь корасов скользнул в кусты и почти моментально исчез.

– Добрый вечер, кузен, – промолвила она вежливо, принимая на себя роль хозяйки. Мэгги же тем временем рухнула на скамеечку у костра, словно ноги совсем ее не держали. – Не хотите выпить с нами чая? – Наполнив чашку, Джессамин протянула ее Мэгги.

Валентин проводил его глазами. Затем он обернулся к Курумилле и спросил:

– Где золото? – прошипел Чарли. – Отдайте мне золото, или я перебью вас, когда будете уезжать из долины.

— Мундиры?

Джессамин замерла с чашкой в руке. Чарли угрожал им, а к его угрозам следовало относиться серьезно.

– Золота в этой пещере нет, Джоунс, – ответил Морган – Твой дядя забрал все.

— Здесь, — так же лаконично отвечал ему араукан, указывая на сложенную в кучу одежду.

Чарли взглянул на него, прищурившись:

— Зачем нужна моему бледнолицему брату эта одежда? — спросил Единорог.

– Ты лжешь, Эванс.

— Мой брат сейчас увидит, — отвечал, улыбаясь, Валентин. — Мы все переоденемся в эти мундиры.

Криво усмехнувшись, Морган указал на вход в пещеру:

Вождь команчей гордо выпрямился.

– Посмотри сам, Джоунс. Можешь пройти по нашим следам в пыли. Следы твоего дяди также сохранились, хотя и затянулись пылью.

— Нет, — возразил он, — Единорог не снимет одежды своего племени… да и зачем нужно нам это переодевание?

– Если вы лжете, мы перебьем вас всех! – прорычал Чарли. Взглянув на Мэгги, добавил: – Пойдешь со мной.

— Затем, чтобы проникнуть незаметно в лагерь испанцев.

С трудом поднявшись на ноги, Мэгги последовала за мужем. Минуту спустя оба исчезли в пещере. Джессамин с Морганом переглянулись, едва удерживаясь от смеха.

— О-о-а! Зачем? Единорог позовет своих молодых людей, и они проложат ему дорогу по трупам гачупинов.

Несколько минут спустя из пещеры донесся вопль, а затем – пронзительный женский крик. Морган тут же выхватил пистолет и шагнул к Джессамин. Все остальные тоже поднялись на ноги, вскинув оружие.

Валентин покачал головой.

Чарли и Мэгги выскочили из пещеры, бледные и дрожащие, но вид вооруженных людей, похоже, оказал на них отрезвляющее действие.

– Эванс, дорогая кузина Джессамин. Вы были совершенно правы. Там нет золота. – Губы Чарли тронула горькая улыбка. – Простите, но мы должны немедленно покинуть вас.

— Это правда, — сказал он затем, — мы могли бы сделать это, но зачем же проливать кровь напрасно? Нет. Пусть мой брат доверится мне.

Морган сдержанно кивнул:

— Охотник сделает все очень хорошо… Единорог знает это и не станет мешать ему, но Единорог — вождь и поэтому не может надеть одежду бледнолицых.

Француз не стал спорить с индейцем, а сначала приказал своим спутникам переодеться в мундиры драгун, облекся и сам в мундир, а затем велел отдать лейтенанту снятое с него платье.

– Да, разумеется.

Когда переодевание было окончено, он обратился к Единорогу и сказал ему:

— Вождь останется здесь и будет стеречь пленников.

Не произнеся больше ни слова, Чарли и Мэгги удалились. Митчел и О\'Каллоген подвели к ним лошадей. Их седельные мешки значительно раздулись. Нежеланные гости тронулись берегом вниз по течению реки. Спустившись с холма, за ними последовали и другие бандиты, все молчаливые и понурые.

— Хорошо! — отвечал команч. — Разве Единорог старая болтливая женщина, что воины не хотят взять его с собой?

Джессамин внимательно наблюдала за их отъездом. Рядом с ней стоял Морган. Повернувшись к Митчелу, он спросил:

— Мой брат не понимает меня. Я вовсе не хотел оскорбить его, но дело в том, что он не может проникнуть вместе с нами в лагерь.

– Сколько зерна дал ты им с собой?

– На два дня пути. А потом наемники Чарли смогут и сами о себе позаботиться.

Вождь презрительно пожал плечами.

– Можно не сомневаться, что позаботятся, – ухмыльнулся Морган. – Либо честной охотой, либо разбоем. – Он повернулся к своим людям: – Усилить посты сегодня и завтра – на тот случай, если наши гости вздумают вернуться за провизией или за золотом. – Он обвел всех взглядом и добавил: – Их первой целью будут лошади. Загоните всех лошадей вместе с мулами под карниз каньона, чтобы их нельзя было обратить в паническое бегство. Сейчас мы быстро осмотрим овраг, – возможно, все-таки найдем золото Ортица. А уж после этого решим, нужно ли остаться или ехать в Санта-Фе.

Глухо заворчав, точно стая волков, мужчины выразили согласие. Морган же улыбнулся и еще раз предупредил:

— Воины-команчи ползают, как змеи, — возразил он, — Единорог войдет в лагерь.

– Не относитесь к Джоунсу легкомысленно. Его люди в отчаянном положении, а их оружие – в прекрасном состоянии.

— Пусть мой брат идет, если он хочет этого!



— Хорошо, мой брат рассердился! Облако прошло по его лицу; он не хорошо делает: его друг любит его.

На закате экспедиция Чарли расположилась на ужин, и Мэгги, сидевшая рядом с мужем, доедала уже вторую форель. За их спинами, неподалеку от берега реки, паслись лошади.

— Я знаю это отлично, вождь, и вовсе не сержусь на вас, но мое сердце обливается кровью при мысли, что такой знаменитый воин хочет, чтобы его убили задаром.

Отбросив в сторону остатки ужина, Чарли поднялся на ноги и прокричал:

— Единорог — вождь и он должен подавать пример молодым людям на тропе войны.

– Послушайте-ка меня!

Затем все вскочили на лошадей, только один Единорог оставался пешим.

Все тотчас же умолкли, скосив на него глаза, и даже Мэгги перестала грызть галету.

Валентин поместил лейтенанта рядом с собой.

– Кузина Джессамин украла у меня карту, на которой обозначено место, где много лет тому назад моя дядя нашел золото в этих горах.

— Кабальеро, — сказал он ему, — вы нас проведете в лагерь. Мы не станем убивать ваших соотечественников, а хотим только на некоторое время лишить вас возможности следовать за нами… Если вздумаете обмануть нас, я прострелю вам голову… Не забывайте же этого.

Мэгги усмехнулась, с сомнением взглянув на мужа. А потом до нее вдруг дошел смысл сказанного. Получалось, что Чарли и высокомерная миссис Эванс – не только конкуренты, но и воры, и следовательно…

Испанский офицер молча поклонился.

Мэгги тихонько рассмеялась и, совершенно забыв о галете, стала прислушиваться, стараясь не пропустить ни слова.

Пленники, привязанные Курумиллой к деревьям, не могли и думать о бегстве.

– Мы непременно найдем золото, – продолжал Чарли. – Они сказали, что ничего не нашли, но я уверен: они солгали. Более того, я уверен: в той пещере, которую они мне подсунули, золотой жилой и не пахло. Итак, мы возвращаемся, чтобы отобрать у них сокровища. Золота так много, что одному человеку ни за что не унести.

Маленький отряд двинулся в путь.

Единорог исчез в кустах.

Когда они подъехали к биваку, часовой окликнул их:

— Кто идет?

Глава 19

— Отвечайте, — шепотом приказал Валентин своему пленнику.

Офицер ответил, и они проехали.

На следующее утро по-прежнему было тихо. Слишком тихо, по мнению Джессамин. Высоко в небе на востоке поблескивали облитые золотистым сиянием далекие снежные вершины, но здесь, на дне каньона, стояло прекрасное летнее утро. Под кустом черемухи деловито завтракал бурундук. К пруду подлетел попить водицы черный голубь. Лошади и мулы лениво паслись в загоне.

Часовой, захваченный врасплох Курумиллой, был мгновенно связан и положен на землю с заткнутым ртом.

Такая же участь постигла и остальных часовых.

Семь утра – а Чарли и его бандиты в долине еще не показывались.

В лагере все спали, и через минуту весь лагерь был в руках Валентина и его отряда.

С наступлением рассвета караульные, сменяясь, по очереди приходили к костру, чтобы выпить кофе и подкрепиться. Морган, Лоуэлл и Грейнджер сменились последними и сейчас заканчивали завтрак.

Джессамин пила чай, стараясь сохранять спокойствие. Не зная точного распорядка дня, она надела специальный костюм для гор – длинный строгого покроя жакет с широкими карманами, такую же юбку и турецкие шаровары, собранные в сборку над сапогами. В таком костюме она могла карабкаться в случае необходимости по крутым склонам, сохраняя при этом достоинство благородной дамы. Карабин Шарпса стоял рядом с ней. Вдобавок она держала при себе «кольт» и патроны.

Полк драгун был захвачен без боя.

В лагерь въехал Малыш, напевавший себе под нос старинную немецкую застольную песню. Грейнджер тут же подхватил песню, и Джессамин уставилась на него с удивлением. Морган же усмехнулся и спросил:

Спутники Валентина спрыгнули с лошадей.

– Хочешь кофе, Малыш?

Охотники пробирались от пикета к пикету и, связывая лошадей, выгоняли их в открытую степь из лагеря.

Он собрался внутренне — ему снова показалось, что это и есть ответ, ему надо молиться, и тогда — все изменится. Он будет свободен от этого преследования, и те, кто его преследует сейчас, просто растворятся в воздухе, их больше не будет, это они просто кажутся реальными, разве зло может быть таким реальным? Оно ведь — просто морок, оно — метафизическая субстанция, оно — лишь часть окружающего пространства… Но и добро — тоже… Сейчас ему про это думать не хотелось — он знал, что бежит от себя, бежит от окружающей реальности, сначала — просто размеренной, тихой, казавшейся ему не самой счастливой, но — по крайней мере удобной, и — в один час обрушившейся, ставшей сначала угрожающей, наполняющейся этой самой «бедой» и ее неминуемостью постоянно, понемногу, — и в конце концов превратившейся в кошмар.

– Нет, благодарю, сэр.

Не более чем через десять минут в лагере не осталось уже ни одной лошади.

Валентин подошел к палатке, где спал полковник, и поднял полог.

Индеец спрыгнул на землю и передал поводья Дейли с явным намерением сменить лошадь.

Здесь он встретился с Единорогом.

– Где сейчас Джоунс?

А пребывать постоянно в кошмаре — невыносимо, так нельзя. Он сейчас сделает глоток, он немного подышит и вернется туда. Хотя… возвращаться ему не хочется.

Окровавленный скальп висел на поясе вождя.

– Все еще наблюдает за нами с той возвышенности. – Малыш указал направление.

Валентин отступил в ужасе.

Джессамин нахмурилась. Каменистый выступ находился довольно далеко от их лагеря.

— Что вы здесь делали, вождь? — сказал он тоном упрека.

Но — служба закончилась, он пошел к выходу. Слова еще хранились в душе, но потихонечку покидали ее, уступая место обычным голосам, веселому мату девочек-подростков, перебирающих тонкими, замерзшими ножками, шуму машин, и — слову «беда», которое потихонечку начинало заменять в его сознании слова утешительной молитвы.

– Почему они так удалились?

— Единорог убил своего врага, — спокойно отвечал команч. — Когда вожак антилоп убит, стадо бежит в разные стороны, то же сделают и гачупины.

Морган пожал плечами:

Валентин сделал шаг вперед и бросил взгляд на изуродованный труп полковника.

– Возможно, потому, что у нас больше людей и все они – прошедшие войну ветераны. А место это представляет собой естественное укрепление. – Он доел сухарь с медом. – Пора поискать золото.

Он вздохнул. Высоко закинув голову, посмотрел в серое небо. То ли пытался снова вспомнить молитвы, то ли пытался сдержать слезы отчаяния — он и сам этого не понял, только одно знал — все это взаимосвязано. Все — взаимосвязано.

— Бедняга, — прошептал, тяжело вздохнув, охотник.

– Прямо сейчас отправимся? – тотчас спросила Джессамин.

Лошадей и взятый в плен патруль отвели в лагерь команчей.

Морган нахмурился:

Только надо это почувствовать и принять.

– Ты должна остаться здесь. Так для тебя будет безопаснее.

ГЛАВА XX. Неизвестный

– Но я…



Отец Серафим и дон Пабло Сарате перенесли раненого в дом, где остановился миссионер.

– Будь благоразумна, Джессамин.

«Ничего не изменилось — та же массивная, черная лестница, тот же огромный пейзаж над ней — ветер поднимает волны почти к небесам, шторм, а там, на вершине горы — фигурка женщины… И я этот пейзаж всю жизнь любила, с самого детства, хотя художник наш, местный, неизвестный… И — как странно, что с этой картины музей начинается! Вроде это не местный пейзаж, где-то в Италии, и явно фантазия художника, только или самый первый директор музея был неисправимым мечтателем, или художник этот был ему близок по духу…»

Отец Серафим нанимал за десять реалов в месяц комнатку у бедной вдовы, которая имела на калле-де-ла-Пескадерия небольшой домик, выстроенный из саманового кирпича и тростника.

– Полагаю, это тебе следует проявить благоразумие.

Комнатка была маленькой, с одним окном, выходившим в коридор; она отличалась строгостью монастырской обстановки и чистотой и походила на келью.

Сколько Лика себя помнит — всегда, когда они приходили в музей, она очень долго здесь стояла, иногда воображала себя этой женщиной, однажды она перевоплотилась с такой силой, что почувствовала на лице капельки — брызги моря и ветер… И почему-то отчаянно хотелось прыгнуть туда, вниз, позволить бушующему урагану поглотить себя, стать частью этого бескрайнего моря, частью Вечности.

Грейнджер хмыкнул и отвел глаза, стараясь не смотреть на споривших.

Отец Серафим зажег сальную свечку, вставленную в медный подсвечник, и с помощью дона Пабло уложил раненого в постель.

Она так хорошо тогда запомнила это состояние необыкновенной внутренней свободы, и отчаяния, и страха, и опасности, что очень долго старалась держаться от картины подальше, но картина притягивала ее, как магнит.

Морган вздохнул и пробормотал:

Дон Пабло бросился на бутаку, чтобы перевести дух от усталости.

Лика и сейчас бы немного постояла тут, как в те времена, когда просто приходила в музей и воображала себя женщиной на самой верхушке горы — и ураган ей нипочем, если подумать, такие и за воздух удержаться могут, как говорил в свое время дед. Лике казалось, что она тоже сможет — пусть не сейчас, пусть когда-нибудь… Она улыбнулась — куда ей, она всего боится. Даже сейчас — боится сделать шаг туда, в неизвестность.

– Ладно, пойдешь со мной. Грейнджер, мне нужно, чтобы кто-нибудь остался на посту.

Отец Серафим, которого, несмотря на его хилую наружность, казалось, не брала никакая усталость, вышел запереть наружную дверь, оставленную открытой.