Мишель совершил большой обход издателей. Излишне описывать изначально предопределенную сцену, которой сопровождался каждый из этих бессмысленных визитов. Ни один издатель не захотел даже прочесть его рукопись. Напрасны оказались расходы на бумагу, на чернила, как напрасны оказались и его «Упования».

— Вы оба молодцы, если хотите знать мое мнение.

Юношу охватило отчаяние. Его ресурсы шли к концу; он подумал о своем преподавателе, попробовал заняться физическим трудом; но людей повсюду с успехом заменяли машины. Других возможностей не оставалось: в иные времена он продал бы свою шкуру какому-нибудь отпрыску богатой семьи, попавшему под воинский призыв, но в подобного рода сделках больше не было нужды.

Наступил декабрь, месяц, когда надо платить по всем счетам, холодный, грустный, мрачный месяц, когда кончается год, но не горести, месяц, который в жизни почти каждого человека — лишний.

Они сидели все вместе в кафе на Елисейских Полях, смотрели на пешеходов и наслаждались булочками с шоколадом. Это было утро после грозы. Небо было голубое. Они уже упаковали свои сумки и выписались из отеля. Взвесив все, в конечном счете Дэн чувствовал себя счастливым. У него, правда, оставался некий осадок при воспоминании обо всем произошедшем. Особенно он был недоволен тем, что Иан и Натали смылись. Ему страшно не понравилось быть связанным, и он очень хотел добраться до Иана. Но ведь все могло быть еще хуже. По крайней мере, они не остались навеки в катакомбах и не получили удар в лицо куском мороженого.

Самое страшное слово французского языка — нищета — запечатлелось на челе Мишеля. Его одежды пожухли и стали мало-помалу спадать, как падают листья деревьев в начале зимы, и никакая весна не смогла бы заставить их потом пустить новые побеги.

Мишель принялся стыдиться самого себя, его визиты к старому преподавателю делались все более редкими, да и к дядюшке тоже. Он ссылался в объяснение на важную работу, даже на необходимость отлучек. Его уделом стала бедность. Юноша вызывал бы жалость, если бы чувство жалости в этот век эгоизма не было изгнано с лица планеты.

— Однако я все еще хочу знать, что было в пузырьке, — сказал Дэн.

Зима 1961/62 г. оказалась особенно суровой, она превзошла и холодами, и продолжительностью зимы 1789, 1813 и 1829 годов.

Эми задумчиво намотала волосы на палец.

В Париже морозы начались 15 ноября и продолжались без передышки до 28 февраля. Высота снежного покрова достигла 75 сантиметров, а толщина льда в прудах и на многих реках — 70 сантиметров. Пятнадцать дней подряд термометр опускался к отметке двадцать три градуса ниже нуля. Сена оставалась скована льдом в течение сорока двух дней, судоходство остановилось полностью.

— Что бы это ни было, оно было предназначено для того, чтобы дать одной из команд преимущество в поисках правды, — это должно означать конечное сокровище и это может стать финалом гонки. И поскольку Иан и Натали завладели пузырьком… что ж, у меня недоброе предчувствие, что мы очень скоро узнаем, что было внутри.

Этот ужасный холод охватил всю Францию и большую часть Европы: льдом покрылись Рона, Гаронна, Луара, Рейн. Темза замерзла до Грейв-сэнда, на шесть лье выше Лондона. Лед в порту Остенде был настолько прочным, что по нему проезжали грузовые повозки, а пролив Большой Бельт тоже пересекали в экипажах прямо по льду.

— Если содержимое пузырька изобрели Люциане, — сказала Нелли, откусывая булочку, — возможно, это какой-то особый вид яда. Они ведь любят яды.

Зима дотянулась холодами даже до Италии, где прошли обильные снегопады, до Лиссабона, где морозило в течение четырех недель, и до Константинополя, который был совершенно отрезан от остального мира.

Устойчивость низких температур послужила причиной роковых несчастий: множество людей замерзло, пришлось отменить всякую часовую службу, люди по ночам падали на улицах замертво. Улицы сделались непроезжими, было прервано железнодорожное сообщение: мало того, что сугробы снега загромождали рельсы, даже машинистам в их локомотивах грозила опасность смерти от холода.

— Может быть, — сказал Дэн, хотя ответ казался ему неверным. Ему не нравилась сама мысль о том, что Бен Франклин был дальним предком Иана и Натали. Дэн уже полюбил Франклина — с его эссе о выходе газов, идеей громоотводов и всякими другими штуками. Теперь он не был уверен, был старина Бен плохим парнем или все же хорошим.

Страшный ущерб стихийное бедствие нанесло сельскому хозяйству: погибла большая часть виноградников, каштанов, фиговых, тутовых и оливковых насаждений Прованса. Стволы деревьев внезапно лопались по всей длине! Даже растущие на скалах колючие кустарники и вереск погибали под снегом.

— Но какое отношение может яд иметь к тому музыкальному отрывку?

Урожай зерна и сена будущего года был полностью погублен.

Можно представить ужасающие страдания бедняков — несмотря на меры, принятые государством, чтобы облегчить их судьбу. Наука со всеми ее ресурсами оказалась беспомощной перед такой бедой. Ученые укротили молнию, подчинили своей воле время и пространство, обратили на службу каждому человеку самые сокровенные силы природы, поставили преграды наводнениям, покорили атмосферу, но оказались бессильны перед лицом страшного, непобедимого врага — холода.

Эми достала рукопись из сумки и расправила ее на столе. Дэн уже выучил эти ноты наизусть. Он знал, что это — точная копия пьесы, которую они видели выгравированной на каменном пьедестале в секретной комнате. Но не понимал, почему это так важно.

Общественное милосердие внесло свою лепту, чуть большую, нежели власти, но все же недостаточную; нищета становилась нестерпимой.

Когда он проснулся этим утром, Эми уже рылась в компьютере. Обычно она не жаловала Интернет. По какой-то странной причине она говорила, что книги лучше. Так что Дэн понял, что сейчас она отчаянно нуждается в информации.

Мишель страдал жестоко: цены на топливо взлетели так, что оно стало недоступным, и он не обогревался вовсе.

Вскоре юноша был вынужден свести свое пропитание к строго необходимому минимуму, позволяя себе лишь самые дешевые, самые низкосортные продукты.

— Я нашла это в сети.

В течение нескольких недель он питался бывшим тогда в ходу варевом, называвшимся «картофельный творог»: то была плотная однородная масса из растертого после варки картофеля; но и она стоила восемь солей за фунт.

Бедняга перешел на желудевый хлеб из муки, получаемой из высушенных на солнце и растолченных желудей: его прозвали хлебом недорода.

— Как? — спросил Дэн.

Но жестокие холода и на него подняли цену до четырех солей за фунт, и это опять было слишком дорого.

В январе, в самый разгар зимы, Мишелю пришлось перейти на хлеб из угля.

— Я сделала запрос со словами «Бенджамин Франклин» плюс «музыка». И сразу же вышла на это произведение. Это — адажио для стеклянной гармоники.

Ученые тщательно и с особым вниманием проанализировали состав каменного угля, он оказался настоящим философским камнем: из него получают алмазы, свет, теплоту, минеральные масла и множество других веществ, образующих в различных сочетаниях семьсот органических соединений. Уголь также содержит в большом количестве водород и углерод, два элемента, питающих злаки, не говоря уже об эссенциях, сообщающих вкус и аромат самым лакомым фруктам.

С помощью извлекаемых из угля водорода и углерода некий д-р Фрэнкленд изготовлял хлеб, который продавали по два сантима за фунт.

Признаемся: следовало быть уж очень капризным, чтобы умереть с голоду, — теперь наука такого не допускала.

— Инструмент Бена Франклина, — вспомнил Дэн, — штука со стеклянными пластинами, по которым стекает вода, создавая музыку.

Потому Мишель и не умер, но что это была за жизнь!

Между тем при всей его дешевизне хлеб из угля все же чего-то стоил, а когда нет буквально никакой возможности заработать, обнаруживаешь, что два сантима содержатся во франке в весьма ограниченном числе.

— Да, но у меня есть чувство, что это — больше чем просто музыка.

У Мишеля в конце концов осталась только одна монета. Он некоторое время ее разглядывал, а затем рассмеялся зловещим смехом. От холода ему казалось, что голову сдавливает железный обруч, его рассудок начал поддаваться.

Эми выпрямилась на стуле. Глаза ее сияли так, словно она знала какую-то тайну.

— По два сантима за фунт, — рассуждал он сам с собой, — и по одному фунту в день, я могу протянуть на хлебе из угля еще около двух месяцев. Но поскольку я еще ни разу ничего не дарил моей маленькой Люси, на мою последнюю монету в двадцать солей я куплю ей мой первый букет цветов.

— Мы нашли пьесу и загрузили ее. Слушай.

И, будто охваченный безумием, несчастный спустился на улицу.

Нелли протянула ему свой айпод.

Термометр показывал двадцать градусов ниже нуля.

— Не совсем та музыка, которую я люблю, но…

Глава XVI

Дэн стал слушать. У него возникло чувство, будто его наполнили гелием. Музыка была такой знакомой и красивой, ему захотелось воздушным шариком полететь над Парижем. Но еще она смущала. Обычно у него не было проблем с памятью, но сейчас он не мог вспомнить, где раньше слышал это произведение.

Демон электричества

— Я знаю эту музыку!

— Папа обычно слушал ее, — сказала Эми, — в своем кабинете, когда работал. Он все время ставил ее.

Мишель проходил молчаливыми улицами; снег смягчал звук шагов редких прохожих, экипажи не ездили, было темно.

— Который может быть час? — подумал юноша.

Дэн пытался вспомнить то, о чем говорит Эми. Он хотел бы слушать эту песню снова и снова, пока не сможет увидеть папу в кабинете. Но Нелли забрала свой айпод.

— Шесть часов, — ответили ему часы больницы Сен-Луи.

— Извините, ребята, у вас до сих пор грязь в ушах.

— Вот часы, чье единственное предназначение — измерять страдания, — заключил Мишель.

— Ноты — это код. Все музыкальное произведение — это какое-то послание.

Он продолжал свой путь, движимый навязчивой идеей, мечтая о Люси; иногда юноше не удавалось удержать в своем воспаленном воображении ее образ: он старался помимо воли. Мишель был голоден, даже не подозревая об этом. Привычка.

— И наши родители знали об этом, — сказал Дэн потрясенно. — Но что оно означает?

В морозном, обжигающем воздухе небо блистало бесподобной красотой, взгляд терялся в бесконечности великолепных созвездии. Не отдавая себе в том отчета, Мишель созерцал встававшие на восточном горизонте три звезды, образующие пояс великолепного Ориона.

От улицы Приют красавиц до Печной[74] путь неблизкий. Надо пересечь почти весь старый Париж. Мишель пошел самой короткой дорогой, он направился сначала на улицу Храмового Предместья, спустился по ней до пересечения с улицей Водокачки, затем по прямой, улицей Тюрбиго, вышел к Центральному рынку.

— Я не знаю, — призналась Эми. — Но, Дэн, ты помнишь, как мистер Макентайр сказал, что все тридцать девять ключей — это кусочки пазла.

Оттуда за несколько минут он добрался до Пале Руаяль, в чьи галереи он вошел через пышный портал в конце улицы Вивьен.

Сад внутри был печальным и пустынным; его целиком покрывал гигантский белый ковер, на котором не виднелось ни пятнышка, ни тени.

— Да.

— Жалко топтать его, — вздохнул Мишель. Он даже не замечал, как продрог.

— Я стала думать об этом прошлой ночью после того, как ты расшифровал послание на пузырьке. Мне стало любопытно… Почему первый ключ был не таким? Она достала карточку кремового цвета, которая обошлась им в два миллиона долларов. На обороте были слова с пузырька, нацарапанные Дэном. А на лицевой стороне был текст первого ключа.

В конце галереи Валуа юноша обнаружил ярко освещенный цветочный магазин. Он поспешил зайти туда и очутился в настоящем зимнем саду. Редкие растения, зеленеющие кустарники, букеты свежераспустившихся цветов, чего там только не было.



Внешний вид горемыки настораживал: директор заведения не мог понять, что делает здесь, в богатом цветнике, так бедно одетый молодой человек. Контраст был вопиющим, и Мишель сразу его почувствовал.



— Что вам угодно? — спросил недружелюбный голос.

— Сколько вы можете дать мне цветов на двадцать солей?


РЕЗОЛЮЦИЯ:
Буквы начертать, чтобы угадать.
Ищите Ричарда С.


— На двадцать солей? — вскричал торговец тоном высшего презрения. — В декабре месяце!



— Хотя бы один цветок, — промолвил Мишель.

Нелли нахмурилась.

— Ладно, подадим ему милостыню! — сказал себе торговец.

— Это привело вас к Франклину, правильно? Разве это был не ответ?

И он протянул молодому человеку букет полуувядших фиалок. Но двадцать солей взял.

Мишель вышел. Потратив последние деньги, он испытывал странное чувство, полное иронии по отношению к самому себе.

— Вот я и без единого соля, — воскликнул он, улыбаясь одними губами, в то время как взгляд его оставался суровым. — Ладно! Зато моя маленькая Люси будет довольна. Какой красивый букет!

— Только часть ответа, — сказала Эми. — Тоже только кусочек пазла. Ключ к настоящему ключу. Мне это пришло в голову прошлой ночью, когда ты, Дэн, упомянул анаграммы.

Он подносил к лицу горстку завядших цветов и упивался их отсутствующим ароматом.

Он помотал головой.

— Она будет так счастлива — фиалки посреди жестокой зимы! Вперед!

— Я не понимаю.

Юноша добрался до набережной, пересек Сену по Королевскому мосту, углубился в квартал Инвалидов и Военного училища (этот квартал свое название сохранил) и спустя два часа после того, как покинул улицу Приют красавиц, оказался на Печной.

Она достала ручку и написала: РЕЗОЛЮЦИЯ.[19]

Сердце его билось учащенно, он не ощущал ни холода, ни усталости.

— Ты спрашивал у меня, почему это слово — часть ключа. Я не понимала раньше. Мы должны были угадать начертания букв.

— Я уверен, она ждет меня! Уже так давно мы не виделись!

Она передала бумажку со словом РЕЗОЛЮЦИЯ Дэну.

Тут вдруг Мишеля коснулось сомнение:

— Не могу же я все-таки прийти в момент, когда они обедают, это было бы неприличным! Им пришлось бы меня приглашать! Который сейчас час?

— Расшифруй анаграмму.

— Восемь часов, — ответила церковь Святого Николая, чей шпиц четко рисовался на фоне чистого неба.

— О, — продолжал размышлять юноша, — в этот час все уже отобедали!

Дэн уставился на буквы. И вдруг его словно ударила током батарея Франклина. Буквы сами переставились у него в голове. Он схватил ручку и написал: Айрон Солют.[20]

Он направился к дому № 49, тихонько постучал в дверь: он хотел сделать сюрприз.

— Я просто не верю! — сказала Нелли. — И все это по поводу Айрон Солют?!

Дверь отворилась. В момент, когда Мишель бросился вверх по лестнице, его окликнул консьерж.

— Это — первый кусок пазла, — сказала Эми. — Это — название ингредиента, или компонента, или чего-то в этом роде.

— Куда это вы направились? — спросил он юношу, меряя того глазами с ног до головы.

— К месье Ришло.

— Для чего? — спросил Дэн.

— Его здесь нет.

Эми покусывала губы.

— То есть как его здесь нет?

— Айрон Солют мог использоваться в химии, в работах по металлу или даже в печати. Однако сейчас невозможно сказать точно. И мы не знаем, в каком количестве его нужно использовать. Каждый раз, когда Франклин использовал Айрон Солют, он просто указывал цифру 1. Одна мера? Одна штука?

— Его здесь больше нет, если вам так больше нравится.

— Мы должны выяснить это.

— Месье Ришло здесь больше не живет?

— И мы выясним, — пообещала Эми. — А что до музыки…

— Нет, уехал!

— Уехал?

Она положила руки на ноты адажио.

— Выставлен за дверь!

— За дверь? — вскричал Мишель.

— Это тоже ингредиент? — догадалась Нелли.

— Он был из тех типов, у которых отродясь не бывает в кармане и соля, когда приходит момент платежа. У него описали имущество.

— Думаю, что да, — сказала Эми. — Именно так определяются главные ключи: они представляют собой настоящий кусочек: пазла. Мы просто не знаем пока, как прочесть вот этот.

— Описали имущество, — повторял Мишель, дрожа с ног до головы.

— Но как же мы выясним это? — воскликнул Дэн.

— Описали имущество и выгнали.

— Так же, как мы сделали с Франклином. Мы выясним все о человеке, который написал это. Этот композитор был…

— Куда? — спросил юноша.

Эми вдруг резко замолчала. По улице к ним спускалась знакомая фигура — тощий лысеющий человек в сером костюме. В руках он нес большую матерчатую сумку.

— Понятия не имею, — ответил государственный чиновник, принадлежавший, учитывая квартал, лишь к девятому классу.

— Мистер Макентайр! — закричал Дэн.

Мишель, сам не ведая как, очутился на улице. Он чувствовал, что у него от ужаса волосы встают дыбом, а голова начинает кружиться. На него было страшно смотреть.

— А, вот вы где, дети! — Старый юрист улыбнулся. — Можно?

— Описали имущество, — повторял он на бегу, — выгнали! Значит, ему холодно, он голоден.

Эми быстро сложила первый и второй листки с ключами и спрятала их. Мистер Макентайр сел вместе с ними за столик и заказал кофе. Он настоял на том, что заплатит за их завтрак, против чего Дэн не возражал. Однако мистер Макентайр, казалось, нервничает. Глаза у него были красные. Он не переставая поглядывал в сторону, на Елисейские Поля, как будто боялся, что за ним наблюдают.

И несчастный юноша, воображая себе, как, должно быть, страдают все, кого он любит, сам ощутил пронизывавшую его острую боль от голода и холода, о чем, было, забыл.

— Я слышал о том, что случилось прошлой ночью. Мне очень жаль.

— Где они? Чем живут? У дедушки не осталось ни соля, значит, ее уволили из коллежа, ее ученик, наверное, его бросил, негодяй, мерзавец! Если бы я только его знал…

— Ничего страшного, — сказал Дэн.

— Где они? — беспрестанно повторял Мишель, — где они? — вопрошал он какого-нибудь спешащего прохожего, принимавшего юношу за помешанного.

— Она, может быть, подумала, что я покинул ее в несчастье!

— Конечно. Я уверен, вы сможете сменить курс. Но это правда — Кабра действительно стащили второй ключ прямо у вас из-под носа?

При этой мысли Мишель почувствовал, как у него подгибаются колени, он едва не упал на слежавшийся снег, но отчаянным усилием удержался на ногах. Он не был способен идти, но пустился бегом, ибо нестерпимая боль иногда вынуждает человека совершать невозможное.

Дэн снова почувствовал раздражение. Ему хотелось похвастаться, что они нашли музыкальное произведение и узнали про Айрон Солют, но Эми прервала его.

Он бежал, куда глаза глядят, без цели и мысли, и вскоре наткнулся на здание Образовательного Кредита. В панике юноша бросился прочь.

— Правда в том, — сказала она, — что мы понятия не имеем, куда двигаться дальше.

— О, науки! — восклицал он, — о, промышленность!

— Ну и ну, — вздохнул мистер Макентайр. — Я боюсь, вам нельзя возвращаться домой. Социальные службы по-прежнему разыскивают вас. Ваша тетя наняла частного детектива, чтобы найти вас. Да и здесь вам нельзя оставаться — Париж такой дорогой город.

Мишель повернул обратно. В течение часа он плутал посреди приютов и больниц, сгрудившихся в этом уголке Парижа: приютов Больных Детей, Юных Слепых, Марии-Терезии, Подкидышей, Родильного Дома, больниц Миди, Лярошфуко, Кошен, Лурсин. Ему никак не удавалось выбраться из этого квартала страданий.

Его взгляд остановился на ожерелье Эми.

— Не хочу же я попасть в одно из этих заведений, — твердил он себе, а некая неведомая сила будто толкала его туда.

Он узнал ограду кладбища Монпарнас.

— Моя дорогая, у меня есть друзья в Париже. Понимаю, что это отчаянный шаг, но, возможно, я смог бы организовать продажу ожерелья вашей бабушки.

— Скорее сюда, — подумал Мишель.

Как пьяный, он бродил по этому полю мертвых.

— Нет, спасибо, — сказала Эми, — мы справимся.

Наконец, сам не зная как, он выбрался на Севастопольский бульвар в его левобережной части,[75] миновал Сорбонну, где еще читал с огромным успехом свой курс вечно пылкий, вечно молодой г-н Флуренс.

— Как хотите.

Несчастный безумец оказался наконец на мосту Сен-Мишель; уродливый фонтан был целиком скрыт под коркой льда и много выигрывал, будучи невидимым.

Тон мистера Макентайра говорил о том, что он разочарован.

По набережной Августинцев Мишель дотащился до Нового моста и оттуда рассеянным взором стал вглядываться в Сену.

— Ну, если я что-то могу сделать для вас… если вам нужен совет…

— Неудачное время для отчаявшихся, — воскликнул он, — нельзя даже утопиться!

— Спасибо, — сказал Дэн, — мы будем иметь это в виду.

Действительно, река была полностью скована льдом, экипажи могли пересекать ее без опаски. Днем на реке торговали в многочисленных лавчонках, а вечерами там и сям вспыхивала веселая иллюминация.

Старый юрист внимательно посмотрел на них обоих.

Плотина на Сене почивала под сугробами снега. В этом замечательном сооружении воплотилась великая идея, высказанная Араго в девятнадцатом веке: перекрыв реку, Париж располагал в период низкой воды мощностью в четыре тысячи лошадиных сил. Эта энергия ничего не стоила и производилась бесперебойно.

— Хорошо. Очень хорошо. Боюсь, есть еще кое-что, о чем я должен вас попросить.

Турбины поднимали на высоту пятидесяти метров десять тысяч квадратных дюймов воды, а каждый дюйм означал двадцать кубометров воды за сутки. Посему жители города платили за воду в сто семьдесят раз дешевле, чем раньше; они получали тысячу литров за три сантима и имели право расходовать пятьдесят литров в день.

Он нагнулся и поднял с пола свою большую сумку. И тут Дэн заметил царапины на его руках.

Более того, поскольку вода в трубах была всегда под давлением, улицы поливались из шлангов, а на случай пожара каждое здание располагало достаточным количеством воды под очень высоким напором.

— Ой, что это с вами случилось?

Старик вздрогнул.

Перебираясь через плотину, Мишель различил глухой шум турбин Фурнейрона и Нешлена, безостановочно вращавшихся под ледяным панцирем. Остановившись там в нерешительности, — должно быть, им владела идея, в которой он не отдавал себе отчета, — он повернул назад и оказался перед зданием Института.[76]

— Да… ну…

Ему вдруг вспомнилось, что во Французской Академии не осталось больше ни одного литератора; что по примеру Лапрада,[77] обозвавшего в середине девятнадцатого века Сент-Бёва козявкой, позже два других академика наградили друг друга именем маленького гениального человечка, описанного Стерном в Тристраме Шенди, том 1, глава 21, стр. 156 (издание Леду и Тере, 1818 год); поскольку литераторы решительно становились все менее воспитанными, в Академию решили принимать лишь отпрысков знатных фамилий.

Он поставил сумку на стол. Что-то внутри сумки сказало:

При виде этого уродливого купола, разукрашенного желтыми полосами, бедняге Мишелю стало дурно, и он пошел вверх по Сене. Небо над головой было исчерчено электрическими проводами; перекинутые с одного берега на другой, они свили нечто вроде огромной паутины, тянувшейся до Префектуры полиции.

— Мурр!

— Саладин! — закричали хором Эми и Дэн.

Он побежал, одинокая фигурка на замерзшей реке, Луна бросала ему под ноги густую тень, повторявшую его движения с многократным увеличением.

Дэн схватился за сумку и расстегнул молнию. Большой серебристый кот выскочил наружу, полный негодования.

Он прошел Часовой набережной, миновал Дворец Правосудия; пересек реку по Меняльному мосту, чьи своды были заполнены огромными льдинами, оставил справа от себя Торговый Суд, мост Парижской Богоматери, вышел на мост Реформы,[78] длинный пролет которого начинал прогибаться под собственной тяжестью, и вернулся на набережную острова Сите.

— Я боюсь, мы не очень с ним поладили. — Мистер Макентайр потер царапины на руках. — Ему не понравилось, когда вы оставили его со мной. Он и я… Ну… Он достаточно ясно дал понять, что хочет, чтобы его вернули вам. Было весьма непросто перевезти его через границу, смею вас уверить, но я осознал, что другого выбора у меня нет. Надеюсь, вы меня простите.

Юноша очутился у входа в морг, открытый день и ночь как для мертвых, так и для живых, машинально вошел туда, будто искал дорогие ему существа. Его взгляд остановился на трупах — застывших, зеленоватых, вздувшихся, распростертых на мраморных столах. В углу он заметил электрический аппарат, возрождавший к жизни утопленников, в которых еще хотя бы чуть-чуть теплилась жизнь.

— Опять электричество! — вскричал Мишель.

Дэн не мог сдержать улыбку. Он даже не представлял, как сильно скучал по старому коту. Каким-то странным образом то, что кот оказался здесь, компенсировало потерю зеленого пузырька и даже немножко сглаживало горечь от потери фотографии родителей. Рядом с Саладином Дэн чувствовал себя так, словно вся его семья, наконец, в сборе. Впервые за много дней ему показалось, что Грейс и вправду все еще присматривает за ними.

И бросился бежать.

Собор Парижской Богоматери был на месте. Его витражи сияли, слышались торжественные песнопения. Мишель вошел в древний храм. Вечерняя месса шла к концу. Внутри, после уличной темноты, освещение ослепляло.

— Он должен поехать с нами. Будет нашим боевым котом.

Алтарь пылал электрическими огнями, лучи того же происхождения вырывались из дароносицы, которую поднимала рука священника!

Саладин смотрел на него в упор, будто хотел сказать: «Дай мне красной рыбки, детка, и я рассмотрю твое предложение».

— Опять электричество, — восклицал несчастный, — даже здесь!

И он опять бежал. Но не настолько быстро, чтобы не услышать, как заревел орган, приводившийся в действие сжатым воздухом, который поставляла Компания Катакомб.

Дэн думал, что Эми будет против, но она улыбалась так же счастливо, как он.

— Ты прав, Дэн. Мистер Макентайр, спасибо вам!

Мишель терял рассудок, ему казалось, что демон электричества гонится за ним. Юноша пошел Гревской набережной,[79] углубился в лабиринт пустынных улиц, оказался на Королевской площади,[80] откуда статуя Виктора Гюго вытеснила фигуру Людовика XV; перед ним открылся новый бульвар Наполеона IV, простиравшийся до площади, посреди которой Людовик XIV устремляется галопом к Французскому Банку.[81] Обогнув ее, Мишель двинулся улицей Богоматери — Покровительницы Побед.

— Да, пожалуйста, конечно… Ну, теперь извините, дети. Желаю вам удачной охоты!

На фасаде стоявшего на углу Биржевой площади дома он увидел мраморную доску с высеченной золотыми буквами надписью:

Он оставил банкноту в пятьдесят евро на столе и поспешил прочь из кафе, все так же озираясь по сторонам, словно ожидая нападения.

Памятник истории.

* * *

На четвертом этаже сего дома Викторьен Сарду жил с 1859 по 1962 год.

Официант принес молоко в блюдечке и свежей рыбы для Саладина. Казалось, никому в кафе не кажется странным, что за столом вместе со всеми завтракает египетский кот.

Наконец Мишель очутился перед Биржей, кафедральным собором сегодняшнего дня, храмом из храмов; циферблат электрических часов показывал без четверти двенадцать.

— Ночь остановилась, — пробормотал про себя Мишель.

— Вы не сказали мистеру Макентайру про музыку, — заметила Нелли. — Я думала, он ваш друг.

Он поднялся к бульварам. Электрические канделябры испускали ослепительно белый свет, а на ростральных колоннах сверкали прозрачные афиши, по которым бежали огненные буквы электрических рекламных объявлений.

— Мистер Макентайр велел никому не доверять, — сказала Эми.

Мишель закрыл глаза. Он смешался с изрядно густой толпой, валившей из дверей театров, добрался до площади Оперы, где его глазам предстала элегантная позолоченная толчея богатеев, бросавших вызов холоду под защитой кашемира и мехов. Он миновал длинную очередь газовых экипажей, а затем скользнул в улицу Лафайет.

— Да, — сказал Дэн, — и он сам — не исключение.

Она вытянулась прямой линией в полтора лье длиной.

— Надо бежать от всех этих людей, — сказал себе юноша.

Нелли скрестила руки на груди.

И он бросился вперед, спотыкаясь, падая, снова подымаясь; в нем все наболело, но он ничего не чувствовал, его поддерживала какая-то сторонняя сила.

Чем дальше он уходил, тем больше сгущались вокруг него тишина и запустение. Вдалеке, однако, можно было различить гигантское зарево света. До Мишеля доносился страшный, ни с чем не сравнимый шум.

— А я, ребята, тоже вхожу в этот список? Как насчет нашего соглашения?

Вопреки всему юношу продолжало нести вперед, и вскоре его накрыл оглушительный грохот, вырывавшийся из огромного зала, где свободно размещалось десять тысяч человек; на фронтоне Мишель прочел написанные пылающими буквами слова:

Дэн был потрясен. Он совершенно забыл, что Нелли пообещала им только одну поездку. Сердце его оборвалось. Он уже начал воспринимать Нелли как своего человека. Он даже не представлял себе, как они без нее обойдутся.

Электрический концерт.

— Я… Я доверяю тебе, Нелли, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты уезжала.

Да, электрический концерт! А какие инструменты! Двести фортепьяно, соединенных между собой по венгерскому способу с помощью электрического тока, звучали одновременно под рукой одного-единственного артиста! Фортепьяно мощностью в двести фортепьянных сил!

Нелли сделала глоток кофе.

— Бежать, бежать! — воскликнул несчастный, преследуемый неотвязным демоном. — Прочь из Парижа! Вне Парижа я, может быть, найду покой!

— Вы же не собираетесь обратно в Бостон? Это значит, что, если вернусь я, меня ждут большие неприятности.

Теперь он тащился чуть ли не ползком. Через два часа этой борьбы с собственной слабостью Мишель добрался до водоема Виллетт, но там, думая выйти к порту Обервилье, заблудился и пошел нескончаемой улицей Сен-Мор; еще через час он огибал тюрьму для малолетних преступников, что на углу улицы Рокетт.[82]

Об этом Дэн тоже не подумал. Эми сидела, глядя в тарелку, и вид у нее был виноватый. Нелли надела наушники. Она наблюдала за парочкой взрослых ребят, проходивших мимо.

Там — зловещее зрелище! — возводили эшафот, готовясь к утренней казни.

Помост быстро вырастал благодаря спорой работе подпевавших себе плотников.

— Это была неплохая работа, пожалуй. Я имею в виду, что приходилось присматривать за двумя непоседами. Возможно, мы смогли бы заключить другую сделку?

Мишель хотел бежать от этого зрелища, но споткнулся об открытый ящик. Подымаясь, он увидел в нем электрическую батарею.

Дэн беспокойно заерзал на стуле.

Сознание вернулось к нему, он понял! Теперь не рубили голов. Убивали электрическим зарядом. Так лучше имитировалось Правосудие Небес.

— Другую сделку?

Мишель испустил отчаянный крик и скрылся в темноте.

— Ну, однажды, когда вы найдете ваше сокровище, — сказала Нелли, — вы сможете покрыть мои расходы. А пока я буду работать задаром. Потому что если вы, ребята, думаете, что я позволю вам мотаться по миру и развлекаться без меня, вы — сумасшедшие.

На церкви Святой Маргариты часы пробили четыре раза.

Эми бросилась Нелли на шею и обвила ее руками.

Глава XVII

Дэн широко улыбнулся.

Et in pulverem reverteris

— Нелли, ты — самая лучшая, — сказал он.

(И ты вновь обратишься в прах)

— Да знаю, — ответила она. — Эй, Эми, кончай портить мне имидж.

Что делал бедняга оставшуюся часть этой ужасной ночи? Куда случай направил его шаги? Блуждал ли он, не находя выхода из этого зловещего города, из этого распроклятого Парижа? У нас нет ответа.

— Извини, — сказала Эми, все еще улыбаясь. Она села на стул и снова достала ноты.

Очевидно, он беспрестанно кружил по бесчисленным улочкам, обступавшим кладбище Пер-Лашез; ведь старинный Город мертвых оказался теперь посреди столицы, которая простиралась на восток до фортов Обервилье и Роменвиль.

— А теперь, как я уже говорила…

Как бы то ни было, в час, когда зимнее солнце поднялось над одетым в белое городом, Мишель очутился на кладбище.

— А, да, композитор, — вспомнил Дэн.

Ему больше не хватало сил думать о Люси; мысли замерзали; юноша напоминал привидение, бродящее среди могил, но не чувствовал себя посторонним, он был здесь как дома.

Эми указала в низ страницы.

Поднявшись по центральной аллее, он свернул направо во всегда сырые тропинки нижнего кладбища. Нагруженные снегом деревья лили слезы на сверкающие на солнце могилы, и лишь на стоящих вертикально надгробных камнях, где снегу не удержаться, можно было прочитать имена похороненных.

— Смотри.

Вскоре Мишель вышел к памятнику Элоизе и Абеляру;[83] он лежал в руинах, только три колонны, служившие опорой полуобрушившемуся архитраву, еще держались прямо, подобно Грекостасису на Римском Форуме.

В правом углу под последней нотой Дэн разглядел три буквы с закорючками, написанные выцветшими черными чернилами.

Взгляд Мишеля словно застыл. Он смотрел, не видя, на имена Керубини, Габенека, Шопена, Массе, Гуно, Рейера[84] — всех постояльцев квартала, отведенного музыке, и от нее, возможно, и погибших, и шел мимо, не задерживаясь.



Он миновал надгробие, в камне которого было высечено одно имя, без дат, без изъявлений сожаления, без украшений — имя, чтимое в веках: Ларошфуко.



Затем юноша очутился в поселении аккуратных, как голландские домики, могил, с отполированными с внешней стороны решетками, со ступеньками, оттертыми пемзой. Туда тянуло, войти.

— Вам, — сказал Дэн. — Это что, группа такая?

— И главное, остаться, — подумал Мишель, — упокоиться там навеки.

— Нет, бестолочь. Это — инициалы. Я же говорила тебе, что некоторые известные люди писали музыку для гармоники Бенджамина Франклина. Этот человек был одним из них. К концу жизни Франклин, может быть, встречался с этим композитором. Я думаю, они оба были Кэхиллы. Скорее всего, они делились секретами. В любом случае, я тут порылась в Интернете и узнала: это — последнее камерное произведение этого композитора. Официально оно называется KV 617.

В могильных памятниках воплотились все архитектурные стили: греческий, романский, этрусский, византийский, ломбардский, готический, Ренессанс и двадцатый век, но всех объединяла идея равенства: единение олицетворяли усопшие, одинаково обратившиеся в прах, будь то под мрамором, под гранитом или под деревянным крестом.