10 сентября 1890 года



Редактору газеты «Таймс»



Уважаемый редактор!

Я с большим интересом прочитала письмо доктора Чарльза Уикхема, в котором он доказывает неполноценность женского организма по сравнению с мужским.



Утром она не знала, как продолжить это письмо, но встреча с Роуз Портер придала ей вдохновение.



К нам в больницу только что поступила молодая женщина в известном положении, проделавшая пешком весь путь от Бата до Лондона.



Редактор скорее всего удалит выражение «в известном положении» как вульгарное, но Мэйзи не собиралась исполнять для него обязанности цензора.

Я отметила, что доктор Уикхем отослал свое письмо из клуба «Коуз», и задалась вопросом: сколько членов клуба смогли бы повторить такую пешую прогулку?

Конечно же, мне, как женщине, никогда не выпадала честь посетить клуб и посмотреть, как он устроен изнутри, но я часто вижу, как у его входной двери джентльмены подзывают кеб, чтобы преодолеть расстояние длиной не более мили, и смею утверждать, что, на мой взгляд, большинство из них находятся далеко не в той форме, чтобы без одышки пройти от Пиккадилли до Парламентской площади.

И уж определенно они не могли бы вытерпеть двенадцатичасовую смену на фабриках Ист-Энда, как это делают тысячи английских женщин ежедневно…



Ее прервал стук в дверь.

— Входите, — сказала Мэйзи.

В кабинет вошла женщина в богатом платье и с большими голубыми глазами, не выглядевшая ни больной, ни беременной. Это была Эмили, супруга Эдварда Пиластера.

Мэйзи встала и обменялась с ней поцелуями. Эмили Пиластер числилась среди прочих покровительниц больницы — кружка женщин различного происхождения, негласной руководительницей которых считалась Эйприл Тилсли, ныне владелица трех лондонских борделей. Они передавали больнице поношенную одежду, старую мебель, остатки трапез со своих кухонь и различные принадлежности вроде бумаги и чернил. Иногда они находили работу для молодых матерей. Но главнее всего было то, что они давали Мэйзи и Рейчел моральную поддержку без всяких обязательных молитв, лицемерных проповедей и гневных обличений незамужних распутниц.

Мэйзи чувствовала отчасти и свою вину за тот злополучный визит Эмили в бордель Эйприл во время маскарадной ночи, когда бедняжке не удалось соблазнить собственного мужа. С тех пор Эмили и Эдвард жили отдельно, ненавидя друг друга, как это бывает во многих богатых семьях.

На этот раз Эмили казалась необычно взволнованной, глаза у нее горели. Она села в кресло, потом снова встала, проверила, плотно ли закрыта дверь, и восторженно сказала:

— Я влюбилась.

Мэйзи не была уверенна, что это такая уж отличная новость, но тем не менее решила поддержать подругу.

— Замечательно! И кто же этот счастливец?

— Роберт Чарльзуорт. Он поэт и пишет статьи об итальянском искусстве. Живет он в основном во Флоренции, но снимает коттедж в нашей деревне. Ему нравится английский сентябрь.

У Мэйзи сложилось впечатление, что Роберт Чарльзуорт имеет достаточно денег, чтобы хорошо жить, не работая по-настоящему.

— Звучит, как будто он неискоренимый романтик.

— Ах да, он такой сентиментальный! Он бы тебе понравился.

— Разумеется! — отозвалась Мэйзи, хотя на самом деле терпеть не могла состоятельных сентиментальных поэтов.

Впрочем, если Эмили счастлива с ним, то почему бы и нет? Она этого заслуживает.

— Так вы что, уже стали любовниками?

Эмили покраснела.

— Ах, Мэйзи, ты всегда задаешь такие неудобные вопросы! Конечно, нет!

После той маскарадной ночи было удивительно, что Эмили вообще что-то смущает. Тем не менее Мэйзи привыкла, что остальные считают ее самой опытной и раскрепощенной — в основном за то, что она предпочитает говорить начистоту. Многие женщины готовы пойти на что угодно, если им это нравится, лишь бы об этом не говорили вслух. Но у Мэйзи не хватало терпения придумывать вежливые и тактичные фразы. Если она что-то хотела узнать, то так и спрашивала напрямую.

— Но ты же не можешь стать его женой, ведь так?

Ответ Эмили ее удивил.

— Поэтому я и пришла к тебе. Ты знаешь о том, как аннулируют брак?

— Боже милосердный! — воскликнула Мэйзи и немного по-думала. — Ты хочешь получить развод на том основании, что брак не был консумирован, то есть осуществлен практически?

— Да.

Мэйзи кивнула.

— Да, мне известно об этом.

Не удивительно, что Мэйзи обратилась за юридической помощью к ней. Женщин-юристов не существовало, а юрист-мужчина немедленно доложил бы обо всем Эдварду. Мэйзи же защищала права женщин и изучила брачное законодательство.

— Тебе нужно обратиться в отделение Высокого суда по делам о наследствах, разводах и по морским делам. И нужно доказать, что Эдвард — импотент при любых обстоятельствах и не по твоей вине.

Лицо у Эмили вытянулось.

— Ах, вот как. Но мы ведь знаем, что это не так.

— К тому же тот факт, что ты не девственница, тоже может послужить препятствием.

— Значит, надежды нет, — грустно произнесла Эмили.

— Единственный способ — это заставить Эдварда сотрудничать. Как ты считаешь, с ним можно договориться?

Эмили просветлела.

— Да, можно.

— Если он подпишет показание под присягой о том, что является импотентом, и согласится не оспаривать аннулирование брака, то никто не будет настаивать на проверке.

— Ну, тогда я придумаю, как заставить его подписать эту бумагу. — На лице Эмили отразилось упрямое выражение, и Мэйзи вспомнила, насколько неожиданно упорной бывает эта женщина.

— Только будь осторожна. Сговор между мужем и женой в таких вопросах считается незаконным. Этими делами заведует отдельный чиновник Высокого суда.

— А потом я смогу выйти замуж за Роберта?

— Да. Отсутствие консумации — повод для полного развода по церковному праву. До слушания дела пройдет около года, и потом еще будет период ожидания около полугода, прежде чем развод признают окончательно, но в итоге тебе позволят выйти замуж вторично.

— Ох, лишь бы Эдвард согласился.

— Как он к тебе относится?

— Он меня ненавидит.

— Ты думаешь, он захочет избавиться от тебя?

— Я думаю, ему все равно, пока я ему не докучаю.

— А если ты ему будешь докучать?

— То есть если я специально стану ему мешать?

— Это я и хотела сказать.

— Наверное, можно попробовать.

Мэйзи была уверена, что Эмили сумеет надоесть любому, если как следует постарается.

— Чтобы составить документ для подписи, нужен юрист, — сказала Эмили.

— Я попрошу отца Рейчел, он адвокат.

— Правда попросишь?

— Конечно.

Мэйзи посмотрела на часы.

— Сегодня я с ним уже не встречусь, потому что нужно отвезти Берти в Уиндфилд перед началом учебного года. Но завтра могу встретиться.

Эмили встала с кресла.

— Мэйзи, ты самая лучшая подруга для любой женщины.

— Скажу тебе еще вот что — Августе не понравится то, что ты затеваешь. Она просто взбесится от злости.

— Я не боюсь Августы, — сказала Эмили.



На церемонии в Уиндфилдской школе, как и на любом мероприятии, Мейзи Гринборн привлекала многочисленные любопытные взоры. Тому было несколько причин. Все знали ее как вдову необычайно богатого Солли Гринборна, хотя у самой у нее денег было мало. Она также получила скандальную славу в роли «прогрессивной женщины», борющейся за женское равноправие. Недоброжелатели распускали слухи, что она специально подговаривает горничных заводить незаконнорожденных детей. Кроме того, когда она привозила Берти в школу, ее всегда сопровождал Хью Пиластер, красивый банкир, оплачивающий обучение ее сына. Самые сообразительные и циничные родители, конечно же, подозревали, что Хью — настоящий отец Берти. Но главной причиной было то, что в тридцать четыре она оставалась достаточно миловидной, чтобы вскружить голову любому мужчине.

Сегодня она была одета в бордово-красное платье с коротким жакетом; на голове красовалась алая шляпка с пером. Она осознавала, что выглядит беззаботной красавицей. В действительности же эти совместные с Хью посещения школы разбивали ей сердце.

Хью уже одиннадцать лет знал, что он отец Берти. Получив кое-какие намеки в разговоре с Беном Гринборном, он отправился к ней и заставил рассказать всю правду. Она не стала ничего скрывать. С тех пор он делал для Берти все, разве что официально не объявлял его своим сыном. Берти до сих пор верил, что его отцом бы скончавшийся добряк Солли Гринборн, и рассказать ему правду означало бы нанести ненужную душевную рану.

Полное имя мальчика было Хьюберт, и, называя его Берти, они делали небольшой комплимент принцу Уэльскому, которого близкие знакомые также называли Берти. Мэйзи давно не встречалась с принцем. Теперь она была не дающей балы светской красавицей и не женой миллионера, а скромной вдовой из южного Лондона. Такие женщины не входят в круг друзей принца.

Она назвала своего сына Хьюбертом прежде всего по созвучию с именем Хью, но потом ее стало тяготить это напоминание, и это было еще одной причиной, по которой она предпочитала называть мальчика Берти. Ему она говорила, что Хью когда-то был лучшим другом погибшего отца. К счастью, особого сходства между Берти и Хью не наблюдалось. Берти скорее походил на отца Мэйзи — высокий, стройный, атлетического телосложения, усердный студент. Мэйзи гордилась им.

Во время редких встреч Хью усердно играл роль вежливого друга семьи, но испытывал те же разрывающие сердце страдания, что и она.

Судя по словам отца Рейчел, Хью в Сити считали гением. И в самом деле, когда речь заходила о банках, глаза его начинали сверкать и весь он оживлялся. Мэйзи догадывалась, что ему очень нравится работа и он готов говорить о ней бесконечно. Но когда разговор переходил на другие темы, связанные с повседневной жизнью, Хью замыкался и казался нелюдимым. Ему не нравилось говорить о своем доме, о своей социальной жизни и тем более о своей жене. Единственное, чем он был готов делиться с нею, — так это рассказами о троих своих сыновьях, которых он любил до безумия. Но всякий раз в его тоне слышалось сожаление, и Мэйзи подозревала, что Нора не такая уж любящая и заботливая мать. Их совместная с Хью жизнь в браке давно не доставляла ему никакого удовольствия.

Сегодня Хью красовался в серебристо-сером твидовом костюме, идеально подходящем под цвет его тронутых сединой волос. С годами он немного располнел, но сохранил озорную улыбку, временами оживлявшую его лицо. Из них вышла бы неплохая пара, но они не были парой, и от этого им становилось еще грустнее на душе. Взяв его под руку, Мэйзи подумала, что готова продать душу ради того, чтобы находиться рядом с ним каждый день.

Вместе они помогли Берти распаковать чемодан в его комнате, а потом он приготовил им чай. Хью привез огромный пирог, которого хватило бы на весь шестой класс.

— В следующем семестре сюда приедет мой Тоби, — сказал Хью, попивая чай. — Ты не против приглядывать за ним?

— С удовольствием, — ответил Берти. — Уж я прослежу, чтобы он не бегал купаться в Епископскую рощу.

Мэйзи нахмурилась, и он поспешил добавить:

— Извините. Плохая шутка.

— Здесь до сих пор говорят о том случае? — спросил Хью.

— Да, каждый год директор произносит целую речь о том, как утонул Питер Миддлтон, и запугивает новичков. Но они все равно бегают купаться.

После чая они попрощались с Берти. Мэйзи было грустно расставаться со своим сыном, и она до сих пор относилась к нему как к малышу, хотя ростом он уже был выше ее. На станции они купили билет в первый класс до Лондона и сидели в купе одни.

— Старшим партнером скорее всего выберут Эдварда, — произнес Хью, задумчиво глядя в окно на пробегающий пейзаж.

— Я думала, у него совсем нет мозгов! — удивилась Мэйзи.

— Так и есть. А я в конце года уйду.

— Ах, Хью! — воскликнула Мэйзи, понимая, как много для него значит банк, с которым он связывал все свои надежды. — И чем же ты будешь заниматься?

— Не знаю. До конца финансового года у меня будет время подумать.

— А разве банк не развалится под руководством Эдварда?

— Боюсь, такое возможно.

Мэйзи искренне жалела Хью. На его долю всегда выпадало больше несчастий, чем он заслуживал, тогда как Эдварду слишком многое доставалось даром.

— Эдвард теперь еще и лорд Уайтхэвен. Если бы титул тогда достался Бену Гринборну, то сейчас его унаследовал бы Берти, правда?

— Да.

— Но Августа этому помешала.

— Августа? — переспросил Хью, озадаченно нахмурившись.

— Ну да. Это же она подняла шумиху в прессе. «Может ли еврей быть пэром». Помнишь?

— Я помню статьи, но откуда ты знаешь, что за ними стояла Августа?

— Мне об этом рассказал принц Уэльский.

— Так-так, — произнес Хью, качая головой. — Августа не перестает меня поражать.

— Ну, хотя бы бедняжка Эмили теперь леди Уайтхэвен.

— По крайней мере она что-то выгадала от этого несчастного брака.

— Расскажу тебе одну тайну, — сказала Мэйзи, понижая голос, хотя никого рядом не было. — Эмили хочет добиться от Эдварда согласия на развод.

— Давно пора! Под предлогом фиктивности их брака, я полагаю?

— Да. А ты, похоже, не удивлен.

— Чему тут удивляться. Они совершенно не подходят друг другу. По ним даже и не скажешь, что они муж и жена.

— Все годы она вела тайную личную жизнь, но теперь хочет положить этому конец.

— Вряд ли моему семейству это понравится, — сказал Хью.

— То есть Августе, ты хочешь сказать. Да, Эмили понимает, с чем ей придется столкнуться. Но упрямства ей не занимать.

— У нее что, есть тайный возлюбленный?

— Да. Но она не хочет становиться его любовницей. Не знаю, откуда у нее такая принципиальность. Эдвард каждую ночь проводит в борделе.

— Ты тоже в свое время была принципиальной, — сказал Хью, грустно улыбнувшись.

Мэйзи поняла, что он имеет в виду ту ночь в Кингсбридж-Мэнор, когда она заперлась в спальне.

— Я была замужем за прекрасным человеком, и с нашей стороны это было бы предательством. У Эмили совсем другая ситуация.

Хью кивнул.

— И все же, мне кажется, я понимаю ее. Самое неприятное в тайной связи — это необходимость лгать.

— Люди вправе делать то, что им нравится. Жизнь у нас только одна, — не согласилась с ним Мэйзи.

— Но в погоне за счастьем легко упустить что-то более ценное. Честь, достоинство, идеалы…

— Для меня это слишком отвлеченные рассуждения, — отмахнулась Мэйзи.

— Тогда, в доме Кинго, для меня это тоже были пустые слова. И я бы предал Солли, если бы ты меня не удержала. Но с годами я стал лучше понимать суть вещей. Сейчас мне кажется, что честь и достоинство важнее.

— Но в чем состоят эти честь и достоинство?

— Это значит говорить правду, выполнять обещания, нести ответственность за свои поступки как в деловой, так и в повсе-дневной жизни, не забывая об их последствиях. Это значит говорить что думаешь и делать что сказал. Особенно многое для банкира значит честность. В конце концов, если ему не доверяет жена, то кто вообще будет доверять?

Мэйзи вдруг осознала, что сердится на Хью, но не понимает за что. Некоторое время она сидела молча, рассматривая пригороды Лондона в сумерках. Если Хью уйдет из банка, то в чем для него будет смысл жизни? Свою жену он не любит, а она не любит их детей. Почему бы ему не найти свое счастье в ней, в женщине, которую он всегда любил по-настоящему?

На вокзале Паддингтон Хью проводил Мэйзи до стоянки кебов и помог сесть в экипаж. При прощании она задержала свою руку в его руке и предложила:

— Поедем ко мне.

Хью грустно покачал головой.

— Мы же любим друг друга, как любили все эти годы, — настаивала она. — Поедем. К черту последствия.

— Но вся наша жизнь — это последствия.

— Хью, прошу тебя!

Он отдернул руку и шагнул назад.

— До свидания, дорогая Мэйзи.

Мэйзи беспомощно смотрела на него. Годы подавленного желания обрушились на нее всей своей мощью. Будь она сильнее, она бы схватила его и затащила в экипаж, несмотря на его сопротивление. От отчаяния мысли ее путались.

Она бы так и сидела целую вечность, но Хью кивнул извозчику и сказал:

— Поезжай!

Извозчик хлестнул лошадь кнутом, и экипаж тронулся.

Через мгновение Хью пропал из виду.

* * *

Этой ночью Хью спал плохо. Он то и дело просыпался и вспоминал разговор с Мэйзи, жалея о том, что не поддался на ее уговоры и не поехал к ней. Сейчас бы он лежал в ее объятьях, положив голову на ее грудь, вместо того чтобы беспокойно метаться в своей кровати.

Но, помимо сожаления, ему не давало покоя что-то еще. Ему казалось, что от его внимания ускользнуло нечто очень важное, нечто мрачное и зловещее, только он никак не мог понять, что именно.

Они говорили о банке и о том, что Эдвард станет старшим партнером; о титуле Эдварда; о решении Эмили добиваться развода; о ночи в Кингсбридж-Мэнор, когда они едва не предали Солли; о конфликте между честью и счастьем… Так что же еще промелькнуло в их беседе?

Хью попытался вспомнить, о чем они говорили, в обратном порядке: «Поедем ко мне… Люди вправе делать то, что им нравится… Эмили хочет добиться от Эдварда согласия на развод… Эмили теперь леди Уайтхэвен… Если бы титул тогда достался Бену Гринборну, то сейчас бы его унаследовал Берти…»

Нет, он что-то явно упустил. Эдвард унаследовал титул, который мог бы достаться Бену Гринборну, если бы не козни Августы. Это она устроила в прессе шумиху о том, что еврей не должен стать лордом. Тогда такая мысль почему-то не пришла ему в голову, хотя он мог бы и догадаться. Но принцу Уэльскому каким-то образом стало известно об этом, и он рассказал Мэйзи. И Солли.

Хью беспокойно вертелся. Почему это так важно? Всего лишь очередной пример беспринципности Августы. Об этом она никому не говорила, но Солли знал.

Хью вскочил и сел в кровати, вглядываясь в темноту.

Солли знал.

Если бы Солли узнал, что в травле его отца виноват кто-то из Пиластеров, он бы отказался иметь какие бы то ни было дела с Банком Пиластеров. В частности, он бы отказался заключать договор о совместном финансировании железной дороги Санта-Марии. И сказал бы Эдварду об этом. А Эдвард сказал бы Мики.

— О боже! — прошептал Хью.

Он часто задумывался о том, какое отношение к гибели Солли имеет Мики Миранда. Мики в тот день как раз находился в клубе. Но, как полагал раньше Хью, у Мики не было мотивов убивать своего благодетеля; наоборот, Мики следовало бы всячески защищать человека, помогавшего ему добиваться задуманного. Но если Солли захотел отменить сделку, то мотивы понятны. Неужели Мики и был тем хорошо одетым джентльменом, который спорил о чем-то с Солли за несколько мгновений до трагического происшествия? Извозчик постоянно настаивал на том, что Солли толкнули под колеса его экипажа. А что, если это был Мики? Мысль эта пугала и вызывала отвращение.

Хью встал с кровати и зажег газовый рожок. Заснуть он больше не сможет. Надев халат, он сел в кресло у огня, глядя на потухающие угольки. Неужели Мики убил двух его друзей, Питера Миддлтона и Солли Гринборна?

А если так, то что ему теперь делать с этими выводами?



Ответ пришел утром, когда Хью по-прежнему был погружен в размышления, сидя за своим письменным столом в кабинете партнеров. Ему нравилось это роскошное, но тихое помещение, сосредоточение власти, где под взглядами предков на портретах было так удобно думать о миллионах фунтов, переходящих с одних счетов на другие. Он привык к такой спокойной обстановке, и ему было грустно с ней расставаться.

Сейчас он старался сосредоточиться на делах, с которыми ему нужно было разобраться до отставки, но мысли его постоянно возвращались к Мики Миранде и бедняге Солли. Как мог такой добрейший и честнейший человек, как Солли, пасть жертвой такого гадкого и мерзкого существа, как Мики? Сейчас Хью был готов задушить Мики голыми руками, но понимал, что никогда на это не пойдет. В действительности он не мог даже написать заявление в полицию, потому что у него не было никаких доказательств.

Все утро весьма странно вел себя и его помощник, клерк Джонас Малберри. Он то и дело заходил в кабинет под разными предлогами, но ничего не говорил. В конце концов Хью догадался, что клерк хочет обсудить с ним что-то наедине, вдали от ушей других партнеров.

За несколько минут до полудня Хью вышел из кабинета и прошел по коридору в телефонную комнату. Телефоны они установили два года назад и до сих пор жалели, что не провели связь прямо в кабинет — каждого из них подзывали к аппаратам по несколько раз на дню.

По пути он встретил Малберри, остановил его и спросил:

— Вы что-то хотели мне сказать?

— Да, мистер Хью, — ответил Малберри с очевидным облегчением и понизил голос: — Я видел кое-какие документы, которые составляет Саймон Оливер, помощник мистера Эдварда.

— Зайдем сюда на минутку, — Хью шагнул в телефонную комнату и закрыл дверь. — И что же это за документы?

— Предложение займа для Кордовы. Два миллиона фунтов!

— О боже! — воскликнул Хью. — У банка и без того слишком много южноамериканских долгов.

— Я так и думал, что вы это скажете.

— А на что конкретно этот заем?

— На постройку новой гавани в провинции Санта-Мария.

— Значит, еще одна схема для сеньора Миранды.

— Да. Боюсь, он и его кузен Саймон Оливер оказывают слишком большое влияние на мистера Эдварда.

— Ну хорошо, Малберри. Спасибо, что сообщили. Постараюсь с этим разобраться.

Забыв о телефонном звонке, Хью вернулся в кабинет партнеров. Позволят ли они Эдварду провернуть очередную рискованную операцию? Хью с Сэмюэлом собирались уйти из банка, так что к их мнению особенно прислушиваться не станут. Майор Хартсхорн и сэр Гарри поступят так, как им скажут. А Эдвард теперь старший партнер.

Как же быть в такой ситуации? Что ему делать? Пока Хью не ушел из банка, он получал свою долю дохода и, следовательно, нес ответственность за решения.

Беда в том, что Эдварда невозможно переубедить логическими доводами. Как верно заметил мистер Малберри, он попал под полное влияние Мики Миранды. Как ослабить это влияние? Хью может рассказать ему о том, что Мики убийца. Скорее всего Эдвард ему не поверит, но попытаться стоит. Терять ему нечего. И надо как-то осмыслить откровение, явившееся ему ночью.

Эдвард уже ушел на обед. Догадавшись, что тот отправился в клуб «Коуз», Хью последовал за ним и всю дорогу от Сити до Пэлл-Мэлл подбирал слова, какими надеялся убедить Эдварда. Но все фразы казались ему неестественными, и ближе к клубу он решил сказать все начистоту и надеяться на лучшее.

Было еще рано, и Эдвард один сидел в курительной комнате, попивая мадеру из огромного бокала. На шее, где кожа соприкасалась с воротничком, были заметны большие яркие пятна.

Хью сел за тот же стол и заказал чай. В детстве Хью недолюбливал Эдварда за грубость, но последние годы научили его видеть в Эдварде жертву коварных и беспринципных людей, Августы и Мики. Августа душила его своей слепой любовью, а Мики развращал своей беспринципностью. Эдвард же сам до сих пор не испытывал ни малейшей симпатии к Хью, и было видно, что он недоволен его присутствием.

— Ты же не чай пить сюда пришел. Чего тебе надо?

Не самое удачное начало для разговора, но с этим ничего не поделаешь. Хью вздохнул и приступил к объяснению:

— Мне нужно кое-что рассказать тебе. Возможно, ты даже ужаснешься услышанному.

— В самом деле?

— Может, ты не поверишь, но все равно это правда. Мики Миранда — убийца.

— Ради бога! — возмутился Эдвард. — Избавь меня от этой чепухи.

— Выслушай меня, прежде чем возражать. Я ухожу из банка, а ты остаешься старшим партнером. Мне незачем что-то выдумывать. Но вчера я кое-что выяснил. Солли Гринборн знал, что за статьями, обличавшими Бена Гринборна, стояла твоя мать.

Эдвард невольно поморщился, и Хью догадался, что Эдвард тоже знал об этом. В душе у него затеплилась надежда.

— Вижу, что я на верном пути, правда? Солли угрожал расстроить сделку о постройке железной дороги в Санта-Марии, верно?

Эдвард кивнул. Хью постарался скрыть свое возбуждение.

— Ну да. Мы сидели как раз за этим столом, когда к нам подошел Солли, взбешенный как дьявол. Но…

— И тем же вечером он погиб.

— Да, но Мики был со мной весь вечер. Мы играли в карты, а потом поехали к Нелли.

— Он мог оставить тебя на несколько минут.

— Нет.

— Но я видел, как он заходил в клуб примерно в то время, когда погиб Солли.

— Это скорее было раньше.

— Он мог отлучиться в уборную или куда-то еще.

— Но в таком случае у него было слишком мало времени. — Лицо Эдварда вытянулось в недоверии.

Надежда в душе Хью вновь погасла. Ему удалось заронить семена сомнения, но сомневался Эдвард недолго.

— Ты говоришь первое, что взбрело тебе в голову, — продолжил Эдвард. — Никакой Мики не убийца. Это просто бессмыслица.

В отчаянии Хью решил рассказать ему о Питери Миддлтоне. Если Эдвард не верит в то, что Мики мог убить Солли одиннадцать лет назад, как он поверит в то, что Мики убил Питера двадцать четыре года назад? Но попытаться стоило.

— Мики убил Питера Миддлтона, — сказал Хью, боясь, что Эдвард сочтет эти его слова еще более абсурдными.

— Это не смешно! — гневно воскликнул Эдвард.

— Да, ты думаешь, что Питер погиб из-за тебя. Я знаю. Ты не давал ему вырваться и окунал его с головой в воду, а потом погнался за Тонио. Ты думаешь, что Питер слишком устал и не смог доплыть до берега. Но ты не знаешь кое-чего еще.

— Чего именно? — несмотря на сомнения, Эдвард был явно заинтригован.

— Питер очень хорошо плавал.

— Он был дохляк!

— Да, но он все лето тренировался плавать. Каждый день. Силачом он не был, но мог бы свободно проплыть несколько миль. Он без труда доплыл до берега, это видел Тонио.

— И… — Эдвард нервно сглотнул. — И что же еще увидел Тонио?

— Пока ты взбирался вверх по берегу карьера, Мики удерживал голову Питера под водой, пока тот не захлебнулся.

К удивлению Хью, Эдвард не стал протестовать, а спросил:

— Почему ты не говорил мне об этом раньше?

— Думал, что ты не поверишь. Сейчас я тебе рассказал, только потому что отчаялся переубедить предоставлять деньги Кордове. — Хью внимательно посмотрел на Эдварда и продолжил: — Но ты ведь веришь мне сейчас?

Эдвард кивнул.

— Почему?

— Потому что я знаю, зачем он это сделал.

— Что? — удивленно спросил Хью, много лет размышлявший о мотивах Мики. — Зачем Мики было убивать Питера?

Эдвард сделал большой глоток мадеры, а потом долго молчал. Хью боялся, что из него уже не вытянешь ни слова, но Эдвард заговорил:

— В Кордове семейство Миранда считалось богатым, но на их доллары много тут не купишь. Когда Мики приехал в Уиндфилд, он за несколько недель потратил все, что ему дали на год. Но он постоянно хвастался богатством своей семьи и из гордости не мог признаться в том, что это не так. Когда у него закончились деньги… он их украл.

Хью вспомнил скандал, происшедший в школе в июне 1866 года.

— Шесть золотых соверенов доктора Оффертона, — произнес он задумчиво. — Так, значит, это Мики был вором?

— Да.

— Так вот в чем дело…

— И Питер знал об этом.

— Откуда?

— Он видел, как Мики выходил из кабинета Оффертона. Когда объявили о краже, Питер догадался, что вор — Мики, и пригрозил обо всем рассказать, если тот не вернет деньги. Увидев Питера в пруду, мы подумали, что нам повезло. Я окунал его, надеясь запугать и заставить молчать. Но я не думал…

— Что Мики его убьет.

— И все эти годы он играл на моем чувстве вины, делал вид, что прикрыл меня тогда. Вот свинья.

Хью понял, что, несмотря на небольшие шансы, ему удалось поколебать веру Эдварда в Мики. На языке у него вертелась фраза: «Надеюсь, теперь ты передумаешь выделять деньги на строительство гавани в Санта-Марии». Но он боялся переусердствовать и подумал, что и без того многое рассказал. Пусть Эдвард сам приходит к выводам.

— Извини, что сообщил тебе такие неприятные вещи, — сказал он, вставая.

Эдвард погрузился в размышления, потирая пятна на шее.

— Ну да… — пробормотал он с отсутствующим видом.

— Мне нужно идти.

Эдвард ничего не сказал. Похоже, он даже забыл о существовании Хью и уставился в бокал. На глазах его выступили слезы.

Хью тихонько прошел к двери и закрыл ее за собой.

* * *

Августе понравилось быть вдовой. Прежде всего ей шло черное. Темные глаза, серебристые волосы и черные брови хорошо сочетались с траурным платьем.

Прошло четыре недели со смерти Джозефа, и она с удивлением замечала, что почти не скучает по нему. Никто больше не жаловался, что говядина недожарена или что в библиотеке пыльно. Обедать одной ей понравилось. Пусть она теперь и не супруга старшего партнера банка, но зато мать очередного старшего партнера. И к тому же вдовствующая графиня Уайтхэвен. Ей досталось все, что принадлежало Джозефу, только без самого Джозефа.

И она может выйти замуж еще раз. Ей пятьдесят восемь лет, детей у нее больше не будет, но она до сих пор не утратила некоторых желаний, которые можно было бы назвать непристойными. После смерти Джозефа они даже немного усилились. Всякий раз, когда Мики Миранда дотрагивался до ее руки, или заглядывал ей в глаза, или когда клал руку ей на бедро, ее словно пронзало молнией, и она ощущала слабость, от которой у нее кружилась голова.

Поглядев на свое отражение в зеркале, она подумала: «Мы так с Мики похожи даже по тону лица. У нас бы родились прелестные темноглазые детишки».

В это мгновение в комнату как раз вошел ее голубоглазый и светловолосый сын. Выглядел он далеко не лучшим образом. В последнее время он заметно растолстел, на коже его проступали яркие пятна. Во второй половине дня, когда начинало выветриваться выпитое за обедом вино, он часто пребывал не в духе.

Но ей нужно было сказать ему нечто важное, и она не собиралась делать скидку на его настроение.

— Что это еще за затея Эмили с аннулированием брака?

— Она хочет выйти замуж за кого-то другого, — мрачно ответил Эдвард.

— Но она твоя жена!

— В действительности не совсем.

О чем он вообще говорит? Она любила его, но временами он выводил ее из себя.

— Не говори ерунды, — осадила она его. — Эмили замужем за тобой.

— Я женился на ней, только потому что ты так хотела. И она согласилась, только потому что на этом настаивали ее родители. Мы никогда не любили друг друга и… — он замялся, а потом выпалил: — В общем, наш брак фактически не оформлен. У нас с ней ничего не было в постели.

Так вот на что он намекает. Августа поразилась, что ему хватило смелости заговорить об интимном. Обычно такие вещи с женщинами не обсуждают. Вместе с тем она нисколько не удивилась тому, что его брак был фиктивным. Она и раньше догадывалась об этом. Тем не менее Эмили так просто от него не отделается.

— Никакого скандала мы не допустим, — сказала она строго.

— Не будет скандала…

— Конечно, будет! — прервала она его, рассердившись на его недальновидность. — В Лондоне об этом хватит разговоров на целый год. Да и дешевые газетенки станут раздувать сплетни.

Теперь Эдвард был лордом Уайтхэвеном, а газеты, которые нравится читать слугам, обожают печатать статьи про любовные дела аристократов.

— Ты не думаешь, что Эмили заслуживает свободы? — спросил он, еще больше нахмурившись.

Августа пропустила мимо ушей его слабый призыв к справедливости.

— Она как-то может тебя заставить?

— Она хочет, чтобы я подписал документ, в котором наш брак признается фиктивным.

— А если ты не подпишешь?

— Тогда ей будет труднее настоять на своем.

— Вот и прекрасно. Нам не о чем беспокоиться. Не будем больше затрагивать эту неприятную тему.

— Но…

— Скажи ей, что никакого аннулирования ей не видать. Я не потерплю разговоров об этом.

— Хорошо, мама.

Ее удивила такая быстрая капитуляция. Хотя последнее слово всегда оставалось за ней, обычно он сопротивлялся дольше. Наверное, его заботит что-то другое.

— В чем дело, Тедди? — спросила она более мягким голосом.

Эдвард тяжело вздохнул.