– Хм… но зачем? В отличие от меня ты же всегда сможешь ее прочитать. Ведь ты наделена даром, которого лишили всех асторэ, – уметь читать.

Персидское государство так и не оправилось от сокрушительного поражения, нанесенного ему в 627 г. императором Ираклием. Произошло восстание, шах был убит собственным сыном, тоже погибшим спустя несколько месяцев; на трон был возведен ребенок, затем последовало десятилетие анархии и хаоса, после чего на сцене впервые появились арабские полчища, сокрушившие империю Сасанидов. Примерно в это же время Западно-тюркская конфедерация распалась на племенные тюркские союзы. Прежний треугольник держав сменился другим: исламский халифат – христианская Византия – новообразованное Хазарское царство на севере. Последним пришлось принять на себя всю тяжесть по отражению арабского натиска и защищать равнины Восточной Европы от захватчиков.

– Она тяжелая, – совершенно серьезно отозвалась девушка, и Бланка едва сдержала смешок.

За первые 20 лет после Хиджры – бегства Магомета в Медину в 622 г., с которого начинается арабское летоисчисление, – мусульмане покорили Персию, Сирию, Месопотамию, Египет и взяли сердце Византии в смертельное полукольцо, протянувшееся от Средиземного моря до Кавказа и южного берега Каспия. Кавказ был колоссальной естественной преградой, но не более неприступной, чем Пиренеи; его можно было преодолеть через Дарьяльский (ныне именуемый Казбекским) перевал или обойти по Дербентскому проходу, вдоль каспийского побережья.

– Подтверждаю, – согласилась она. – Словно в сумку Шерон набили камней. Тяжело ее таскать по всему миру.

– Но выучить вряд ли проще.

Этот укрепленный проход, названный арабами «Баб-ал-Абваб», «Ворота ворот», был исторической дорогой, через которую хазары и другие грабительские племена время от времени нападали на страны, лежащие к югу, после чего тем же путем отступали. Теперь пришел черед арабов. С 642 по 652 г. они несколько раз преодолевали Дербентские ворота и заходили в глубь Хазарии, где пытались взять Беленджер – ближайший город – и закрепиться таким образом на северных предгорьях Большого Кавказского хребта. Но на этой, первой стадии арабо-хазарской войны их всякий раз обращали в бегство; в последний раз это произошло в 652 г., в крупном сражении, когда обе стороны прибегли к артиллерии (катапультам и баллистам). Четыре тысячи арабов были убиты, включая их полководца Абд ал-Рахманда ибн Рабиаха, остальные в беспорядке отступили обратно.

– Проще… Я пытаюсь мыслить рационально, заглядывая вперед. С нами постоянно что-то происходит, и потери – часть нашего пути. Эта книга очень ценна, но она не вечна, и случиться с ней может что угодно. Она может потеряться или быть украденной. Утонет, сгорит. Или от нее придется избавиться, чтобы не утонуть… – Бланке показалось, что Шерон должна была пожать плечами после таких слов, предлагая им самим подобрать иные варианты. – Риск есть всегда, и я стараюсь, чтобы возможная потеря была перенесена не так фатально.

Следующие 30-40 лет арабы не пытались одолеть хазарскую твердыню. В этот период их главные удары были направлены против Византии. Несколько раз (примерно в 669, 673-678, 717-718 гг.) они осаждали Константинополь с суши и с моря; если бы им удалось замкнуть кольцо, перейдя Кавказ и переплыв Черное море, то Восточную Римскую империю ждала бы печальная судьба. Тем временем хазары, подчинив булгар и венгров, продолжили свое движение на запад, вторгнувшись в причерноморские степи и в Крым. Но это были уже не прежние набеги наудачу, с целью пограбить и захватить пленников, а завоевательные войны, в результате которых покоренные народы включались в состав империи со стабильным управлением, возглавляемой могущественным каганом, назначавшим наместников провинций и взимавшим на занятых территориях налоги. В начале VIII в. государство хазар было уже достаточно прочным для того, чтобы самому перейти в наступление против арабов.

– Разумно, – одобрила Бланка, поняв, что ее голос звучит слишком хрипло после долгого молчания. Она ощутила, как Тэо завозился, зазвенела крышка, а после в ее пальцах оказалась фляга с водой. Вода скользила по горлу, точно бритва, принося не так уж и много облегчения.

С расстояния в более чем тысячу лет последовавший период периодически вспыхивавших боевых действий (так называемая «вторая арабская война», 722-737 гг.) выглядит скучной чередой эпизодов местного значения, разыгрывающихся по одной и той же схеме: сначала хазарская кавалерия в тяжелых доспехах вторгается через Дарьяльский перевал или Дербентские ворота во владения халифа южнее Кавказа, а потом, спасаясь от арабского контрнаступления, возвращается теми же путями на Волгу. Если смотреть в телескоп не с той стороны, то невольно вспоминаешь старую песенку про благородного герцога Йоркского, командовавшего десятком тысяч людей и то поднимавшегося с ними на холм, то снова спускавшегося к его подножию. Арабские источники толкуют (не исключено, что преувеличивая) об армиях численностью в 100, даже 300 тысяч человек, сражавшихся с обеих сторон, а это больше, чем войска, решавшие примерно в то же время судьбы Европы в битве при Пуатье.

– И ты хочешь запомнить все? – удивился акробат, видевший толщину книги старой тзамас.

О фанатизме и презрении к смерти, отличавших те войны, говорят такие эпизоды, как самосожжение населения целого хазарского города, не пожелавшего сдаваться, отравление источника в Баб-ал-Абваб (Дербент) арабским полководцем или призыв, из-за которого разгромленная арабская армия приостановила бегство и стала сражаться до последнего воина. «В волшебные сады, правоверные, а не в геенну!» Каждому солдату-мусульманину, погибшему на Священной войне, были обещаны услады рая.

– Хотелось бы. Что-то я уже знаю, что-то только понимаю. Многое, к сожалению… или к счастью, прочесть уже не удастся. Я приложу все усилия, чтобы старые знания не исчезли, хотя в них и мало хорошего.

За эти 15 лет боев был период, когда хазары опустошили Грузию и Армению и, наголову разгромив арабскую армию в битве при Ардебиле (730 г.), дошли до Мосула и Диярбакира, пройдя более полпути до Дамаска, столицы халифата. Но свежая мусульманская армия положила конец этому набегу, и хазарам пришлось преодолеть горы в противоположном направлении. На следующий год Маслам ибн-Абд-аль-Малик, самый знаменитый арабский полководец того времени, прежде командовавший осадой Константинополя, захватил Беленджер и дошел до Самандара, другого крупного хазарского города дальше к северу. Но оставить там постоянный гарнизон захватчикам опять не удалось, поэтому их снова ждал путь обратно на юг через Кавказские горы. Византийская империя облегченно вздохнула, что приняло форму очередного династического брака – женитьбы наследника престола на хазарской принцессе, сыну которой предстояло царствовать в Византии под именем Льва Хазара.

Бланка вернула флягу Тэо и задумчиво потрогала свой нос. Который не болел и был, как утверждала указывающая, ровным, как прежде. Словно его и не сломали ударом кулака. Мало хорошего? Вполне достаточно, по мнению госпожи Эрбет, теперь привыкшей довольствоваться малыми радостями в жизни.

Она не стала говорить, что запомнила книгу по некромантии. Еще со времен учебы в Каренском университете Бланка обладала феноменальной памятью и, кажется, знала каждый том, что довелось ей прочитать. Труд Дакрас не являлся исключением. Все, что она помогла перевести для указывающей. Все, что прочитала ей Шерон. Каждое слово. Букву. Кроме рисунков, таблиц и схем, которых не могла увидеть.

Последняя арабская кампания, направленная против хазар, которую возглавил будущий халиф Мерван II, закончилась пирровой победой. Мерван предложил хазарскому кагану заключить союз, после чего неожиданно напал на союзника с двух сторон. Хазарская армия, не сумев оправиться от неожиданности, отступила к самой Волге. Каган был вынужден запросить мира, и Мерван поступил так, как было принято поступать с побежденными странами: потребовал перехода кагана в Истинную веру. Каган покорился, однако его переход в ислам был, видимо, мнимым – во всяком случае, ни арабские, ни византийские источники никаких подробностей об этом эпизоде не сообщают, в отличие от долговременных последствий утверждения в качестве государственной религии иудаизма, состоявшегося спустя несколько лет. Мерван, удовлетворенный достигнутым, покинул Хазарию и двинулся обратно в Закавказье, не оставив ни гарнизона, ни наместника, ни административного аппарата. Вскоре он предложил хазарам заключить новый союз – на сей раз против воинственных племен Юга.

И если опасения указывающей подтвердятся, госпожа Эрбет сможет помочь. Ей – она поможет. Хотя бы в качестве благодарности, ибо благодарность Бланка испытывала огромную, что удивляло даже ее. Никогда раньше ей бы и в голову не пришло, что она сможет настолько хорошо относиться к чужому человеку, не из ее круга, не из семьи.

В действительности это мало походило на торжество. Видимое великодушие Мервана было, скорее всего, вызвано стечением обстоятельств – как и многое другое в этой запутанной истории. Видимо, арабы осознали, что в отличие от цивилизованных персов, армян и грузин свирепые варвары с Севера не подчинились бы ставленнику мусульман и его небольшому гарнизону. У Мервана был на счету каждый воин, ибо приходилось подавлять крупные бунты в Сирии и в других частях распадавшегося Омейядского халифата. Сам Мерван был главнокомандующим в разразившейся вскоре гражданской войне, а в 744 г. стал последним омейядским халифом и спустя 6 лет был убит при воцарении в халифате династии Аббасидов. В столь сложных обстоятельствах он просто не мог расходовать людские ресурсы на продолжение войны с хазарами. Он довольствовался тем, что преподал им урок, чтобы они не вздумали больше пересекать Кавказский хребет.

Бланка едва не разрыдалась оттого, что Шерон поверила ей без всяких оговорок. Она была добра, а в прошлой жизни, несмотря на влияние, связи и деньги, доброту госпожа Эрбет встречала редко. Куда реже, чем сейчас.

Так гигантские мусульманские клещи – рывок через Пиренеи на Западе и через Кавказ в Восточную Европу – были одновременно разжаты с обоих концов в одно и то же время. Франки Карла Мартелла спасли Галлию и Западную Европу, а хазары отстояли подходы с востока к Волге, Дунаю и Восточной Римской империи. По крайней мере, в этом вопросе между советским историком и археологом Артамоновым и американским историком Данлопом существует полное согласие. Я уже приводил мнение последнего о том, что не будь хазар, «Византия, оплот европейской цивилизации на Востоке, оказалась бы окружена арабами», после чего история пошла бы совсем другим путем.

И если до этого у нее имелись какие-то сомнения, как поступить, когда появится чуть больше свободы, то теперь она не хотела. Вранья, изворотливости, побега и воровства статуэтки. Возможно, Шестеро выбрали за нее, точнее, указали путь, и дорога, что ведет вперед, неразрывно связана с этой троицей.

Артамонов придерживается того же мнения:

Голос Шерон отдалился, она продолжала повторять запомненные абзацы, Бланка плелась следом за своим поводырем, слушая его дыхание.

«Хазария была первым феодальным государством Восточной Европы, стоявшим в одном ряду с Византийской империей и Арабским халифатом... Лишь благодаря мощным хазарским набегам, отвлекавшим арабские армии на Кавказе, выстояла Византия...»21.

– Некоторые люди говорят, ты здорово пляшешь на канате, – наконец произнесла она.

– Они очень сердечны.

Наконец, вот мнение профессора русской истории Оксфордского университета Дмитрия Оболенского (87; 172): «Основной вклад хазар в мировую историю заключался в успешном отстаивании кавказского рубежа от рвавшихся на север арабов».

– А ты, как вижу, очень скромен.

Мерван был не только последним арабским полководцем, атаковавшим хазар, но и последним халифом, проводившим политику экспансии, стремясь к идеалу – всемирному торжеству ислама. С приходом к власти аббасидских халифов завоевательные войны прекратились. Возрожденное влияние старой персидской культуры создало более мягкий климат и способствовало племенному расцвету Багдада при Харун ал-Рашиде.

Он тихо и приятно рассмеялся:

8

– Встречал я множество цирковых, кто был талантлив, но нескромен. Часть из них слишком уж сильно поверила в свою звезду. Это принесло им только беды. Они расслабились, сочли себя лучшими. Кто-то начал пить, кто-то перестал тренироваться и потерял навык, а кто-то вдруг решил, что ему можно ни о чем не думать. Те, кто после этого решались встать на канат, заканчивали жизнь калеками. Или же вовсе уже не дышали.

В период длительного затишья между первой и второй Арабскими войнами хазары оказались вовлечены в один из мрачных эпизодов византийской истории, характерных как для этой эпохи, так и для роли хазар в этот период.

– Значит, все-таки не скромность, а трезвый расчет.

– Канатоходец должен правильно рассчитывать свою жизнь.

– А чужие?

Он замолчал, и Бланка кивнула, поняв для себя:

– Шерон сказала, кто я.

– Да. Она сказала, что ты будешь спрашивать.

– Нет.

– Нет?

– В смысле указывающая все правильно поняла, но я передумала.

– Могу я узнать причину?

Бланка и сама ее не слишком хорошо знала. И даже себе не смогла бы ответить, почему ей перестало быть даже любопытно.

– Я слишком далеко ушла от родного города и семьи. И, как уже когда-то говорила, не любила младшего брата. Он был мерзавцем. – Она сочла фразу забавной. – Неплохая эпитафия на его могильную плиту. Иан был капризным избалованным мерзавцем даже на мой вкус. Упасть с крыши для него – вполне милосердная смерть.

– Я…

– Не надо, акробат, – попросила она. – Мы оба понимаем, что случилось.

– И все равно мне жаль, – наконец произнес он после тяжелого долгого молчания.

– Даже сейчас я слышу в твоем тоне удивление и сомнение. Думаешь, я хочу мстить?

– Встречал я некоторых благородных, кто поступал именно так. А кровь всегда кровь, как бы ты ни относился к тому, что происходит внутри семьи. Честь, гордость и месть – вещи, которыми люди твоего круга часто кичатся.

– Склонна согласиться. Честь, гордость и месть гораздо больше почитаются, чем милосердие, верность и самопожертвование. Человеческая природа довольно примитивна, к печали всех Шестерых. Что касается мести, о, я мстительна. Всегда так считала. Ты знал, что я прикончила собственного мужа? – Она не дождалась ответа и не смогла угадать, что он думает. – Месть, акробат. Она иногда удается, а иногда нет. В большинстве случаев месть бесплодна, точно старая больная сука, и приводит лишь к бедам. Финальная месть привела меня к пустым глазницам. Знаешь… когда-нибудь стоит остановиться. Я не из тех людей, кто дважды прыгает в волчью яму. Одного раза вполне достаточно. Мне нет причин любить тебя, Тэо. Хотя бы потому, что я не знаю тебя. Ты пока что никто в моей жизни, но это не повод мстить за брата, который был для меня так же, как ты, – никем. И закончим на этом.

Произнеся последние слова, Бланка внезапно почувствовала облегчение, словно с силой захлопнула дверь, ведущую в склеп, отрезав из него путь мраку, смраду и тем, кто спал в саркофаге беспокойным сном.

Она знала, что поступила правильно.



Лавиани поднималась по пологому склону, огибая замшелые камни, похожие на крокодильи зубы, если только можно представить крокодила размером в несколько сотен ярдов. Она сильно вырвалась вперед, идя по следам похитителей.

Попадались те не часто, почва была в основном каменистой, ориентироваться приходилось по примятой траве да старым порванным паутинкам, порой натянутым на ее пути между веточками кустарника. Четырежды сойка ошибалась в направлении, ругалась сквозь зубы, возвращалась, оставляла на нужных тропках метки (обычно просто ставила несколько булыжников друг на друга), чтобы ни Тэо, ни Шерон не ошиблись, куда им идти.

Оказавшись на плоской вершине, она задумчиво прищурилась, изучая открывшуюся перед ней долину – широкую, уходящую к горизонту, резко шедшую под уклон и вдали быстро сужающуюся, сжимаемую холмами, становящимися невысокими ущербными горами. Сойка смотрела и смотрела, пытаясь понять, что там не так. Был какой-то изъян, но никак не удавалось зацепиться за смущавшее ее. А затем она поняла.

Все это пространство с широкой рекой, горами, со стенами скал – слишком правильное. Сделанное едва ли не по линейке. Она бы тоже могла получить такой результат, если бы, к примеру, взяла тяжелый металлический шар, швырнула его вперед, заставив прокатиться по подходящей поверхности.

Вот и здесь то же самое. Только шар, следует признать, должен быть огромным, а еще очень раскаленным, чтобы так прожечь землю и изменить рельеф, сохранившийся несколько тысяч лет, скрывший спекшуюся поверхность под наросшей на месте ожогов почвой и травой.

Ярко-зеленой, словно сейчас не зима, а конец весны.

Еще сильнее сузив глаза, Лавиани различила множество точек. Все те же белые крапинки и песчинки на пастбищах. Сотни овец. Тысячи. А затем она увидела еще кое-что. Человека. Пастуха, пересекавшего долину.

Сойка резко присела, не собираясь торчать на фоне неба, ощущая, как зрение подводит ее, искажается и от этого реальность кажется ненастоящей. В человеке тоже было нечто неправильное. То, как он шел, как наклонял корпус, как держал руки и голову. Он казался массивным и в то же время длинным, как жердь. Странная грудная клетка, странный череп.

– Рыба полосатая! – ахнула Лавиани, округлив глаза, и сказала по слогам: – Ры-ба по-ло-са-та-я!

А затем, не удовлетворившись сказанным, добавила:

– Охренеть…

Она легла, ощущая, как в ребра впивается рукоятка ее же фальчиона, как спина мгновенно становится мокрой от выступившего пота.

Пастух находился гораздо дальше, чем подумалось сперва. Гораздо дальше.

И он был огромен. Чудовищно огромен. Непередаваемо чудовищно огромен. В десять раз, а может, и в двадцать больше любого самого высокого человека.

Колосс. Великан.

Гигант.

Самый настоящий гигант из древних легенд. Ничуть не меньше, чем Голиб Предавший Род, чей скелет они повстречали на Талорисе.

В 685 г. 16-летний Юстиниан II стал императором Восточной Римской империи. Гиббон в своей неподражаемой манере рисует его портрет (46; 79):

– Так вот чьей овечкой мы закусили, – пробормотала Лавиани, медленно отползая назад. А затем, пригнувшись, побежала к друзьям.

Она нашла их у подножия холма, остановилась, махнув рукой, и подумала, что же ей сказать. Ну, так, чтобы ее не подняли на смех. Она вот, окажись на месте Шерон, точно бы вволю повеселилась. Поиздевалась бы, что такое могло только померещиться, да у страха глаза велики. Но сказала как есть:

«Страсти его были сильны, а мысли слабы; он был отравлен глупой гордыней... Его любимыми министрами были двое людей, менее всего достойных симпатии, – евнух и монах; первый охаживал мать императора кнутом, второй подвешивал несостоятельных должников вниз головой над медленным, дымящимся огнем».

– Там по долине гуляет… самый настоящий гигант из сказок.

За десятилетием невыносимого гнета последовал бунт, и новый император Леонтий приказал изуродовать Юстиниана и отправить его в изгнание (46; 180):



Тэо с Шерон переглянулись, а Бланка, очень уставшая из-за тяжелого пути, села на землю, словно ее ничуть не взволновало услышанное.

«Нос и, возможно, язык были отрезаны плохо; Юстиниан тем ни менее был прозван по-гречески „Ринотмет“, что значит „Отрезанный нос“. Изуродованный тиран был сослан в Херсон, что в Крыму, заброшенное поселение, куда хлеб, вино и масло ввозились как заморская роскошь»22.

– Под «гигантом» ты имеешь в виду очень высокого человека или же… – Шерон пришлось сделать паузу. – Гиганта?

Шарль зря старался прийти как можно позже – на грани допустимого.

– Именно его, рыба полосатая! Драного всеми шауттами!

– Не извиняйтесь, Шарль, я сам только что пришел.

В херсонской ссылке Юстиниан вынашивал планы возвращения на трон. Спустя три года его шансы повысились: Леонтий тоже был свергнут и лишился носа. Юстиниан бежал из Херсона в крымский город Дорос, принадлежавший хазарам, и встретился с хазарским каганом, царем Бузиром или Базиром. Кагану, должно быть, улыбнулась перспектива урвать кусок от пышного пирога византийских династических распрей: он заключил с Юстинианом союз и выдал за него собственную сестру. Сестра кагана, получившая при крещении имя Феодора и впоследствии коронованная, выглядит единственной достойной персоной во всей этой цепи подлых интриг: она искренне любила своего безносого мужа (которому было еще только 30 с небольшим лет). Супруги и их приспешники перебрались в город Фанагорию (ныне Тамань) на западном берегу Керченского пролива, где правил хазарский наместник. Там началась подготовка к вторжению в Византию с помощью обещанной царем Бузиром хазарской помощи. Однако посланники нового императора Тиберия III переубедили Бузира, предложив немало золота в дар за выдачу Юстиниана Византии живым или мертвым. Царь отдал приказ неким Папацу и Валгицу убить зятя. Однако верная Феодора прознала о заговоре и предупредила мужа. Юстиниан пригласил к себе в покои обоих злоумышленников по очереди и задушил их струной. После этого он сел на корабль, пересек Черное море, вошел в устье Дуная и заключил новый союз – на этот раз с сильным болгарским племенем. Царь болгар Тервель оказался на тот момент более надежным союзником, чем хазарский каган: в 704 г. он передал Юстиниану 5 тысяч всадников для похода на Константинополь. За истекшие 10 лет византийцы то ли позабыли о темных сторонах юстинианова правления, то ли действующий император оказался еще хуже – во всяком случае, они немедленно восстали, свергли Тиберия и снова усадили на трон Юстиниана. Болгарский царь получил в награду за помощь «груду золотых монет, которую измерил своим скифским кнутом» и удалился восвояси (хотя спустя несколько лет опять пошел на Византию войной).

– Как на Талорисе?

Если Шарля считали членом клуба, Гюстава воспринимали как завсегдатая. У первого спрашивали, чего он желает, про второго знали – бутылку «Кроз-Эрмитаж», приборы для рыбы… Это ужасно раздражало. Даже беседа велась в русле, заданном Гюставом. Он владел темой, старался говорить только о том, что интересовало Шарля, и это лишь удваивало его беспокойство.

– Только там были кости, а здесь они заключены в плоть, мальчик. Много плоти, которая ходит, дышит, жрет и думает. Не самый удобный противник для таких козявок, как мы с тобой.

Принесли лангуста, потом сибаса, время подходило к десерту – белым персикам в карамели, и Шарль не выдержал:

Второе царствование Юстиниана (704-711 гг.) оказалось еще ужаснее первого: «единственными инструментами правления он почитал топор, веревку и дыбу» (46; 182). Повредившись умом, он люто возненавидел жителей Херсона, где провел самые горькие годы своего изгнания, и отправил туда карательную экспедицию. Некоторые из самых видных херсонских горожан были сожжены живьем, другие утоплены, многие пленены, по всего этого оказалось недостаточно, чтобы утолить юстинианову жажду мести: новому отряду карателей был отдан приказ сравнять город с землей. Однако теперь войско было остановлено сильной хазарской армией; тогда представитель Юстиниана в Крыму, некий Вардан, переметнулся на сторону хазар. Деморализованный византийский экспедиционный корпус изменил Юстиниану и избрал Вардана императором под именем Филиппика. Но поскольку Филиппик находился в руках хазар, восставшим пришлось уплатить им большой выкуп, чтобы каган отпустил императора. Экспедиционный корпус возвратился в Константинополь, Юстиниан и его сын были убиты, а на троп уселся Филиппик, прославляемый как освободитель – и смещенный и ослепленный двумя годами позже.

Шерон осторожно потерла виски, словно мучилась от головной боли.

– О моей племяннице новости есть?

– Даже не буду спрашивать «уверена?!!» К сожалению, ты редко ошибаешься. Считалось, что Голиб Предавший Род был последним из этого древнего племени. Он жил тогда, когда уже их почти не осталось. Они служили Вэйрэну, сражались с таувинами, и большинство не вернулось с бледных равнин Даула.

Жубер выждал несколько секунд, чтобы придать информации весу:

Суть этой кровавой карусели заключается в том, что в ту эпоху хазары влияли на судьбы Восточной Римской империи, уже не ограничиваясь защитой от мусульман кавказского бастиона. Вардан-Филиппик был императором хазарского «изготовления», и конец изуверскому правлению Юстиниана был положен каганом, его зятем. Как писал Даплоп, «не будет преувеличением сказать, что в то время хакан фактически мог посадить в греческой империи нового правителя» (37; 176).

– Все идет своим чередом, она по-прежнему охвачена мыслями о румынской нефти…

– Ну, неправильно считалось, значит. Вон оно. Шастает и считает овечек. Где ему жить, как не здесь? Рядом с городом, ставшим столицей Темного Наездника? Великаны же ему служили, как ты говоришь. Ну вот. Кто-то уцелел, а с учетом, что у места дурная слава, тут хоть голышом пляши, никто тебя не увидит. Так что верзилы пережили и таувинов, и великих волшебников, и Голиба Последнего Лишь Понарошку, и… – Лавиани задумалась и махнула рукой. – Да какая разница кого? Нам-то что теперь делать?!

9



Что это должно означать на самом деле?

Они пробирались вдоль каменистого С-образного отрога, пригибаясь на открытых участках, стараясь, чтобы редкие рощи скрывали их от чужих глаз. Забыли о следах, надеясь найти их на дальней стороне долины, хотя сойка конечно же заявила:

С точки зрения изложения хронологии событий наступил, наконец, момент обратиться к истории перехода хазар в иудаизм, который состоялся примерно в 740 г. Но для правильного восприятия этого незаурядного события следует сначала обратиться к традициям, привычкам и повседневной жизни хазар, непосредственно предшествовавшим этому.

– Она сомневается. Ей предстоит принять важное решение.

– Ставлю сотню марок, что эти олухи уже в желудке верзилы.

Увы, в нашем распоряжении нет живописных свидетельств очевидца, подобных описанию двора Аттилы, оставленному Приском. Приходится довольствоваться пересказами и компиляциями византийских и арабских хронистов, отличающимися схематизмом и фрагментарностью. Есть, правда, два исключения. Одно – письмо, предположительно отправленное хазарским каганом, речь о котором пойдет в главе II; другое же – путевые записки наблюдательного арабского путешественника Ибн Фадлана, секретаря дипломатической миссии, отправленной цивилизованным правителем к северным варварам.

– А вы что делаете?

– Гиганты никогда не были людоедами, – возразил Тэо.

Правителем этим был халиф ал-Муктадир, чье посольство отправилось из Багдада в земли волжских булгар через Персию и Бухару. Официальным поводом для столь грандиозного путешествия стало письмо-приглашение булгарского царя, просившего халифа: а) прислать религиозных наставников для обращения его народа в ислам и б) построить крепость для отражения нападений сюзерена, царя хазар. Приглашение – несомненно, подготовленное в результате более ранних дипломатических контактов – предоставляло возможность установить благоприятный климат среди тюркских племен на территориях, через которые пролегал маршрут посольства, посредством проповеди священного Корана и раздачи золотых даров.

– Гребу против течения, дорогой мой. После того дела с «Ферре-Делажп» мадемуазель Перикур поставила под вопрос мои профессиональные навыки. И прекрасно, потому что я бы не хотел по доброй воле потерять триста тысяч франков просто так…

– Тебе почем знать?! – фыркнула Лавиани. – Из тех самых сказочек, где говорят, что эти твари вымерли так же, как белые львы? Так врут сказочки. Не удивлюсь, что и крылатые кошки где-то ждут своего часа, так что почаще поглядывай на небо, попрыгун. К тому же времена меняются. Раньше не ели, а теперь, так сказать, вошли во вкус. Выглядел этот парень довольно диким, и из одежды на нем были какие-то шкуры. Небось собирал шерсть со своих овечек лет двадцать, чтобы связать себе один носок.

Отчет нашего путешественника открывается следующими словами23:

То, что Жубер может по доброй воле потерять такую сумму, – этого Шарль представить не мог.

Но им везло. Они так и не встретили жителя этой долины. Нашли его следы – огромные отпечатки босых ступней на илистом берегу неспешной реки, да и только. Не сказать, что хоть кто-то жаловался на то, что создание прежних эпох не почтило их своим вниманием.

\"Это – Книга Ахмеда ибн-Фадлана ибн-ал-`Аббаса ибн Рашида ибн-Хаммада, клиента повелителя правоверных, а также клиента Мухаммеда ибн Сулеймана, Хашимида, посла ал-Муктадира к царю «славян», в которой он сообщает о том, что он сам наблюдал в стране тюрок, хазар, русов, «славян», башкир и других [народов] по части различий их вероучений, сведений об их царях, их положения во многих их делах.

– Все в порядке, Шарль, не волнуйтесь! Благодаря этому я почти что дискредитирован, и это отлично. Чем больше я противлюсь Румынии, тем больше она настаивает, чем больше отрицаю кризис, тем больше она в него верит. Она мне не доверяет, поэтому решится. У нас получится…

Все торопились уйти как можно дальше, и Тэо все-таки понес Бланку, посадив ее к себе на спину, сразу ускорив их продвижение. Река спешила вместе с ними, ее течение все ускорялось, и вот вода уже гремела на перекатах, заглушая окружающие звуки. Рев реки, казалось несущейся в невидимую отсюда пропасть, ничуть не отличался от грохота водопада, который недавно снился акробату. Общаться приходилось жестами, и Лавиани то и дело корчила страшные рожи, когда ее не понимали.

Шарль перевел дух. Теперь, заговорив об этом, Жуберу явно нравилось объяснять плюсы своей стратегии.

Сказал Ахмед ибн-Фадлан: Когда прибыло письмо Алмуша сына Шилки йылтывара, царя «славян», к повелителю правоверных ал-Муктадиру, в котором он просит его о присылке к нему кого-либо, кто наставил бы его в вере, преподал бы ему законы ислама, построил бы для него мечеть, воздвиг бы для него кафедру, чтобы он установил на ней от его [халифа] имени хутбу в его [собственной] стране и во всех областях его государства, и просит его о постройке крепости, чтобы укрепиться в ней от царей, своих противников [речь идет о защите от царя хазар], – было дано согласие на то, о чем он просил. Посредником в этом деле был Назир ал-Харами. А я был уполномочен для прочтения ему [царю] письма и вручения того, что отправлялось к нему [в качестве подарков] и для надзора за факихами и муаллимами. И ему были пожалованы деньги, доставлявшиеся ему для упомянутой нами постройки и для уплаты [жалованья] факихам и муаллимам. [Далее следуют подробности взыскания этих денег с одного из поместий в Хорезме и имена участников миссии]. Итак, мы отправились из Города Мира [Багдада] в четверг, по прошествии одиннадцати ночей [месяца] сафара триста девятого года (21 июня 921 г.)\"24.

Несколько долгих выматывающих часов по едва видимым звериным тропкам, сбивая ноги, обливаясь потом, так что от него саднило глаза, – и они добрались до края долины, перегороженного высоченной стеной. Сложенной из огромных необработанных каменюк, поставленных друг на друга без всякого раствора. Тэо знал, кто мог поднять эти камни и построить такое препятствие.

Как видим, экспедиция состоялась гораздо позже описанных в предыдущем разделе событий. Но с точки зрения обычаев и правил соседей-язычников хазар, это вряд ли имеет значение; то, что мы узнаем о жизни этих кочевых племен, дает некоторое представление о жизни хазар в более ранний период – до обращения в иудаизм, когда они были приверженцами шаманизма, сходного с верованиями их соседей во времена Ибн Фадлана.

Гигант.

– Я настоятельно не рекомендую Мадлен инвестировать в то, что, как я знаю, провалится, но что вы хотите, она мне уже совершенно не доверяет. Это так нелогично, так по-женски, что поделать… Я пригрозил, что уволюсь.

– Это он кого-то не пускал дальше или не желал, чтобы кто-то пришел с той стороны стены? – задумчиво произнесла Шерон.

Посольство двигалось неспешно и, видимо, без происшествий, пока не достигло Хорезма, пограничной провинции Халифата к югу от Аральского моря. Эмир Хорезма попытался отговорить путников от продолжения пути, утверждая, что между его страной и царством булгар живут «тысячи племен неверных», которые не отпустят послов живыми. В действительности эти попытки воспрепятствовать исполнению приказов Халифа о беспрепятственном пропуске посольства могли быть вызваны другими соображениями: догадкой, что миссия косвенно направлена против хазар, с которыми эмир Хорезма активно торговал и дружил. Однако в конце концов он уступил, и экспедиции было дозволено дойти до Ургенча в устье Амударьи. Здесь ей пришлось три месяца зимовать из-за лютых холодов, о которых арабские путешественники всегда повествуют весьма пространно:

– Дрянная работа! – фыркнула сойка, оценивая. – Куча дыр. Небось когда сквозь них дует ветер, по всей долине гремит жутковатая музыка. Это стена не остановит не то что нас, но даже самого толстого человека в ми…

Шарль не мог прийти в себя. Гюстав же чуть отстранился, чтобы официант смог поставить принесенное блюдо, и, улыбаясь, добавил:

«Итак, мы оставались в Джурджании [Ургенче много] дней. И замерзла река Джейхун [Аму-Дарья] от начала до конца ее; и была толщина льда семнадцать четвертей. Кони, мулы, верблюды и повозки проезжали через него, как проезжают по дорогам, – он был тверд, не сотрясался. И оставался он в таком виде три месяца. И мы увидели такую страну, что думали не иначе врата Замхарира открылись из нее на нас. Снег в ней падает не иначе, как с порывистым сильным ветром. [...] И действительно, я видел тамошний холод в воздухе и то, что в ней [в Джурджании] базар и улицы, право же, пустеют до такой степени, что человек обходит большую часть улиц и базаров и не находит никого, и не встречается ему ни один человек. Не раз выходил я из бани и, когда входил в дом, то смотрел на свою бороду, а она сплошной кусок снега, так что я бывало оттаивал ее у огня. И, право же, бывало я спал в „доме“ внутри дома. А именно – в нем была [помещена] тюркская юрта из войлоков, причем я был укутан в одежды и меха, и [все же] иногда моя щека примерзала к подушке»25.

Она замолчала, глядя туда, откуда они пришли, и ее глаза округлились. Тэо тоже обернулся, слыша, как Шерон тихо втянула воздух через сжатые зубы.

– Что вы хотите, я единственный, кого она больше не слушает.

От всего этого у Шарля почти кружилась голова.

Примерно в середине февраля стало теплеть. Чтобы пересечь северные степи, посольство присоединилось к большому каравану из пяти тысяч людей и трех тысяч лошадей, предварительно купив необходимые для путешествия принадлежности: тюркских верблюдов, дорожные мешки из верблюжьих кож для переправы через реки, хлеба, проса и сушеного мяса на три месяца. Местные жители предупреждали, что на севере их подстерегают еще более сильные холода, и советовали, как теплее одеться:

Он стоял на вершине каменистой гряды, возвышаясь прямо над ними, уперев мощные руки, сжатые в кулаки, себе в бедра, и с каким-то странным любопытством рассматривая их глубоко запавшими темными глазами. У него было угловатое, словно бы вырубленное топором лицо с плоским носом, выпирающими под кожей скулами, мощной челюстью и крепко сжатыми, едва заметными губами. Борода росла глупыми клочками, больше напоминая сизый пух, торчащий на поляне из слишком уж розовой кожи.

– Тем временем, – продолжал Жубер, – иракская нефть прекрасно себя чувствует. Падает с головокружительной скоростью. Акции стоят меньше ста франков.

Точно такие же волосы виднелись на черепе. Не волосы – одно название.

«Те из жителей этой страны, с которыми мы дружили, предложили нам воспользоваться [их] помощью в отношении одежд и постараться умножить их количество. Они представили это предприятие в ужасном виде и изобразили это дело очень трудным, но когда мы [все] это сами увидели, то это оказалось вдвое большим того, что нам было описано. Итак, на каждом из нас была куртка, поверх нее кафтан, поверх него шуба, поверх нее кобеняк и бурнус, из которого видны были только два глаза, шаровары одинарные и другие с подкладкой, гетры, сапоги из шагреневой кожи и поверх сапог другие сапоги, так что каждый из нас, когда ехал верхом на верблюде, не мог двигаться от одежд, которые были на нем»26.

Стратегия была проста, как сообщающиеся сосуды. Если бы инвестор стал массово скупать румынскую нефть, все бы перестали интересоваться иракской.

Тэо, самый высокий из них четверых, едва доставал макушкой ему до колена.

Одним словом, привередливому арабу Ибн Фадлану не понравился ни климат, ни народ Хорезма:

– И мы скупим акции по пятьдесят франков. Я не теряю надежды, что они могут упасть и до тридцати.

Молчание затягивалось, и Лавиани медленно пошевелила плечами, словно прогоняя наваждение, а затем сделала осторожный шаг назад, нашаривая рукав Шерон, взяв его двумя пальцами, аккуратно, как самую хрупкую вещь на земле, потянула за собой.

«Они [хорезмийцы] самые дикие люди и по разговору и по природным качествам. Их разговор похож на то, как кричат скворцы. В стране Хорезм есть селение на [расстоянии] дня [пути] от Джурджании, называемое Ардакуа. Население его называется кардалийцы. Их разговор похож на кваканье лягушек. Они отрекаются от повелителя правоверных Али ибн-абу-Талиба, – да будет им доволен Аллах, – при окончании каждой молитвы»27.

– Тогда и надо будет покупать… – рискнул Шарль.

– Что происходит? – тихо спросила Бланка, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, пытаясь понять внезапно наступившую зловещую тишину.

Выйдя в путь 3 марта, они остановились на ночь в караван-сарае Замджан, а это и есть Врата тюрок; на другой день они достигли остановки Джит; дальше начиналась безлюдная пустыня, за которой лежала территория тюрок-гуззов28. Оказавшись на чужой земле, миссия «доверила свою судьбу Аллаху могучему и великому». Как-то раз в сильный холод ехавший рядом с послами и переводчиком тюрок спросил Ибн Фадлана: «Чего хочет господь наш от нас? Вот он убивает нас холодом, и если бы мы знали, чего он хочет, мы непременно это ему дали бы». На что Ибн Фадлан отвечал: «Он [Аллах] хочет от вас, чтобы вы сказали: „Нет Бога, кроме Аллаха“». Тюрок же засмеялся и сказал: «Если бы нас этому научили, мы обязательно это сделали бы»29.

Наступило молчание. Он заранее подготовил фразу:

Лавиани продолжала отступать к щели в стене, увлекая за собой Шерон, но Тэо остался на месте.

Ибн Фадлан пересказывает много подобных эпизодов, не замечая, что они свидетельствуют о независимости ума его собеседников. Презрение к власти, проявляемое кочевыми племенами, также не вызывает симпатии у посланца багдадского двора. Следующий эпизод тоже произошел в стране могущественных тюрков-гуззов, плативших дань хазарам и, по некоторым источникам, состоявших с ними в близком родстве (127; З6а):

– Кстати, в вашем распоряжении двести тысяч франков, которые вы мне одолжили…

– Мальчик, что ты делаешь? – не разжимая губ, произнесла сойка с окаменевшим лицом.

По его мысли, Жубер не должен позволить ему закончить. Шарль отлично справился со своей ролью по отношению к Мадлен, он использовал все аргументы, представленные Гюставом, и пошатнул крепость Перикуров. Благодаря ему Мадлен больше совершенно не доверяла Гюставу и собиралась совершить роковой поступок – роковой для нее, но который обогатит их сверх всякой меры…

– Ты ведешь себя так, словно встретила дикого зверя, – ответил он ей, понимая, что все это время гигант не сводит с него глаз. С него и только с него, словно всех остальных не существовало. – А он не зверь.

\"Нас встретил один человек из тюрок с презренной внешностью, оборванец, тощего вида, жалкий по существу. А на нас напал сильный дождь. Он же сказал: «Стойте!» И караван остановился весь в целом, а именно около трех тысяч лошадей и пяти тысяч человек. Потом он сказал: «Ни один из вас не пройдет!» И мы остановились, повинуясь его приказанию30. Мы сказали ему: «Мы друзья Кюзеркина». Он стал смеяться и говорит: «Кто такой Кюзеркин? Я испражняюсь на бороду Кюзеркина». Потом он сказал: «Паканд», что значит хлеб на языке Хорезма. Тогда я вручил ему лепешки хлеба. Он взял их и сказал: «Проезжайте, я смилостивился над вами»\"31.

Взамен Жуберу тотчас следовало бы великодушно отказаться от погашения долга. Но вместо этого он пристально смотрел на Шарля. Так?

– Не зверь, – неожиданно произнес гигант, и голос его, невероятно высокий, чистый, такой звонкий и прекрасный, что поверить было нельзя в подобное, рассек тишину, словно острый клинок шелковый платок. – Что ты здесь делаешь, асторэ? Пришел увидеть упадок, что причинил нам? Или вновь решил пробудить тьму? Все закончится так же, как и прежде.

Демократичный способ принятия решений, практиковавшийся гуззами, ставил в тупик представителя авторитарной теократии:

– Скажите, что я должен делать… – продолжал Шарль. – Я имею в виду, каким образом…

– Я не Вэйрэн.

Жубер сделал глоток вина. Очень долгий и очень медленный.

«Они кочевники, – дома у них из шерсти, они то останавливаются [табором], то отъезжают. Ты видишь их дома то в одном месте, то те же самые в другом месте, в соответствии с образом жизни кочевников и с их передвижением. И вот они в жалком состоянии. К тому же они, как блуждающие ослы, – не изъявляют покорности Аллаху, не обращаются к разуму и не поклоняются ничему, но называют своих старейшин „господами“. Когда кто-нибудь из них просит в чем-либо совета у своего главаря, он говорит ему: „Господи! Что я сделаю в таком-то и таком-то [деле]?“ Дела их [решаются] советом между ними. Однако, когда они сойдутся на чем-либо и решатся на это, приходит затем самый ничтожный из них и самый жалкий и отменяет то, на чем они уже сошлись»32.

– Ты асторэ. – Гигант резко подался вперед и ткнул в акробата когтистым пальцем, зло оскалившись, явив миру два ряда ровных острых зубов. Совсем нечеловеческих. – Мы не пойдем за тобой снова!

– Я кое о чем подумал, – ответил он наконец. – Вы мне должны двести тысяч франков, почему бы вам не вложиться в иракскую нефть? Через несколько месяцев они принесли бы вам миллион.

Сексуальные нравы гуззов – и других племен – представляли собой поразительное сочетание свободы и дикости:

– Мы? – прошептала Шерон и повторила едва ли не с ужасом: – Мы?!

Шарль чуть не опрокинул стол. За предательство Жубер даже не предлагал ему забыть о долге! Он продал свою племянницу Жуберу за бесплатно! Остатки приличий не позволили ему закатить скандал. Стиснув зубы, он смог выдавить из себя подобие улыбки. Жубер спокойно смотрел на него. И… улыбался! Да, подумал Шарль, губы поджал – это он так улыбается!

– Я не призываю идти за мной. – Тэо сам не знал, как ему удается, чтобы его голос звучал спокойно. Под босыми ступнями гиганта лежали камни величиной с добрую корову, и тот мог поднять любой из них, а затем бросить, превратив людей в лепешку. – Мы просто идем через эту землю.

– Вы могли бы инвестировать и больше, – продолжал Жубер. – Думаю, можно было бы вложить и пятьсот тысяч.

– На север?

«Их женщины не закрываются ни от их мужчин, ни от посторонних, и женщина не закрывает также ничего из своего тела ни от кого из людей. Право же, как-то однажды мы остановились у [одного] человека из их числа. Мы сели, и жена этого человека [была] вместе с нами. И вот, разговаривая с нами, она раскрыла свой „фардж“ и почесала его, в то время как мы на нее смотрели. Мы же закрыли свои лица руками и сказали: „Господи, помилуй!“. Тогда муж ее засмеялся и сказал переводчику: „Скажи им: она открывает это в вашем присутствии, и вы видите его, а она охраняет его так, что к нему нет доступа. Это лучше, чем если бы она его закрывала и [вместе с тем] предоставляла пользоваться им“. Они [гуззы] не знают блуда. Но если относительно кого-либо они откроют какое-нибудь дело, то они разрывают его на две половины, а именно: они сужают промежуток [между] ветвями двух деревьев, потом привязывают его к веткам и пускают оба дерева, и находящийся при выпрямлении их разрывается»33.

Шарль засопел, сердце его еще резко прыгало в груди, как несколько секунд назад. Но ему уже стало лучше. Пятьсот тысяч франков. Такую цену предлагал ему Жубер – при условии, что он вложится в его нефть. Вероломство в отношении племянницы казалось ему уже более достойно оплачиваемым.

– На север.

– Я думал вложить… семьсот тысяч франков, – бросил он.

– Там ничего нет, кроме мертвого камня, горячего пара и теней. Туда никто не ходит.

Жубер разглядывал скатерть.

Автор не говорит, распространяется ли наказание и на провинившуюся женщину. Позже, рассказывая о волжских булгарах, он описывает не менее дикий способ рассечения прелюбодеев топором от затылка до бедер; так наказывают и мужчину, и женщину. Ибн Фадлан с удивлением далее отмечает, что женщины булгаров при купании в реках не закрываются от мужчин и так же, как гуззы, не знают телесного стыда.

– Там опасно?

– Не советую, Шарль. На вашем месте я бы инвестировал не более шестисот тысяч.

Гигант опустил плечи и расслабил руки, проворчав:

Что касается гомосексуализма, который в арабских странах воспринимался как само собой разумеющееся явление, то тюрки, по словам Ибн Фадлана, относились к нему как к страшному греху. Впрочем, доказательством этого у него служит всего один эпизод, когда соблазнитель «безбородого юнца» отделался штрафом в 400 овец.

Ладно. Шестьсот тысяч франков через несколько месяцев станут почти двумя миллионами – Шарль испытывал удовлетворение и облегчение.

– Я не стану вам помогать. Уходите и не возвращайтесь.

– Вы совершенно правы, – заключил он. – Шестьсот тысяч франков будет очень хорошо.

Тэо помедлил, кивнул, дав знак остальным идти к стене.

Привычный к роскошным купальням Багдада, наш путешественник не мог выносить неопрятность тюрок. «Они не очищаются ни от экскрементов, ни от урины, и не омываются от половой нечистоты и не совершают ничего подобного. Они не имеют никакого дела с водой, особенно зимой». Когда предводитель войска гуззов снял свою роскошную парчовую одежду, чтобы надеть новую, преподнесенную в дар послами, они увидели на нем «куртку, – она распалась [лохмотьями] от грязи, так как правила их [таковы], что никто не снимает прилегающую к телу одежду, пока она не рассыплется на куски»34. Представители другого тюркского племени, башкиры, «бреют свои бороды и едят вшей. [Вот] один из них тщательно исследует швы своей куртки и разгрызает вшей своими зубами. Право же, был с нами один человек из их числа, уже принявший ислам и служивший у нас. Однажды я видел, как он поймал вошь в своей одежде, он раздавил ее своими ногтями, потом слизнул ее и сказал, когда увидел меня: „Прекрасно“»35.



– Асторэ! – окликнул их хозяин долины. – Кто из великих волшебников сейчас правит в Талорисе? Все так же один из потомков Эрдов?

– Прежде всего, Мадлен, вы должны подумать о Поле! – говорила Леонс. – Он унаследовал от деда облигации, но может воспользоваться ими только при наступлении совершеннолетия. Если к этому времени вы потеряете свое состояние из-за кризиса, подобного этому, который, как вы говорите, скоро настигнет вас, как вы будете его растить?

Картина в целом малоприятная. Наш изнеженный путешественник глубоко презирал варваров. Но презрение вызывала у него только грязь и то, что он считал непристойным телесным оголением; дикость же наказаний и жертвенных ритуалов оставляет его безразличным. Например, то, как булгары карают за человекоубийство, он описывает с отстраненным интересом, без гнева, который обуревает его по другим поводам: «И если один человек из них убьет другого человека намеренно, они казнят его [в возмездие] за него. Если же он убьет его нечаянно, то делают для него ящик из дерева халанджа [березы], кладут его внутрь [этого ящика], заколачивают его над ним [гвоздями] и кладут вместе с ним три лепешки и кружку с водой. Они водружают для него три бревна, наподобие палок верблюжьего седла, подвешивают его между ними и говорят: „Мы помещаем его между небом и землей, чтобы постигло его [действие] дождя и солнца. Авось Аллах смилостивится над ним“. И он остается подвешенным, пока не износит его время и не развеют его ветры»36.

– Я не знаю этих имен. Да и великих волшебников больше нет.

Наконец поступили цифры. Экономический кризис напоминал далекую планету, которую видели только пессимисты, но и не драматизируя ситуацию, стоило признать, что оптимисты редко надолго оказываются правы. Что же касается румынской нефти, дела с ней обстояли очень хорошо, а вот иракская вела себя так себе. Ее акции продолжали падать.

– Где же они?

Так же невозмутимо он описывает погребальное жертвоприношение сотен коней у гуззов и жуткое ритуальное убийство рабыни во время похорон знатного руса37у могилы ее хозяина.

Жубер казался не таким аккуратным, как обычно, воротничок у него чуть съехал набок, что было признаком величайшего беспорядка. Он более, чем всегда, производил впечатление приговоренного к смерти. Каким бы ни было решение Мадлен, сражение он проиграл.

– Пали.

О языческой религии автор рассказывает мало, разве что фаллический культ башкир вызывает у него интерес: «„Каждый из них вырубает палочку величиной с фалл и вешает ее на себя. И если он захочет отправиться в путешествие или встретит врага, то целует ее, поклоняется ей и говорит: „О господи, сделай для меня то-то и то-то“. Я сказал переводчику: „Спроси кого-либо из них, какое у них оправдание этому [действию] и почему он сделал это своим господом“.“ Он [спрошенный] сказал: „Потому что я вышел из подобного этому и не знаю относительно самого себя иного создателя, кроме этого“». Далее Ибн Фадлан добавляет: «Кое-кто из них говорит будто бы у него двенадцать господов: у зимы господь, у лета господь, у дождя господь, у ветра господь, у деревьев господь, у людей господь, у лошадей господь, у воды господь, у ночи господь, у дня господь, у смерти господь, у земли господь, а господь, который на небе, самый больший из них. Однако он объединяется с теми в согласии, и каждый из них одобряет то, что делает его сотоварищ. [...] Мы видели, как [одна] группа из них поклоняется змеям, [другая] группа поклоняется рыбам, [еще одна] группа поклоняется журавлям»38.

– Пали, – эхом произнес гигант. – А таувины?

– Я решила… – начала Мадлен.

– Их тоже не осталось, – быстро проронила Лавиани.

У волжских булгар Ибн Фадлан обнаружил странный обычай:

Не ставила ли она свою жизнь на кон? Всегда наступает момент, – говорил ее отец, – когда все передумано, хорошо взвешено и надо сделать выбор. Тогда информация уже ни к чему. Она может быть хорошей или плохой, но доверять надо своей интуиции. Собственная интуиция его никогда не подводила, с определенной гордостью добавлял он. Но Мадлен пришлось признать, что в данный момент это изречение приобретало смысл.

– Пали, – снова повторило огромное существо, словно не веря в услышанное. – А предатель?

«Если они увидят человека, обладающего подвижностью и знанием вещей, они говорят: „Этот более всего достоин служить нашему господу“. Итак, они берут его, кладут ему на шею веревку и вешают его на дерево, пока он не распадется на куски»39.

Дело «Ферре-Делаж» все еще крутилось у нее в голове, потеря трехсот тысяч франков, результат доверия интуиции Жубера. В момент великих решений мнение Жубера стоило столько же, сколько мнение Броше… или ее собственное.

Друзья переглянулись между собой, не понимая.

– Я решила…

Комментируя этот отрывок, известный турецкий востоковед Зеки Валиди Тоган, выдающийся исследователь Ибн Фадлана и его времени, пишет (127; 50): «Нет ничего загадочного в жестоком обращении булгар с людьми выдающегося ума. Оно опиралось на простое и трезвое желание среднего человека вести нормальную жизнь, избегать любого риска или приключения, в которые его мог бы втравить „гений“». Далее он приводит татарскую поговорку: «Если ты слишком много знаешь, тебя повесят, если ты слишком скромен, тебя затопчут». Он делает вывод, что жертву «надо воспринимать не просто как знающего человека, а как непокорного гения, нестерпимого умника». Получается, что этот обычай служит средством общественной защиты от перемен, наказанием нонконформистов и потенциальным новаторам40. Однако несколькими строками ниже тот же автор допускает иную интерпретацию явления:

– Голиб? – наконец догадалась указывающая.

– Да?.. – спросил Жубер.

Массивная голова склонилась:

«Ибн Фадлан описывает не просто убийство умников, а один из языческих обычаев: человеческое жертвоприношение, принесение в жертву Богу наиболее выдающихся из людей. Эту церемонию проводили, наверное, не простые булгары, а их „табибы“, или знахари, шаманы, которым и у булгар, и у русов принадлежала власть над жизнью и смертью людей во имя культа. По свидетельству Ибн Русте, у русов знахари могли любому надеть на шею веревку и повесить на дереве в качестве мольбы о божьей милости. Сделав так, они говорили: „Это подношение Богу“».

Раз, по мнению всех вокруг, румынская нефть является самым прибыльным вложением из имеющихся в наличии, чем она рискует? Она же не шагает в неизвестность, все же есть цифры.

– Да. Таково его имя среди людей.

Возможно, в таких случаях действовали оба мотива вместе: «Раз жертва необходима, давайте жертвовать смутьянами»41.

Она решилась. Пауза.

– И его больше нет. Мир сильно изменился.

– Прекрасно, – ответил наконец Жубер.

Как мы увидим, человеческое жертвоприношение практиковалось и хазарами – в том числе ритуальное убийство царя в конце его царствования. Можно предположить, что между обычаями племен, описанных Ибн Фадланом, и обычаями хазар существовали и другие сходства. К сожалению, посетить хазарскую столицу он не мог, и потому был вынужден полагаться на сведения, почерпнутые на территориях, подвластных хазарам, в особенности при булгарском дворе.

Он стоял, смотрел куда-то за горизонт, и темные глаза показались Тэо печальными. На людей гигант больше не обращал внимания, и когда акробат оказался по другую сторону стены, пробравшись через довольно широкий лаз, до него донеслось единственное слово:

Он принял обиженный вид мужчины, которому сказали, что у него несвежее дыхание.

10

– Пали…

– Сделаем, как вы хотите. Но не более половины ваших активов в эту… «румынскую нефть». – В его устах слова становились почти ругательством. – Половину в нефтяные акции. Остальное надо разбить, это очевидно. Логика подсказывает вам, что надо вложиться в соответствующие бумаги. Вот что главное, Мадлен, последовательность!

Почти год (21 июня 921 г. – 12 мая 922 г.) потребовался посольству халифа, чтобы достичь цели – земель волжских булгар. Прямой путь из Багдада на Волгу лежал через Кавказ и Хазарию – чтобы обогнуть ее, путешественникам пришлось сделать огромный крюк, обойдя с востока «Хазарское», то есть Каспийское море. Но напоминания о близости хазар и о связанных с этим опасностях сопровождали их на всем пути.

Он вернулся на следующий день и без единого слова положил на стол огромную папку.

Характерный эпизод произошел с ними в гостях у начальника войска гуззов (того самого, который носил под парчовым одеянием куртку, распавшуюся на лохмотья). Сперва их хорошо приняли, даже устроили в их честь пир. Но потом предводители гуззов передумали, вспомнив о своих враждебных отношениях с хазарами. Главный предводитель собрал остальных, чтобы решить, как быть.

Мадлен больше двух часов подписывала документы.

«И был Тархан самый знатный из них и самый выдающийся из них, и был он хромой, слепой, сухорукий. Итак, он [начальник войска] сказал им: „Подлинно, вот это послы царя арабов к моему зятю Алмушу сыну Шилки [царю булгар], и не подобает мне, чтобы я отпустил их иначе, как после совета с вами“. Тогда Тархан сказал: „Это нечто такое, чего мы совершенно не видали и о чем не слыхали, и мимо нас [никогда] не проходил посол какого-либо государя с тех пор, как существуем мы и отцы наши. Я думаю, что не иначе, как [этот] государь [халиф] устраивает хитрость и направляет этих [людей] к хазарам, чтобы поднять их войной против нас. И лучше всего разрезать этих послов каждого пополам, а мы заберем то, что с ними имеется“. И сказал другой из них: „Нет! Но возьмем то, что с ними, и оставим их голыми, чтобы они возвратились [туда], откуда прибыли“. И сказал [еще] другой: „Нет! Но у царя хазар есть наши пленные. Так пошлем же вот этих, чтобы выкупить ими тех“»42.

Жубер, сузив глаза и сжав губы, только показывал, где надо поставить подпись, как обычно – здесь, здесь и здесь… Иногда он просто добавлял: эта подпись значит, что… здесь вы подписываете это… Мадлен даже не останавливалась, чтобы его выслушать. Тогда он замолчал и продолжал переворачивать страницы.

Спор их длился семь дней, и все это время Ибн Фадлан и его люди опасались худшего. В конце концов гуззы их отпустили; нам не объяснено, почему. Возможно, Ибн Фадлану удалось их убедить, что его миссия в действительности направлена против хазар. В прежние времена гуззы сражались вместе с хазарами против другого тюркского племени, печенегов, но потом проявили враждебность, что и привело к захвату заложников.



Хазарская угроза нависала над путниками на протяжении всего пути. К северу от Каспийского моря им пришлось еще раз отклониться от маршрута, прежде чем достигнуть становища булгар где-то вблизи слияния Волги и Камы. Там царь и вожди булгар дожидались их в сильном волнении. Как только закончились церемонии и веселье, царь послал за Ибн Фадланом, чтобы серьезно поговорить. «У этого человека был [внушительный] вид и величавость, [был] он толстый, широкий, как будто бы он говорил из большого кувшина». Он напомнил Ибн Фадлану о главной цели миссии – передаче денег для «постройки крепости, которая защитила бы меня от иудеев, поработивших меня». К сожалению, деньги – четыре тысячи динаров – не были привезены посольством из-за каких-то бюрократических трудностей, но были обещаны в будущем. Узнав об этом, царь – «внушительный, широкий и дородный» – почти впал в отчаяние. Посольство он заподозрил в присвоении денег. «„Что ты скажешь о человеке, который вручил некиим людям деньги [предназначенные] для людей неимущих, осажденных, порабощенных, а те обманули его?“ Я сказал: „Это недопустимо и те люди скверные“. Он сказал: „С разногласием или с общего согласия?“ Я сказал: „С общего согласия“»43.

Вечером этого дня – 10 марта 1929 года – доля наследства Поля оставалась в государственных облигациях, а Мадлен вложила бо́льшую часть своего состояния в пакет акций румынской нефти и в смежные предприятия и теперь имела в отцовском банке всего 0,97 %.

Мадлен показалось, что Жубер вышел из комнаты, тяжело ступая.

Постепенно Ибн Фадлану удалось убедить царя, что деньги всего лишь задержаны44, но тревожиться царь не перестал. Он все время твердил, что главная цель приглашения – строительство крепости, «ибо боялся царя хазар». Очевидно, страх был обоснованным, о чем говорит и Ибн Фадлан:

Глава 8

Броше, который ждал его в коридоре, наоборот, разглядел на лице своего директора прежнюю легкую улыбку.

Бродяга

«Сын царя „славян“ [т.е. булгар] является его заложником у царя хазар. До царя хазар дошла [весть] о красоте дочери царя „славян“, так что он послал сватать ее. А он высказался против него и отказал ему. Тогда тот отправил [экспедицию] и взял ее силой, хотя он иудей, а она мусульманка. Итак, она умерла, [находясь] у него. Тогда он послал, требуя вторую его дочь. Как только это [известие] дошло до царя „славян“, он упредил [это] и выдал ее замуж за царя [князя племени] эскэл, который находится под его властью, боясь, что он отнимет ее у него силой, как он это сделал с ее сестрой. И, право же, царя „славян“ побудила написать государю [халифу] и попросить его, чтобы он построил для него крепость, боязнь царя хазар»45.

17

Тема страха звучит как рефрен в песне. Ибн Фадлан уточняет сумму дани, ежегодно выплачиваемой булгарским царем хазарам: по одной собольей шкурке с каждого дома. Поскольку домов (т.е. шатров) у булгар было примерно 50 тысяч, а соболий мех, добываемый булгарами, высоко ценился во всем мире, то это была высокая дань.

Время потекло по-старому. И новости были хорошими.

11

Продажа активов Мадлен имела успех – банку Перикуров доверяли, и его акции сразу были раскуплены. Что же касается крупного займа, который сделали румыны, благодаря тому что Мадлен скупила их акции, инвесторы заинтересовались, и это стало настоящей победой – акции буквально рвали из рук. «Суар де Пари» написала о «грозной румынской энергии». Шла неделя за неделей, и румынские акции постепенно, но верно росли в цене.

Жубер теперь приносил бумаги на подпись другим членам совета директоров, к Мадлен заходил лишь изредка – как посещают уже не владелицу банка (на следующей генеральной ассамблее Мадлен уже не высмеют), но одну из самых важных владелиц крупного состояния, которым управляет банк Перикуров.

О Шестеро! Будьте милостивы к тем, кто смел. К тем, кто отправляется в дорогу, чтобы спасти голодающих в городах, донеся им еду и воду в дни тьмы, когда мы плачем об утраченном Едином королевстве. Спасите их от теней и синих огней. От пожаров и гари, сочащейся с небес. От мэлгов, рыскающих в развалинах прекрасных дворцов волшебников. От лунных людей, охотящихся ради забавы черных сердец. От порождений магии, имен которых не знает никто из нас. От искари, ждущих на пустых трактах. И от жестокосердного Бродяги, что гуляет, где захочет, беря все, что увидит. Молитва Эпохи Упадка. 32 г. после Катаклизма
Все, сообщаемое Ибн Фадланом о хазарах, опирается, как уже говорилось, на сведения, собранные им во время путешествия, однако большая часть получена от окружения царя булгаров. В отличие от остального повествования, отражающего личные наблюдения, страницы, посвященные хазарам, содержат поверхностные сведения и не производят сильного впечатления. К тому же у него предубежденные информаторы – вспомним о понятной неприязни царя булгар к хазарскому сюзерену, а о враждебности халифата к царству, перешедшему в соперничающую религию, говорить вообще излишне.

В отношении же поездки в Милан, куда пригласили Поля, Мадлен пришлось уступить.

Пожалуй, настал первый день, когда Дэйт больше не чувствовал боли.

Потребовалось несколько недель, чтобы утвердить очень детальный план, по которому в том числе следовало, что Мадлен поедет вместе с сыном. Разумеется! Я же не оставлю Поля наедине с этой сумасшедшей!

Автор совершает резкий переход от описания двора русов к хазарскому двору:

Ребра перестали напоминать о себе каждую минуту, стоило ему лишь забыться, сделать вдох чуть глубже, чем следовало. Или во сне, когда он поворачивался с бока на бок и почти мгновенно просыпался – из-за ощущения, что кто-то ударил в грудь булавой.

Соланж, воодушевленная приездом Поля (и я рада, што твоя чудесная мама едит с табой), писала ему по два раза на дню, как подумает о чем-нибудь, сразу пишет ему новое письмо. Обе женщины постоянно обсуждали тонкости поездки и пребывания, но, к сожалению, очень редко в чем-то соглашались, в этом деле оказалось множество досадных неожиданностей. Мадлен не смогла купить билеты на поезд, к которому бы Соланж могла бы послать их встретить; Соланж же сожалела, что не смогла заказать столик в ресторане, который Мадлен выбрала в путеводителе; Мадлен попросила, чтобы, когда они приедут на Миланский вокзал, кто-нибудь отвез их чемоданы, к сожалению, в этот день у Соланж не нашлось свободной от других обязанностей прислуги. Что же касается Мадлен (Очень сожалею, дорогая Соланж…), ей не представилось возможным приобрести туалетную воду, которую дива покупала только в Париже, а Соланж надеялась, что ей удастся нанять гида, чтобы посетить в пятницу после полудня собор, чего очень желала Мадлен, к сожалению, уверенности нет, итальянцы, знаити, дорагая Мадлен, люди очинь непридсказуемые… и так далее. Соланж даже пришлось пригрозить, хотя и намеками, что она отменит эту поездку, если Мадлен не согласится, что певица с «ее маленьким Пиноккио» поужинают вечером в ресторане наедине.

\"Что же касается царя хазар, титул которого хакан, то, право же, он не показывается иначе, как [раз] в каждые четыре месяца, [появляясь] в [почетном] отдалении. Его называют «большой хакан», а его заместителя называют хакан-бех. Это тот, который предводительствует войсками и командует ими, управляет делами государства, руководит им, появляется [перед народом], совершает походы, и ему изъявляют покорность находящиеся поблизости от него цари. И он входит каждый день к наибольшему хакану смиренно, проявляя униженность и спокойствие. Он входит к нему не иначе, как босым, держа в своей руке дрова, причем, когда приветствует его, то зажигает перед ним эти дрова. Когда же он покончит с топливом, он садится вместе с царем на его трон с правой его стороны. Его замещает муж, называемый кундур-хакан, а этого также замещает муж, называемый джавшыгыр. Обычай наибольшего царя тот, что он не дает аудиенции людям и не разговаривает с ними, и к нему не является никто, кроме тех, кого мы упомянули, а полномочия вершить дела, наказывать [преступников] и управлять государством принадлежат его заместителю хакан-беху.

Кости срослись, больше не докучали постоянным нудным и мучительным нытьем.

– Вечер при свечах, что это такое! – сердилась Мадлен. – Вы только представьте, Леонс!

Отеки сошли с лица еще раньше, заплывшие глаза открылись, он снова мог видеть мир не через узкие щелочки, а синяки, иссиня-черные, стали сперва коричневыми, затем бледно-желтыми и почти полностью исчезли, остался лишь один, под левым глазом.

[Другой] обычай [относительно] наибольшего царя [тот, что] если он умрет, то строится для него большой двор, в котором [имеются] двадцать домов, и в каждом из этих домов для него вырывается могила. Измельчаются камни настолько, что они делаются похожими на глазной порошок, и расстилаются в ней, и поверх этого накладывается негашеная известь. А под [этим] двором [имеется] река, и [эта] река большая, [быстро] текущая, и они проводят эту реку над этой могилой, и говорят: «Чтобы не добрался до нее ни шейтан, ни человек, ни черви, ни насекомые». Когда он похоронен, то рубят шеи тем, кто его хоронит, чтобы не было известно, в каком из домов [находится] его могила. Могила называется «рай», и говорят: «Он вошел в рай». И все [эти] дома выстланы парчой, сотканной из золота.

– Воспользуйтесь этим, чтобы прогуляться. Будь я на вашем месте…

Нос зажил, кровоподтеки исчезли. Пальцы левой руки наконец-то могли сжиматься в полной мере и, не роняя, крепко удерживать предметы. Дэйт перестал страдать от простреливающих спазмов в предплечье.

В отличие от Леонс, имеющей некоторые соображения по этому поводу, Мадлен совершенно не представляла, что такая женщина, как она, может делать в одиночестве в вечернем Милане.

[Еще] обычай царя хазар [тот], что у него двадцать пять жен, [причем] каждая из этих жен – дочь кого-либо из царей, соседящих с ним, которую он берет [себе] волей или неволей. У него шестьдесят девушек-наложниц для его постели, причем только такие, которые отличаются красотой\"46.

Почки достаточно пришли в норму, чтобы не причинять постоянных неудобств, особенно на холоде, и лишь отсутствие пары зубов справа несколько тяготило его. Во всем остальном он перестал ощущать себя стариком, развалиной, мясницкой колодой. Бесполезным существом, о котором приходилось заботиться ежечасно: одевать, раздевать, мыть, смазывать раны, кормить и добывать птицу для бульона в местах пустынных и опасных.

– И она зовет его Пиноккио – мне это неприятно, Поль не марионетка какая-нибудь! Ей придется сменить тон, говорю вам!

Дальше Ибн Фадлан дает довольно причудливое описание гарема кагана, где у каждой из восьмидесяти пяти его жен и наложниц «свой дворец», а также служитель или евнух, который по царскому приказу приводит ее к нему в альков «быстрее, чем по мановению ока».

Тусклый зимний свет мягкой кошачьей лапой трогал грязную полупрозрачную тряпку, висевшую на маленьком окошке, таком маленьком, что в него едва можно было бы просунуть голову. В очаге догорал огонь, но нагретые за ночь камни печи все так же щедро одаривали тесную комнатку теплом, а масляная лампа на грубом дощатом столе мягко и слабо мерцала сердцем светлячка.

Поль следил за этим соперничеством с неким ликованием, как за ссорой девочек в песочнице. Эт… это… сов…сов…совсем н…не…важно, отвечал он Леонс, которую ситуация выводила из себя.

После еще нескольких сомнительных замечаний об «обычаях» хазарского кагана (мы к ним еще вернемся), Ибн Фадлан приводит, наконец, кое-какие факты о самой стране:

Дэйт осторожно сел на жесткой лежанке и откинул несколько тяжелых коровьих шкур, служивших ему одеялом. От постели пахло потом и прелым сеном, а в комнате витал аромат сытного гуляша и вяленых яблок.

Отъезд предполагался 9 июля поездом в 18 часов 43 минуты. Чемоданы собрали еще за два дня до поездки, дорожные сумки с вещами отправили за четыре дня до этого. Примерно каждый час Мадлен проверяла, на месте ли билеты и паспорта, и надоедала прислуге кучей деталей, из которых становилось понятно, что путешествовала она крайне редко и самой ее далекой поездкой оставался визит в Ориак – к сводной двоюродной сестре, когда ей было девять лет…

«У царя хазар [есть] огромный город на реке Атыл [Волга]. Он состоит из двух сторон, – в одной из этих двух сторон [живут] мусульмане, а в другой стороне – царь и его приближенные. Над мусульманами [начальствует] муж из [числа] приближенных отроков царя, который называется хаз. Он мусульманин, и судебная власть над мусульманами, живущими в стране хазар и [временно] приезжающими к ним по торговым делам, предоставлена этому отроку-мусульманину, так что никто не рассматривает их дел и не производит суда между ними, кроме него. „У мусульман в этом городе [есть] соборная мечеть, в которой они совершают молитву и присутствуют в ней в дни пятниц. При ней [есть] высокий минарет и несколько муэззинов“»47.