Театр теней. Новые рассказы в честь Рэя Брэдбери

Shadow Show: All-New Stories in Celebration of Ray Bradbury

Copyright © 2012 by Sam Weller and Mort Castle. All rights reserved.



В оформлении обложки использован рисунок А. Дурасова




© Аракелов А., Покидаева Т., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Рэю, ведущему этого полуночного парада, с любовью


Предисловие[1]


Он печатался в «Weird Tales» и в «New Yorker». Сколько еще писателей могут похвастать таким жанровым раздвоением? Это, казалось бы, несовместимое сочетание мест публикаций – лишь один из многих примеров того, насколько безбрежно, диковинно и глубоко творчество Рэя Брэдбери.

От научной фантастики, разрушающей любые каноны, до всеми любимых сказочных фантасмагорий и удостоенной многих наград реалистической прозы – всю жизнь Рэй Брэдбери творил, не признавая никаких жанровых ограничений. Его фантазия не знает пределов. Он, безусловно, входит в число немногих авторов, которых можно назвать литературными иллюзионистами. Творцы новой, ошеломляющей литературы, они ворвались в священные чертоги изящной словесности и переиначили все по-своему. Натаниэль Готорн, Чарльз Диккенс, Эдгар Аллан По, Ширли Джексон, Хорхе Луис Борхес и некоторые другие.

Авторы этого узкого круга (наряду с другими могучими фигурами, такими как Фолкнер, Фицджеральд, Стейнбек и Теннесси Уильямс, также исследовавшими пограничные зоны между литературными жанрами, причем очень успешно, хотя не настолько часто) создавали образцы того, что можно назвать «жанровой литературой», – художественное исследование человеческой природы в новом, оригинальном свете.

Однако Рэй Брэдбери не просто шел по глубоким следам своих великих предшественников, оставленным на века, и не просто вышагивал плечом к плечу с современниками. На всем протяжении писательской деятельности он намечал и прокладывал собственный путь, расширял границы, переиначивал литературные каноны ad infinitum. Он проявил себя в разных видах литературного творчества – романы, кино– и телесценарии, драматургия, поэзия, публицистика, даже архитектурные концепции, – но, наверное, ярче всего талант Брэдбери проявляется в рассказах. Сколько незабываемых впечатлений дарит нам именно это его творчество!

Разве можно забыть раздавленную бабочку в «И грянул гром»? Или постапокалиптический механический дом без живых в «Будет ласковый дождь»? Или малышку Марго, запертую в чулане на Венере в тот самый день, когда солнце показывается на час – раз в семь лет?

А ведь есть еще «Дядюшка Эйнар» с его «чудесными шелковистыми крыльями», которые «развевались, как паруса, у него за спиной».

И призрачные следы Талли в «Озере».

И космические колонисты, которые прилетели с Земли на Марс и обнаружили там идиллический американский городок, населенный их умершими любимыми в «Марс – это рай».

И новые теннисные туфли, совершенно волшебные, потому что «под пятку в них кладут тугие пружины», в «Звуках летнего бега».

Ирландский таксист, который перестал выпивать на время Великого поста и в результате забыл об осторожности на дороге.

Мумии в мексиканских катакомбах в Гуанахуато.

Солнечные купола на Венере.

И африканский вельд, и дети, уговаривающие родителей подойти ближе…

Автора этих – и многих других – рассказов мы чествуем в нашем сборнике новых, ранее не публиковавшихся рассказов, созданных разноплановыми, но в равной степени интересными писателями. Эта антология – подлинное свидетельство влияния Рэя Брэдбери и его непреходящего воздействия на современную культуру. Как писали в журнале «Slate»: «Если у нашего века есть своя мифология, то Брэдбери – один из ее создателей».

Рэй Брэдбери всегда видел себя «рассказчиком историй», продолжателем древней традиции сказительства на ярмарочных площадях или у бивачного костра. «Это давняя традиция, – говорил он в интервью в 1964 году, – очень хорошая, славная, замечательная традиция. Если через сто лет какой-нибудь мальчуган придет на мою могилу и напишет мелком на мраморной плите: «Он был рассказчиком историй», – я буду счастлив».

Существует еще одна форма рассказывания историй, столь же древняя, сколь и устное повествование: театр теней – искусство, давшее название этому сборнику. Театр теневых кукол зародился более двух тысяч лет назад, предположительно в Древнем Китае. И точно так же, как фантастические современные мифы, созданные Брэдбери, театр теней представлял фантастические истории из сказочного фольклора. Движущиеся фигуры, вырезанные из ненужной бумаги и расположенные между источником света и полупрозрачным экраном, превратились в метафоры древних мифов и современных истин – а ведь это и есть лейтмотив всего творчества Рэя Брэдбери.

Позже театры теней обрели популярность в Индии, Индонезии, Турции и других местах. К 1880-м годам театр теней во Франции стал более изощренным и стилизованным. В Викторианскую эпоху этот вид зрелища сыграл важную роль в становлении фантасмагорического театра в Англии и во Франции.

Сегодня в лос-анджелесском доме Рэя Брэдбери на стене в рамке висит афиша парижского кабаре «Черный кот» («Le Chat Noir»). В XIX веке это был самый знаменитый в Париже ночной клуб – известный, помимо прочего, и новаторским театром теней. Гости сидели за столиками, попивали тягучие темные напитки и смотрели восхитительное представление из света, теней и историй.

В 1962 году в осенне-готической фантасмагории «Что-то страшное грядет» Рэй Брэдбери сам нарек свой темный карнавал «Пандемоний. Театр теней Кугера и Мрака».

В своем литературном театре теней Рэй Брэдбери не боялся дать волю воображению и бесстрашно записывал удивительные истории, происходившие везде и всюду: в колониальных городах Мексики, в съемных квартирах Лос-Анджелеса, на марсианских холмах, на согретых солнцем дорожках Америки, давно канувшей в Лету, в бесконечных изумрудных лесах Ирландии, за холщовыми стенами пыльных ярмарочных шатров, на чердаках и в подвалах из наших детских снов.

Его отважный и несокрушимый творческий гений отмечен многочисленными премиями и наградами, в том числе медалью фонда Национальной книжной премии за выдающийся вклад в американскую литературу (2000), Национальной медалью США в области искусств, вручаемой президентом США (2004), Пулитцеровской премией в знак особой благодарности за выдающуюся литературную карьеру непревзойденного автора научной фантастики и фэнтези (2007) и многими другими.

Брэдбери писал в век СМИ, и его произведения влияют на современную культуру не только посредством книг, но и с помощью радиоспектаклей, телепостановок, кинофильмов и книг комиксов.

Наряду с многочисленными достижениями, наградами и похвальными отзывами Рэй Брэдбери приобрел статус влиятельной фигуры – радостный и неожиданный для него самого статус учителя и наставника, непререкаемого авторитета и примера для подражания в самых разных областях творческой деятельности. И сам он, и его работы продолжают влиять на умы и воспламенять художественное воображение нескольких поколений писателей, старых и молодых, творцов, которые сами не раз раздвигали границы литературных жанров, сплетая фантастическое воображаемое с правдивым реальным. У мастера-кукольника появилось бессчетное множество учеников.

В сборнике «Театр теней», составленном в честь Рэя Брэдбери, представлены произведения писателей, вдохновленных работами мастера и пожелавших отдать ему дань уважения и выразить искреннюю благодарность своими работами – рассказами, в образах, темах или идеях которых либо вполне очевидно, либо едва уловимо проявляется «брэдберизация творческой мысли». От лирического волшебства «Вина из одуванчиков» до подвижных песков Марса и клубящегося тумана «Октябрьской страны» – в этом сборнике лучшие современные писатели чествуют литературные достижения Брэдбери во всем их потрясающем многообразии. Как и сам виновник торжества, эти авторы не сдерживают себя и не ограничиваются рамками жанров и стилей, когда обращаются к Брэдбери как к источнику вдохновения для исследования собственных необузданных фантазий.

Рассказы, собранные в «Театре теней», не являются ни продолжениями, ни стилизациями. Это оригинальные творческие работы писателей, вдохновленных единым, общим для всех эталоном: творчеством неподражаемого Рэя Брэдбери.

За многие годы в многочисленных увлекательных предисловиях к собственным книгам Брэдбери нередко рассказывал о том, как он писал тот или иной рассказ. Тем самым он приоткрывал нам, читателям, сокровенную тайну писательского труда, приглашал нас заглянуть за полупрозрачный экран и своими глазами увидеть, как рождается театр теней.

Следуя традиции, все двадцать шесть авторов сборника написали послесловия к своим рассказам, в которых поведали о влиянии Брэдбери либо на них в целом, либо на конкретный рассказ, либо на то и другое сразу. Каждый автор взял у Брэдбери то, что считает наиболее важным и значимым, и использовал в собственном театре.

В открывающем сборник рассказе Нила Геймана «Человек, который забыл Рэя Брэдбери» говорится о человеке, который теряет память и в результате утрачивает для себя рассказы и книги, изменившие всю его жизнь.

Рассказ Элис Хоффман «Защитные чары» – это нежная, но в то же время жестокая сказка о дружбе и колдовском обаянии лета и о том, что остается, когда лето сменяется осенью.

Мастер триллера Дэвид Морелл видит ангелов-хранителей в новом свете.

Давний друг Рэя Брэдбери, легендарный писатель-фантаст Харлан Эллисон написал рассказ, о котором сказал, что «скорее всего, это будет последняя из моих опубликованных вещей». «Усталость», трогательный рассказ галактических пропорций о конце времени и Вселенной, представляет собой фантастическую метафору бренности человека, чья жизнь клонится к закату.

Маргарет Этвуд и Чарльз Ю совершенно по-разному применяют научную фантастику для создания социальной сатиры (как сделал Брэдбери в романе «451° по Фаренгейту» и в рассказах наподобие «Вельда»).

Некоторые рассказы, включенные в «Театр теней», напрямую восходят к тому или иному произведению Брэдбери. Тревожная и меланхоличная вещь Джо Хилла «У серебристых вод озера Шамплейн» – это родная сестра «Ревуна». Лауреат Пулитцеровской премии Джулия Келлер написала рассказ, близкий по теме и по структуре к «Весь город спит». Финалист Национальной книжной премии Бонни Джо Кэмпбелл создала современную историю «лесной ведьмы», которая разрисовала волшебными татуировками тело «Человека в картинках». Рассказ Джона Макнелли – прямой выходец из «Октябрьской страны». Номинант на Национальную книжную премию Ли Мартин создал полный печальных озарений рассказ, настроенный на одну волну с «Я увидеть вас никогда»[2]. В «Кто стучит?» Дэйва Эггерса (кстати, название взято из первой книжной публикации Брэдбери в 1946 году) говорится о чистейших восторге, страхе и изумлении.

Здесь есть истории, происходящие среди звезд, и истории, разворачивающиеся на тихих улочках маленького городка американского Среднего Запада. Истории о прошлом, настоящем и будущем.

В «Театре теней» участвуют писатели, отмеченные «Книжным клубом Опры», авторы, чьи работы входят в списки бестселлеров «New York Times», финалисты и лауреаты Национальной книжной премии, обладатели Медали Джона Ньюбери, многократные номинанты и лауреаты Всемирной премии фэнтези и премии Брэма Стокера, отважные исследователи этой темной, фантастической, диковинной территории, видоизмененной и трансформированной человеком, которого нарекли «Мастером чудес».

В 1952 году, в предисловии к «Вневременным сказкам для сегодня и завтра», сборнику фантастики и магического реализма, Рэй Брэдбери писал: «Начинающие писатели часто ошибочно полагают, что если с одним волшебством получается хорошо, то с шестнадцатью волшебствами подряд должно получиться в шестнадцать раз лучше. Ничто не может быть дальше от правды. Хорошее фэнтези должно доходить до читателя исподволь, из воздуха, которым он дышит. Хорошее фэнтези надо вплетать в историю так, чтобы порой оно было почти неузнаваемым».

В соответствии с философией Брэдбери о волшебстве и сочинительстве мы представляем «Театр теней: Новые рассказы в честь Рэя Брэдбери». В глубине каждой истории, вошедшей в сборник, вы найдете то самое единственное волшебство, незабываемую метафору, ловкий трюк литературного иллюзионизма.

Добро пожаловать в «Театр теней». Занимайте места.

Выбирайте напитки.

И вот уже меркнет свет в зале.

Поднимается бархатный занавес.

Представление начинается…



Сэм Уэллер и Морт Касл





Чикаго, Иллинойс



Второе «Возвращение»[3] (Рэй Брэдбери)


Вы, наверное, удивляетесь, почему я позвал вас на семейную встречу. Сейчас объясню.

В 2006 году Почтовое управление США выпустило марку в честь Эдгара Аллана По. Я помчался на почту, купил сразу несколько книжечек и наклеил марки на все письма, которые собирался отправить. Я разослал эти письма друзьям и родным по всему миру. Я глядел на этот портрет мистера По и знал, что смотрю на своего настоящего папу. Дело в том, что когда мне было восемь – еще в Уокигане, штат Иллинойс, – тетя Нева дала мне «Таинственные рассказы и фантазии» По. С тех пор я уже никогда не был прежним. Я прочитал «Сердце-обличитель», «Бочонок амонтильядо» и, конечно же, «Ворона». Язык был прекрасен, витиеват и украшен, как инкрустированное яйцо Фаберже. Идеи были пугающими и завораживающим, и я влюбился без памяти.

С течением лет появились другие папы: Лаймен Фрэнк Баум, Герберт Уэллс, Жюль Верн. Потом и мамы: Эмили Дикинсон, Уилла Катер и Юдора Уэлти. Были и повивальные бабки: Шекспир и Библия.

А теперь, многие годы спустя, уже совсем поздно, случилось невероятное. Оказалось, в книге, которую вы сейчас держите в руках, я уже больше не сын, а отец. Двадцать шесть авторов этого сборника замечательных и самобытных историй пришли домой к папе, и не могу передать, как я горд. Моя семья – это семья циркачей, странных и удивительных комедиантов в полуночных балаганах, фокусников, укротителей львов и прекрасных чудил. Когда собирается все семейство – это поистине выдающееся событие.

В книге вы найдете истории, происходящие в темных подвалах и в темных космических кораблях; истории, случившиеся в деревеньках и больших городах. Вам встретятся ангелы-хранители и внутренние бесы. Персонажи, которых преследуют призраки, хотя призраков нет рядом. Это разные истории: тихие, счастливые, грустные, пугающие. Книга читается как расшифровка моих собственных кошмаров и грез. Это истории фэнтези и научной фантастики, истории тайн и, самое главное, воображения.

И мне интересно: как это случилось? Как сын мистера Эдгара Аллана По сам стал отцом для столь многих?

Когда я вспоминаю свою писательскую карьеру, то понимаю, что пришел к успеху методом проб и ошибок. Я никогда толком не понимал, что делаю. Я просто делал. Но я совершал промахи и ошибки с искренним пылом и, главное, с любовью. Я любил сочинять истории. И теперь мои дети выражают свою любовь, а я безмерно им благодарен.

Возможно, вы помните мой рассказ «Возвращение». Его не приняли в «Weird Tales», сказали, что он слишком странный, слишком нетрадиционный. Тогда неожиданно для себя я отправил его в «Mademoiselle», серьезный литературный журнал. К моему удивлению, они взяли рассказ и в октябрьском номере 1946 года напечатали его. Они изменили весь журнал, чтобы приспособить его под мой рассказ, и сделали выпуск, посвященный осени и Хеллоуину. Пригласили Чарльза Адамса, художника из «New Yorker», и тот сделал потрясающие иллюстрации, изобразив персонажей моего рассказа – семейство вампиров и других фантастических чудищ, которое в день Возвращения собирается в родовом особняке в Северном Иллинойсе на традиционную встречу.

Эти прекрасные существа, добрейшие крылатые дядюшки, впавшие в детство тетушки-телепаты и фантастические братья и сестры со всего света собираются вместе – разумеется, чтобы отпраздновать Хеллоуин.

Для меня этот сборник во многом подобен второму «Возвращению». Моя семья собралась на фантастический праздник, и я не могу даже выразить, как я счастлив. Папа встречает детей с распростертыми крыльями.

Вам тоже рады на этом семейном торжестве.



Рэй Брэдбери





Лос-Анджелес, Калифорния



Человек, который забыл Рэя Брэдбери[4] (Нил Гейман)


Я забываю разное, и меня это пугает.

Я теряю слова, хотя не теряю понятия. Надеюсь, что не теряю понятия. Если я их теряю, то сам об этом не ведаю. Если я их теряю, откуда мне знать?

Это забавно, потому что у меня всегда была очень хорошая память. В ней все удерживалось. Иногда моя память была такой крепкой, что мне казалось, будто я могу вспомнить что-то такое, чего еще не знаю. Вспомнить вперед…

По-моему, для этого не существует отдельного слова, да? Для воспоминания о вещах, которые еще не случились. У меня нет того ощущения, какое бывает, когда я ищу в уме слово, которого там почему-то нет, словно кто-то пришел и украл его под покровом ночи.

В молодости, в бытность студентом, я жил в общежитии. В кухне у каждого была своя полка, аккуратно подписанная его именем, и в холодильнике тоже у каждого была отдельная полка, где мы хранили яйца, сыр, йогурты и молоко. Я всегда щепетильно следил за тем, чтобы брать только собственные продукты. Другие были не столь… ну вот. Я забыл слово. То, которое означает «добросовестно соблюдающий правила». Другие студенты из общежития были… не такими. Я открывал холодильник и обнаруживал, что мои яйца исчезли.

На ум приходит ночное небо, кишащее космическими кораблями, их так много, что они, словно туча саранчи – серебристые на фоне сияющей лиловой ночи.

Вещи пропадали и из моей комнаты. Ботинки. Я помню, как у меня увели ботинки. Да, увели. Потому что ботинки не ходят сами. Значит, их кто-то «ушел». И ботинки, и мой большой словарь. В той же общаге, в то же время. Я потянулся за словарем на книжной полке над кроватью (все находилось рядом с кроватью; комната у меня была отдельная, но размером немногим больше платяного шкафа). Я потянулся за словарем, но на месте его не оказалось. Осталась только дыра размером со словарь, обозначавшая место, где уже не было словаря.

Все слова и книга, в которой они содержались, исчезли. В течение следующего месяца у меня стырили радиоприемник, баллончик с пеной для бритья, блокнот для заметок и коробку карандашей. И еще йогурт. И свечи, что выяснилось, когда вырубили электричество.

Теперь в голове вертятся мысли о мальчугане в новых теннисных туфлях. О мальчугане, который верит, что сможет бежать вечно. Нет, так не выходит. Иссохший город, в котором вечно идет дождь. Дорога через пустыню, где добрые люди видят мираж. Динозавр, который кинопродюсер. Мираж был дворцом Кубла-хана. Нет…

Иногда отыскать потерявшиеся слова получается, если подкрасться к ним с другой стороны. Допустим, я ищу слово… Скажем, мне нужно назвать в разговоре обитателей Красной планеты, но я вдруг понимаю, что забыл для них слово. Но помню, что пропавшее слово встречается в названии или в какой-нибудь фразе. _________ хроники. Мой любимый _________. Если же это не помогает, я начинаю ходить кругами вокруг идеи. Маленькие зеленые человечки, думаю я. Или высокие, темнокожие, кроткие: были они смуглые и золотоглазые… и вот уже слово «марсиане» дожидается меня, как друг или любимая в конце долгого дня.

Когда у меня увели радиоприемник, я съехал из общежития. Это изрядно выматывало – постепенное исчезновение вещей, которые я считал безусловно своими, предмет за предметом, вещь за вещью, штука за штукой, слово за словом.

Когда мне было двенадцать, один старик рассказал мне историю, которая запомнилась на всю жизнь.

Ближе к ночи бедняк оказался в лесу, и у него с собой не было молитвенника, чтобы вознести вечернюю молитву. И тогда он сказал: «Господи, ты же всезнающ. У меня нет молитвенника, а наизусть я молитвы не помню. Но ты знаешь их все. Ты же Бог. Вот что я сделаю. Я произнесу буквы, а ты уж составишь из них слова».

У меня в голове пропадают слова, и это меня пугает.

Икар! Не то чтобы я позабыл все имена. Я помню Икара. Он подлетел слишком близко к Солнцу. Однако в легенде оно того стоило. Всегда стоит попробовать, даже если ничего не получится, даже если ты упадешь, как метеор, – навсегда. Лучше вспыхнуть во тьме и вдохновить остальных, лучше жить, чем сидеть в темноте, проклиная людей, которые позаимствовали твою свечу и не вернули.

Однако я потерял людей.

Это так странно! Я не теряю их по-настоящему. Не так, как теряют родителей – либо совсем в раннем детстве, когда ты уверен, что держишь маму за руку в толпе, а потом поднимаешь глаза, а это не твоя мама… либо позже. Когда тебе нужно найти слова, чтобы описать их на похоронах, на поминках или когда ты высыпаешь их прах на клумбу в саду или в море.

Иногда я подумываю о том, что мне бы хотелось, чтобы мой прах развеяли в библиотеке. Но тогда библиотекарям придется на следующий день прийти на работу пораньше и вымести пепел прежде, чем в библиотеку придут посетители.

Мне бы хотелось, чтобы мой прах развеяли в библиотеке или, может быть, в луна-парке. На ярмарке 1930-х годов, где ты катаешься на черном… на черной… на…

Я забыл слово. На карусели? На «русских горках»? Аттракцион, на котором катаешься и вновь становишься молодым. «Чертово колесо». Да. Еще один балаган, прибывающий в город и приносящий зло. «Пальцы у меня трясет, что-то страшное грядет»…

Шекспир.

Я помню Шекспира, помню его имя, и кем он был, и что написал. Ему пока ничего не грозит. Возможно, есть люди, которые забыли Шекспира. Им придется говорить о человеке, «написавшем «Быть или не быть», но не о фильме с участием Джека Бенни, чье настоящее имя – Бенджамин Кубельски и чье детство и юность прошли в Уокигане, штат Иллинойс, примерно в часе езды от Чикаго. Уокиган, штат Иллинойс, позже был увековечен, как Гринтаун, штат Иллинойс, в рассказах и книгах американского писателя, который уехал из Уокигана и поселился в Лос-Анджелесе. Разумеется, я умею в виду человека, о котором сейчас думаю. Я вижу его перед мысленным взором, когда закрываю глаза.

Бывало, я подолгу разглядывал его фотографии на обложках его книг. С виду он был человеком мягким, мудрым и добрым.

Он написал рассказ о По, чтобы о По не забыли, написал о будущем, в котором жгут книги и забывают о них, и историю, где мы на Марсе, но с тем же успехом могли быть и в Уокигане или Лос-Анджелесе, когда критиков, когда тех, кто репрессирует и забывает книги, тех, кто крадет слова, все слова, и словари, и радиоприемники, полные слов, когда всех этих людей проведут по дому и убьют одного за другим: кого-то – орангутан, кого-то – колодец и маятник; ради всего святого, Монтрезор…

По. Я знаю По. И Монтрезора. И Бенджамина Кубельски, и его жену Сэди Маркс, которая не родственница братьев Маркс и выступала под псевдонимом Мэри Ливингстон. Все их имена – у меня в голове.

Мне было двенадцать.

Я читал книги, я посмотрел фильм, и температура, при которой воспламеняется и горит бумага, стала самым мгновением, когда я понял, что это нужно запомнить. Потому что людям придется запомнить книги, если другие люди их жгут или забывают. Мы сохраним их в памяти. Мы станем ими. Станем авторами. Станем их книгами.

Прошу прощения. Что-то я упустил. Словно тропинка, по которой я шел, оборвалась в никуда, и теперь я, один-одинешенек, заблудился в лесу, и вот он я, здесь, но я больше не знаю, где это «здесь».

Вам надо выучить наизусть пьесу Шекспира: я буду думать о вас, как о Тите Андронике. А вы, друг мой… Вы можете выучить роман Агаты Кристи: вы будете «Убийством в Восточном экспрессе».

Диана Уайтсайд

Кто-то еще может выучить стихотворения Джона Уилмота, графа Рочестера, а вы, читающий эти строки, кем бы вы ни были, можете выучить книгу Диккенса, и когда мне захочется узнать, что случилось с Барнеби Раджем, я приду к вам. И вы мне расскажете.

Северный дьявол

И люди, которые сожгут слова, люди, которые станут сбрасывать книги с полок, пожарные и невежды, те, кто боится сказок, и слов, и мечтаний, и Хеллоуина… и люди, которые вытатуировали истории на себе, и «Ребятки! Выращивайте гигантские грибы у себя в подвалах!», пока ваши слова, которые суть люди, которые – дни, которые – моя жизнь, пока живут ваши слова, вы тоже живы, и значимы, и изменяете мир, а я не помню, как вас зовут.

Я выучил наизусть ваши книги. Выжег их у себя в голове. На случай, если придут пожарные.

Но кто вы – не помню. Я жду, когда память вернется.

Так же как ждал, что вернется словарь, или радиоприемник, или ботинки, – и так же безрезультатно.

Яростногорлый красавец! Мчись сквозь мой стих со своей неуемной песней, раскачав в ночи свои лампы. Со своим обезумевшим хохотом свистка, что разносится эхом, сотрясает землю, все пробуждает, Никому не подвластный, твой старый путь лежит прочно (Не для тебя франтоватые всхлипы арфы или ровный пассаж рояля), Твои трели и вопли возвращают скалы и горы, Они летят над просторами прерий, над озерной гладью, К небесам взлетают, радостно и сильно. Уолт Уитмен
Осталась только дыра в голове, на том месте, где были вы.

И даже в этом я уже не уверен.

Я разговаривал с другом. Я спросил: «Тебе знакомы эти истории?» Я пересказал ему все слова, которые знал. О чудовищах, собравшихся в доме, где есть человеческое дитя, о продавце громоотводов и о страшном цирке, что прибыл в город за ним по пятам, о марсианах и об их опустевших стеклянных городах и безупречных каналах. Я пересказал ему все слова, и он сказал, что в жизни об этом не слышал. Что ничего этого не существует.

Глава 1

И я беспокоюсь.

Бостон, Рождество, 1867 год

Я беспокоюсь, сумею ли сохранить их живыми. Как люди в снегу в самом конце повествования, бродят туда-сюда, вспоминая, повторяя слова историй, воплощая их в реальность.

Прием был великолепен.

Думаю, это Бог виноват.

Лукас Грейнджер сделал еще один глоток превосходного шампанского и снова сосчитал часы, отделявшие его оттого момента, когда он сможет сесть на поезд и вернуться в Канзас, в кавалерию, к непредсказуемым и все же надежным индейцам.

В смысле он же не может все помнить, Бог. У него столько дел. Так что, возможно, он дает поручения другим, иногда что-то вроде: «Ты! Я хочу, чтобы ты помнил даты Столетней войны. А ты… ты запомнишь окапи. А ты – Джека Бенни, который Бенджамин Кубельски из Уокигана, штат Иллинойс». А потом, когда ты забываешь то, что Господь поручил тебе помнить, – бабах! Никакого тебе окапи. Только дыра в ткани мира, дыра в форме окапи, который есть нечто среднее между жирафом и антилопой. Никакого Джека Бенни. Никакого Уокигана. Только дыра в голове на том месте, где раньше был человек или понятие.

В огромном бальном зале Англези-Холла собрались все сливки бостонского общества: гости кружились в танце под сверкающими люстрами, переговаривались, сидя на расставленных вдоль стен позолоченных стульях, заключали сотни сделок в коридорах – сделок, которым предстояло потрясти деловой мир Америки в ближайшие месяцы. Даже густой аромат хвои, смолы и роз, исходивший от венков и гирлянд, не мог заглушить зловоние денег и честолюбивых планов, не говоря уже о жадности, таившейся за вежливыми поздравлениями, адресованными новобрачным.

Я не знаю.

Лукас в жизни не видел человека, счастливее Элиаса Дэвиса. Элиас заслужил это счастье больше, чем сам Лукас. Дэвис, награжденный «Почетной медалью Конгресса», научивший Лукаса всему, что составляет сущность офицера кавалерии, имел право на счастливую жизнь с красавицей женой.

Не знаю, где искать. Потерял ли я автора точно так же, как когда-то утратил словарь? Или хуже того: Бог дал мне маленькое поручение, а я не справился, и поскольку я его забыл, он исчез с книжных полок, исчез из справочников и теперь существует лишь в наших снах…

Сын престарелого отца, Дэвис получал все, чего бы ни пожелал, включая обучение в академии Уэст-Пойнт и карьеру военного. Во время последнего сражения под командованием Шермана пуля южанина пробила Дэвису легкое, и жить ему осталось всего несколько месяцев. Но его богатый и влиятельный отец привез его домой, где его выходили до его нынешнего состояния, которое с большой натяжкой можно было назвать выздоровлением, и где он влюбился в дочь одного из старших слуг. Старик Дэвис не стал возражать против их брака. Он хотел увидеть своих внуков и потому пригласил на свадьбу главных снобов бостонского света, посчитав, что если они будут присутствовать на церемонии, то потом не смогут осуждать этот союз.

В моих снах. Ваших снов я не знаю. Возможно, вам не снится вельд, который – всего лишь обои, но который сожрал двух детей. Возможно, вам неизвестно, что Марс – это Рай, куда отправляются наши умершие любимые и ждут нас, а потом истребляют нас под покровом ночи. Вам не снится человек, которого арестовали за преступление, заключавшееся в прогулках пешком.

Мне все это снится.

И теперь Дэвис гордо стоял рядом со своей Рейчел, семнадцатилетней красавицей, чьи точеные черты поражали даже великих портретистов. Между новобрачными не было и намека на физическую неловкость, которую Лукас замечал у других молодоженов. Рейчел то и дело поправляла на Дэвисе фрак или рубашку, поглаживала его по щеке, а Дэвис в ответ ласково улыбался. Рейчел была умна. Накануне во время ужина она со знанием дела обсуждала новую железную дорогу.

Если он существовал, значит, я его потерял. Потерял его имя. Утратил названия его книг, одно за другим. Утратил его истории.

Этот союз почти заставил Лукаса пересмотреть свое отрицательное отношение к любви. Но не к женитьбе. Сам он ни за что не женится.

Я боюсь, что схожу с ума, потому что это не может быть просто старость.

Оркестр заиграл новый танец. Две матроны, схватив своих дочерей, двинулись на него с противоположных направлений – намерения их были очевидны. Лукас мысленно хмыкнул, выражая презрение к неудачно выбранной матронами тактике: они и часа не выстояли бы против Бедфорда Форреста или индейцев. Выпрямив спину, он неспешно направился к Дэвису и Рейчел.

И добрался до них в тот момент, когда поток гостей на время иссяк.

И уж коль я не справился с этим единственным поручением, Господи, дай мне сделать хотя бы это – и тогда, может быть, ты вернешь эти истории миру.

Дэвис тихо рассмеялся:

Потому что, если это сработает, его будут помнить. Все будут помнить о нем. Его имя вновь станет синонимом маленьких городков Америки на Хеллоуин, когда листья мечутся по ковру, словно испуганные пичужки, или синонимом Марса, или любви. А мое имя забудут.

– Приношу мои извинения. Могу заверить тебя по личному опыту, что матроны Бостона не всегда действуют настолько открыто. Такой захват в клещи устарел уже много веков назад.

Я готов заплатить эту цену, если пустое место на книжной полке у меня в голове снова заполнится прежде, чем я уйду.

Лукас тоже рассмеялся.

Дорогой Бог, слушай мою молитву.

Рейчел улыбнулась и встала ближе к мужу слева от него, с той стороны, где у него не было раны. К несчастью, он был исключительно праворуким и так и не научился пользоваться левой рукой.

А Б В Г Д Е…

– Я рад, что ты подошел сейчас, пока мы не уехали, – проговорил Дэвис так тихо, чтобы никто из окружающих не услышал. – У нас троих не было времени поговорить без посторонних.

Лукас наклонил голову: слушаюсь и повинуюсь. Ему было всего восемнадцать, когда он впервые последовал за Дэвисом в бой. Их эскадрон оказался одним из немногих, уцелевших в той бойне.


О рассказе «Человек, который забыл Рэя Брэдбери»


– Как ты мог заметить, моему почерку не хватает… некоторого изящества.

Я хотел написать о Рэе Брэдбери. Хотел написать о нем так, как он сам написал о По в «Эшере II» – и сделал это так, что меня привлекло к По.

Лукас выслушал это с самым серьезным видом, и Дэвис снова рассмеялся:

Я собирался прочесть что-нибудь из своего на одном вечернем мероприятии в рамках эдинбургского фестиваля искусств «Фриндж». Мы с моей женой Амандой проводили полуночное шоу с песнями и литературными чтениями. Я дал себе обещание, что успею закончить рассказ, чтобы прочитать его четырем десяткам человек, сидящим на диванчиках и на подушках на полу в крошечном, очень красивом зале, где обычно проходят камерные спектакли театра Belt Up Theatre Company.

– Мне казалось, ты это оценишь. Моя милая Рейчел любезно согласилась работать моим секретарем. Она переписывает мои послания так, чтобы, их можно было прочесть. – Дэвис закашлялся. Рейчел напряглась и схватила стакан воды. Но приступ закончился в считанные секунды, и Дэвис, глотнув воды, продолжил: – Я ей полностью доверяю. Но если ты предпочитаешь, чтобы наши разговоры оставались исключительно между нами, тогда так и скажи, и продолжай расшифровывать мои каракули.

Хорошо, если мне предстоит читать вслух, это будет монолог.

Лукас посмотрел на Рейчел, пытаясь понять, что она думает обо всем этом. Становятся ли напоминания о недуге мужа болезненным грузом или чем-то, о чем можно забыть?

Ее глаза сияли надеждой.

Идею рассказа мне подсказал случай. Я забыл имя своего старого друга. Он умер десять лет назад. Я хотел вспомнить, как его звали, и не смог. Все остальное о нем я помнил: с какими изданиями он сотрудничал, какой он любил сорт виски. Я мог бы пересказать слово в слово все наши беседы, рассказать вам, о чем мы говорили. Я помню названия книг, которые он написал.

Он перевел взгляд на Дэвиса.

Но его имя забылось. И это меня напугало. Я ждал, когда оно вернется, я пообещал, что не буду смотреть его в Google, а просто дождусь, когда вспомню сам. Но не вспомнил. Казалось, в ткани Вселенной образовалась дыра размером с моего друга. Возвращаясь домой поздно ночью, я пытался вспомнить, как его звали, мысленно перебирал имена в алфавитном порядке. Алекс? Нет. Боб? Нет. Крис? Чарльз? Нет, нет, нет…

– Конечно.

И я подумал: а если бы это был известный писатель? А если бы это были все его книги? А что, если бы все остальные тоже о нем позабыли?

– Превосходно.

Я написал этот рассказ от руки. Закончил за пять минут до того, как нужно было собираться и мчаться в театр. Я был весь на нервах – я никогда не читал свои вещи на публике прямо «из-под пера».

– Могу ли я попросить вас о личном одолжении, лейтенант Грейнджер?

Под конец чтения я проговорил весь алфавит.

У Рейчел было мягкое, мелодичное контральто.

Потом отпечатал рассказ и отправил Рэю на его девяносто первый день рождения.

– Конечно. Сделаю все, что в моих силах. – Эти слова сорвались у него с языка, он не ожидал от себя такой галантности.

Я был на праздновании его семидесятилетия в лондонском Музее естествознания.

– Ничего особенного я не прошу, лейтенант. Если вас не затруднит, вставляйте в письма моему мужу какие-нибудь сведения о Западе.

Это было незабываемо, как и все, связанное с ним самим и его творчеством.

Лукас испытал нечто сродни умилению. Никто из его родных ни разу не просил его об этом в своих нечастых письмах. Писали только о своих бесконечных заботах и о его недостатках.



Нил Гейман



– С удовольствием выполню вашу просьбу.

– Вы могли бы писать друг другу на эту тему, – произнес Дэвис. – Моей дорогой Рейчел придется ухаживать за двумя инвалидами – моим отцом и мной. Описания природы пойдут ей на пользу.

Голова[5] (Нил Гейман)


Он сделал знак пальцем кому-то из слуг, и тот появлялся с подносом, на котором стояли бокалы с золотистым шампанским.

– Все, что есть в списке. Полный фарш, – говорит Квентин.

Дэвис обвел взглядом тесный кружок. Цвет лица у него был нездоровый, только на скулах горел румянец.

– Дороговато выйдет. Вы уверены? – спрашивает доктор Дервент.

– За друзей и товарищей! – провозгласил он тост.

– Дэйв, я, блин, владею этой гребаной конторой.

– За друзей и товарищей! – Лукас и Рейчел осушили бокалы.



За годы работы у Квентина выработалась привычка материться через слово. Он где-то читал, что с возрастом у человека ослабевают структуры мозга, ответственные за торможение. Отсюда и вредные старикашки, которые ковыляют по коридорам в больничных пижамах, мочатся под себя и орут на медсестер. Только не я.

Форт-Юнион, территория Нью-Мексико

– Так, говорите, полный фарш? – повторяет доктор Дервент, нацепив елейную лизоблюдскую улыбочку.

Сентябрь, 1870 год

Нервный он какой-то. Надеюсь, он не сидит на игле, а то мало ли, дрогнут эти золотые пальчики…

Лукас вежливо постучал, прежде чем войти в дом, арендованный для любовницы. Он еще ни разу не ссорился с Эмброуз, но от других мужчин слышал, что после ссоры, тем более серьезной, к женщине надо подходить очень осторожно.

– Говорю же тебе, – раздраженно ворчит Квентин. – Мы прошлись по пунктам. Я сказал все как есть.

Ей следовало бы понять, что Лукас после двух лет отношений никогда на ней не женится, хотя и клялся ей в любви. Бог свидетель, он действительно ее любил, хотя познакомились они в борделе, в Новом Орлеане.

– Думаю, вы ознакомились с контрактом, – осведомляется доктор Дервент с улыбкой полудохлого тритона.

– Сьюзи его прочла, – отвечает Квентин. – Я плачу ей, чтобы читала дерьмо вроде этого. Да в любом случае я же этот клятый контракт сам и составлял, ты забыл? Подпись я уже поставил.

Она клялась, что тоже его любит, что готова последовать за ним на край цивилизации, сначала в Канзас, потом сюда, оказавшись за сотню миль от музыкантов Санта-Фе (так она сама об этом говорила). И он еще сильнее любил ее за это.

Он платит Сьюзи и за кое-что еще. Она открыла совершенно новые измерения в понятии «личный ассистент», но доктору Дейву об этом знать необязательно. Квентин с трудом удерживается, чтобы не добавить: «Тупой ты говнюк». Он же видел, как этот похотливый кровопийца мацал своей лапой ее продажный, корыстный, бесстыжий зад. И, что еще хуже, она отвечала: влажные губы, вдох, от которого вздымаются груди, по-кошачьи выгнутая спина – уж он-то эту раскадровку знал досконально. Ей только не хватало футболки с надписью «ТЕЧКА». Хотя… для Квентина она, скорее всего, устраивала спектакль.

Проклятие! Он не мог забыть, с какой улыбкой смотрел Дэвис на свою невесту.

Они думают, что они гребаные невидимки, но я-то все вижу, я бы не забрался в жизни так высоко, не умей я разувать зенки. Ничего, Сьюзи у меня тоже попляшет, когда я вернусь. С моими двадцатью сантиметрами бронебойного стояка, без всяких таблеток и уколов. Она не будет знать, кричать ей «Остановись!» или «Еще!», – ей придет конец во всех смыслах этого слова, а потом я ее вышвырну. Дрожащую, умоляющую, ошарашенную, христорадствующую и жалкую. Голую на улицу. Это будет великолепное зрелище. Никаких больше жалостливых взглядов, никаких притворных оргазмов ни от нее, ни от ее преемниц. Десятков, сотен преемниц. Хвала Господу, сказала бы его мать, старая лицемерная садистка. Сам Квентин никого особо не восхвалял.

Прошлым вечером Эмброуз сказала, что хочет точно такую же свадьбу, какая была у ее подруга Салли Энн. Лукас слишком вымотался после трехмесячного патруля, чтобы подбирать слова, и напрямик сказал ей, чтобы она нашла кого-нибудь другого, что он не женится на ней, о чем не раз ей говорил. Эмброуз стала в ярости швырять вещи, и Лукасу пришлось уйти.

– Действительно, – сказал доктор Дервент. – Уже подписано.

Утром он навестил Эриксона, бармена и ростовщика. И ушел от него с красивым бриллиантовым колье, которое собирался подарить Эмброуз.

Выходя от Эриксона, он заметил, что Малдреп и Ливермор проезжают через Форт-Юнион, видимо, направляясь охотиться в Сангре-де– Кристо. Ему придется предупредить начальника военной полиции, чтобы тот за ними присматривал, хотя Джонс наверняка слышал о старом скандале. Трибунал осудил двух офицеров за изнасилование.

Доктор разглядывал контракт сквозь очки-«полумесяцы». Он, наверное, считает, что они придают ему солидности, хотя такому пухломордому ботану до этого, как пешком до Луны. Тут нужен особый череп. С характером. Гранитная скала. Как у Квентина, например.

В крошечном глинобитном доме стояла тишина.

– И еще одно, – добавляет Квентин. – Я уже говорил, но не грех и напомнить. Если этот пустоголовый слизняк Брайант захочет пройти те же процедуры, что и я, отбрей его. Напиши отказ. Придумай какую-нибудь научную хрень типа «не подходит ДНК» или… сам знаешь. Последнее, чего я хочу, так это проснуться и узнать, что он получил такую же оснастку, что и я. Нет, я хочу видеть, как он разлагается, этот старый гнилой карбункул. («Карбункул, – думает он. Надо запомнить на будущее. – Брайант, чертов ты карбункул!»)

– Эмброуз? Эй, ангел!

Он сделал шаг вперед, чувствуя, как «кольт» у него на бедре шевельнулся, словно готовясь вступить в дело.

В мечтах он видит такую картину: Сид Брайант, покрытый чирьями владелец единственного конкурента созданной с нуля глобальной телекоммуникационной империи «Сюда! Лимитед», выстроенной Квентином, – Сид Брайант на коленях умоляет о спасении, потому что его старые дряхлые ягодицы обвисли, позвоночник согнулся в вопросительный знак, клетки усохли, а зубы превратились в желтеющие руины. Но тщетно: клиника «Медея» принадлежит Квентину, а вместе с ней – и все патенты, начиная со времени, когда врачи научились выращивать сердца и почки, засевая нейтральную матрицу собственными клетками пациента, и заканчивая послойной заменой всего тела, которую они делают сейчас. И он сидит на этих патентах, не соглашается продавать лицензии ни за какие деньги, а это значит, что его клиника – единственное место в мире, где можно пройти подобную процедуру. Комфортабельные палаты забиты кинозвездами, монстрами рока, стареющими политиками. Он тянет с них дикие деньги, из носу достанет, если понадобится, но зато скоро у них изнутри вырастут новые носы. Они просто сбросят старые тела, как змея сбрасывает кожу. Пластическая хирургия – бледная тень того, что предлагает клиника «Медея».

В гостиной никого не было. Лукасу ничто не грозило.

За прошедшие десятилетия Сид обошел конкурента в нескольких крупных сделках – не дал купить университет, на который у Квентина были большие планы; пару больниц, социальную мегасеть и разработчика программ; игральный рай в Вегасе; минимум три офшорные зоны для отмывания денег. Слишком много потерь, чтобы это было простым совпадением. Только Квентин приблизится к некоему сногсшибательному прорыву, увидит потенциал в жалком проекте какого-нибудь очкастого мозгляка, – как Сид уже тут как тут, опередил его. Нет, ему сливает инфу явно кто-то из своих. Как только Квентин получит новые силы и свою прежнюю энергию, он все перероет, найдет кротов и бросит их крокодилам. Взломает их почту, разрушит репутации, с дерьмом смешает.

Тем не менее он вывернул запястье, приводя в готовность кинжал. Лукас потратил много месяцев на то, чтобы научиться пользоваться ножами – сначала пока был рядовым кавалеристом, а потом его обучал Малыш – его добрый друг, индеец-разведчик. Совсем недавно старший возчик, Уильям Донован, показал ему несколько новых приемов. Не дай Бог, чтобы ему пришлось сейчас к ним прибегнуть.

Эта картина нравилась ему даже больше, чем образ догнивающего в доме престарелых Сида, которому как раз хватает остатков мозгов, чтобы понять, что Квентин обзавелся телом двадцатипятилетнего качка и скоро его подошьют к Квентиновой голове.

Лукас вошел в спальню настороженный, готовый ко всему. Но увидел лишь листок бумаги, приколотый к подушке громадной шляпной булавкой.

Но были у него и другие фантазии. Например, он любуется в зеркало на свои мышцы, налитые, как боа-констриктор, потом выпрыгивает из окна и порхает с крыши на крышу, как китайские ребята-акробаты в этом кино, как его там… на языке вертится. Ну, короче, как они. И вот он заскакивает в комнату к какой-нибудь девчонке, которая как раз надевает кружевную юбку. И тут у него прет шерсть, как у оборотня, он теряет над собой контроль, вой, рык, трещит ткань, щелкают зубы, кровь, мясо…

Лукас! Ты дурак. Неужели ты вообразил, что я влюблена в тебя, неопытного молокососа?

Жестко. Преступно. Отвратительно. Он, конечно, не зашел бы так далеко, он же не полный псих. Но какого хрена, что тут плохого, все же только в уме.



Всего пара месяцев – сказали ему. Ну максимум девять. На это время он назначит заместителей: с текущими делами они вполне справятся, а дальше и он подоспеет.

Лукас побагровел от гнева. Однако не мог не признать, что Эмброуз права.

Сейчас он заснет, побудет в царстве Морфея, пока поспевает его новое тело. А через какое-то время, когда оно износится, он вырастит себе еще одно. Это ли не бессмертие?



– Так вы готовы? – говорит доктор Дервент, прерывая размышления Квентина. – Не передумали?

Я оставалась с тобой потому, что ты богат.

– Полный вперед, – командует Квентин.



Рохля несчастная. Вьючный Дервент. Целыми днями делает процедуры, на которые ему в жизни не накопить.

Эмброуз! Он издал тихий хриплый стон и отступил назад, царапая пальцами стену. Она разрушила его мечты. Посмеялась над ним, над его любовью.

– Отлично, – говорит доктор Дервент. Он похлопывает Квентина по костлявому плечу. – Голову мы вам живо оттяпаем. Ничего не почувствуете. А потом, когда проснетесь… Полный фарш!

– Да уж, жду не дождусь, – бурчит Квентин.

Как в воду глядел.

Лукас выпрямился. Охватившая его холодная ярость не оставила места ни слезам, ни надеждам.

* * *

Квентин открыл глаза. Он все помнил: как приехал в клинику «Медея»; как ужинал перед этим в ресторане – кстати, надо поговорить с шеф-поваром насчет фаршированного каплуна; последние часы в сознании, последние распоряжения; потом лицо Дейва Дервента, склонившегося над ним, когда пошел наркоз, отблеск лампы в линзах в форме полумесяца.

Элиас и Рейчел! Дэвисы стали единственной счастливой четой, которую он знал.

Сьюзи тоже была там. В последний момент, когда он уже проваливался в сон, она подошла к нему, заслонив обзор своим роскошным тугим бюстом – специально, не иначе.

– Спокойной ночи, скоро увидимся, – жарко прошептала она своими накачанными коллагеном губами ему на ухо.



Кстати, она же не медсестра и не врач. Кто ее впустил?

Раз ты не пожелал жениться на мне и отдать мне твои деньги, то я вернусь в Новый Орлеан, где смогу иметь мужчин, богатых и привлекательных.

Неважно, теперь он все выяснит. Утром подъем, марш на работу, к черту докторов, размяться умственно и физически и приступить к приятным хлопотам по поиску врагов и тех, кто не так лоялен, как должен, – и последующему их уничтожению. Он поднимает новую правую руку, чтобы насладиться зрелищем – ни морщин, ни выпирающих вен, ни стариковских сухожилий, – но ничего не происходит. Пройдет, наверное: видимо, анестезия пока не выветрилась.

Не пытайся меня преследовать, я просто плюну тебе в лицо.

Он пытается повернуть голову. Ничего не происходит.

Эмброуз.

Все вокруг видно, словно сквозь стекло.



– Он проснулся, – говорит кто-то.

Она возвращается в Новый Орлеан? Когда он заходил к Эриксону, то прошел мимо дома Смитов, где останавливались гражданские, ожидающие почтовой кареты. Никто словом не обмолвился об Эмброуз, ведь Дженни Смит известная сплетница!

В поле зрения вплывает женское лицо. Сьюзи. Но Сьюзи чуть другая, похорошевшая, без налета дешевой броскости, облагороженная. Судя по всему, прошла несколько процедур у доктора Дервента. Можно представить, чем она их оплатила, шлюха.

Где же Эмброуз?

– Привет, Квенти, – говорит она. – Хорошо тебе?

В этом городе женщина не может оставаться одна. Это крупный военный форт, в нем находятся Малдреп и Ливермор! Лукас хорошо знает, на что способны эти ублюдки и как ловко умеют обходить законы, в чем им помогают их приятели.

Ее улыбка при этом кричит: «Мне-то точно хорошо».

Они готовы на все, только бы хоть как-то досадить Лукасу.

– В чем дело? – говорит Квентин. Голос его хриплый и слабый, но рот хотя бы работает. И уши. – Где мое новое тело?

Где, черт подери, Эмброуз?

И где, к дьяволу, Малдреп и Ливермор?

Появляется Дейв Дервент. Он тоже изменился. Лицо больше не пухлое; его черты – более резкие, выраженные. Даже благородные.

Лукас бросил записку на кровать и направился к двери, яростно звеня шпорами.



– Здравствуйте, сэр, – говорит он.

Горы Сангре-де-Кристо,

«Так-то лучше, – думает Квентин. – Хоть какое-то разнообразие».