Продолжая эту же мысль, А. И. Солженицын утверждает: «Уничтожили целиком сословия — дворянство, офицерство, духовенство, купечество и отдельно по выбору — каждого, кто выделялся из толпы, кто проявлял независимое мышление. Первоначально самый сильный удар пришелся по самой крупной нации — русской — и ее религии — православию, — затем удары последовательно переносились на другие нации. Эти уничтожения еще к концу спокойных 20-х годов составили уже несколько миллионов жертв. Тотчас вослед произошло истребление 12–15 миллионов самых трудолюбивых крестьян» (23). Чтобы на этот счет не было никаких разночтений, Н. Д. Солженицына уточняет: «При коллективизации (1930) вместе с главами семьи уничтожаются все члены ее вплоть до младенцев — вот тактика коммунистов. Так было уничтожено 15 миллионов душ» (24).

— Нет у меня веры. На провокацию всё похоже.

Кутепов возразил:

Казалось бы, делая такие ответственные заявления муж и жена Солженицыны должны были бы указать нам те сенсационные документы, в которых они обнаружили эти данные. Однако ни одной ссылки на них мы ни у Александра Исаевич, ни у Натальи Дмитриевны не найдем. И не случайно, потому что они хорошо знают, что приведенные данные почерпнуты не из документов, а из литературы и характеризуют не количество уничтоженных, а численность раскулаченных крестьян. Раскулаченных, значит, высланных из мест прежнего проживания, чаще всего на Север или же за Урал. Во время высылки в местах нового поселения не обходилось без жертв. Судя по воспоминаниям, их было много. Но согласитесь выслать и уничтожить — это не одно и то же. К тому же следует иметь в виду, что приведенные данные о количестве раскулаченных крестьян имеют расчетный характер и находятся в противоречии с документами, согласно которым общая численность высланных в 1930–1931 гг. из мест своего проживания крестьян и получивших статус спецпереселенцев, составляла не 15, а 1,8 млн. чел. (25). 1,8 млн. чел. — тоже огромная цифра, но это почти на порядок меньше, чем у А. И. Солженицына.

— Но ведь я ничем не рискую. Я «им» не говорю ничего, слушаю только, что говорят «они».

Подобный же характер имеют и другие приводимые им цифры о советском терроре. «Это был 1937-38 го. У нас в Советском Союзе бушевала тюремная система. У нас арестовывали миллионы. У нас только расстреливали в год — по миллиону!» (26). И снова уже который раз без всяких ссылок. Может быть, их вообще нет в «Архипелаге»? Нет, ссылки на литературу и источники в нем имеются: например, точно указано, откуда автор извлек сведения об участии заключенных в строительстве такой важной дорожной магистрали как Кемь-Ухтинский тракт (27). Пожалуйста, откройте журнал «Соловецкие острова» за 1930 г. (сдвоенный номер два-три), найдите страницу 57 и можете убедиться в точности приведенных автором сведений, а также установить их происхождение. А утверждение, что когда-то в нашей стране «расстреливали в год — по миллиону!» сделано без всяких ссылок на источники.

Сомнения Деникина усилились после того, как мнимый «Трест» помог видному деятелю эмиграции Василию Шульгину нелегально проехать по Советской России и спокойно покинуть ее. В результате он написал вполне просоветскую книгу «Три столицы» — о Москве, Ленинграде и Киеве. Шульгин вернулся из России, убежденный в реальности существования монархистов-подпольщиков, обеспечивших его путешествие.

Кутепову помогал генерал Николай Августович Монкевиц, выпускник Академии Генштаба, в Первую мировую — начальник штаба 4-й армии. Он непосредственно контактировал с представителями «Треста». В ноябре 1926 года Монкевиц исчез.

Неужели этот факт менее значим, чем участие заключенных в строительстве Кемь-Ухтинского тракта? Конечно, нет. И Александр Исаевич это хорошо понимает. Просто названная им цифра взята, как говорится, с потолка. А имеющиеся в нашем распоряжении и пока никем не опровергнутые официальные данные свидетельствуют, что в 30-50-е годы по политическим обвинениям было расстреляно около 800 тыс. человек (28). Цифра страшная. Но, согласитесь, есть разница: в год — по миллиону или менее миллиона за все годы сталинского террора.

Последний вечер генерал провел у соседа — Антона Ивановича Деникина в Фонтенбло. Утром к бывшему главнокомандующему пришла встревоженная дочь Монкевица:

Сколько же было жертв советского террора всего? На этот вопрос Александр Исаевич дает в «Архипелаге» следующий ответ: «…по подсчетам эмигрантского профессора статистики Курганова» общее число погибших с 1917 по 1959 г. составило 66 миллионов человек. Кроме того, опять-таки ссылаясь на профессора Курганова, он определяет военные потери в 44 млн. Итого 110 млн. — такую цену, по его мнению, заплатила наша страна за революцию (29). Цифры впечталяющие. Позднее Александр Исаевич сделал примечание к ним: «Свой или чужой — кто не онемеет?» (30). Полностью согласен.

— А где папа?

Демонстрируя далее свою добросоветстность, Александр Исаевич уточняет в «Архипелаге»: «Мы, конечно, не ручаемся за цифры профессора Курганова, но не имеем официальных» (31).

Оказывается, распрощавшись накануне с Антоном Ивановичем, генерал домой не вернулся. Оставил детям записку, объяснив, что намерен покончить с собой, поскольку запутался в денежных делах. Распорядился: «Во избежание лишних расходов на погребение прошу моего тела не разыскивать». Считалось, что он покончил с собой в горах Швейцарии. Впрочем, многие полагали, что советская разведка или убила его, или вывезла в Москву.

Уточнение потрясающее.

Врангель не без удовольствия писал генералу Барбовичу: «В области „работы“ генерала Кутепова крупный скандал. За последнее время целым рядом лиц получены сведения, весьма неблагоприятные для ближайшего помощника генерала Кутепова — генерала Монкевица. Сам генерал Кутепов, однако, этому отказался верить. На днях Монкевиц исчез, оставив записку, что, запутавшись в деньгах, кончает жизнь самоубийством. Однако есть все основания думать, что это симуляция. Трупа нигде не найдено, а следы генерала Монкевица следует, видимо, искать в России».

Как же можно использовать цифры, в достоверности которых нет уверенности? Если даже неизвестно, как они были получены и где опубликованы? Речь ведь идет не о Кемь-Ухтинском тракте. Но и в этом случае никаких ссылок на источник сделано не было. Не появились они и позднее при переиздании «Архипелага». Правда, 26 февраля 1976 г. в своем интервью Би-Би-Си А. И. Солженицын мимоходом бросил фразу о том, что «беспристрастное статистическое исследование профессора Курганова» появилось на страницах газеты «Новое русское слово» «еще 12 лет назад», т. е. в 1964 гг. (32).

Барбович сказал Штейфону:

О том, что самые «беспристрастные исследования» ученые публикуют только в газетах, это всем известно. Но вот какая получается неувязка. Если верить С. Максудову, то содержащая приведенные данные статья И. Курганова «Три цифры» появилась на страницах газеты «Новое русское слово» не в 1964, а в 1981 г. (33). К сожалению, отсутствие полных комплектов этой газеты за указаные годы в наших отечественных библиотеках не позволяет установить, кто же в данном случае прав.

— У Кутепова провал за провалом. Среди офицеров существует твердое убеждение, что в «линии» Кутепова не всё благополучно.

В любом случае есть основания утверждать, что А. И. Солженицын заимствовал данные И. А. Курганова на слух. Прием для обоснования такого серьезного обвинения как стомиллионный геноцид, осторожно говоря, рискованный. Во всяком случае он свидетельствует, что рисуя картину ужасов (а они, к сожалению, были), автор «Архипелага» не заботился о проверке используемых им сведений. Ведь он же писал не научное, а художественное исследование.

Дети исчезнувшего генерала попросили разрешения перенести к Деникиным его секретные документы. Притащили несколько чемоданов, которые свалили в столовой. Через два дня по указанию Кутепова их забрал полковник Арсений Зайцов, которому предстояло в тайных делах заменить Монкевица. Зайцов знал иностранные языки, а Кутепову они не давались. Он за все годы, проведенные в Париже, и по-французски не научился говорить.

Антон Иванович с женой успели частично разобрать бумаги исчезнувшего генерала, среди которых обнаружились секретные дела, в том числе переписка с «Трестом».

Поскольку цифра 66 миллионов вызвала противоречивые отклики, при переиздании «Архипелага» Александр Исаевич счел необходимым уточнить, что она характеризует количество погибших «с 1917 года по 1959 только от внутренней войны советского режима против своего народа, то есть от уничтожения его голодом, коллективизацией, ссылкой крестьян на уничтожение, тюрьмами, лагерями, простыми расстрелами» (34) и была получена «профессором Кургановым» «косвенным путем» (35). Однако, что это за путь, Александр Исаевич до сих пор умалчивает.

«Просмотрев это, — вспоминал Деникин, — я пришел в полный ужас, до того ясна была, в глаза била большевистская провокация. Письма „оттуда“ были полны несдержанной лести по отношению к Кутепову: „Вы, и только Вы спасете Россию, только Ваше имя пользуется у нас популярностью, которая растет и ширится“.

Между тем, методика расчетов, использованных И. А. Кургановым, была невероятно проста. Используя коэффицент прироста населения накануне Первой мировой войны, он прежде всего определил ту численность населения, которую мог иметь Советский Союз при таком приросте к началу 1959 г., сопоставив затем полученный показатель с данными 1959 г., он обнаружил разницу в 110 миллионов. Таким же способом были определены потери советского населения за 1941–1945 гг. — 44 млн. чел. Расхождение между этими цифрами и составило 66 млн. (36).

Используя подобную методику, А. И. Солженицын идет дальше: «По расчетам, сделанным до 1917 года, по тогдашнему состоянию рождаемости — наша страна должна была иметь к 1985 г. — 400 миллионов человек, а имеет только 266, таковы потери от коммунизма» (37) — 134 миллиона человек.

Чтобы вы могли оценить совершенство подобных расчетов, достаточно привести только один пример. На январь 1990 г. численность населения Российской Федерации достигала 148 млн. чел. Если исходить из темпов его прироста в предшествовавшее десятилетие, то к январю 2000 г. она должна была бы составить не менее 158 млн. чел, между тем она не превысила 146 млн. чел., из которых, как минимум, 2 млн. приходилось на переселенцев из бывших советских республик (38). Следовательно за десять лет численность коренного населения России не увеличилась, а сократилась в лучшем случае до 144 млн. чел. Расхождение 14 млн. Неужели это убитые и замученные ельцынским режимом?

Описывали, как росло неимоверно число их соучастников, ширилась деятельность „Треста“; в каком-то неназванном пункте состоялся будто бы тайный съезд членов в несколько сот человек, на котором Кутепов был единогласно избран не то почетным членом, не то почетным председателем… Повторно просили денег и, паче всего, осведомления. К сожалению, веря в истинный антибольшевизм „Треста“, Кутепов посылал периодически осведомления об эмигрантских делах, организациях и их взаимоотношениях довольно подробно и откровенно».

Использовать для определения масштабов советского террора предложенную И. А. Кургановым методику расчетов, это значит ничего не понимать не только в демографии, но и в математике.

Несмотря на скептицизм Деникина, Кутепов до последнего безгранично верил в «Трест».

Что же мы видим? В изображении А. И. Солженицына Советский Союз выглядел страной, в которой все население было прикреплено к месту проживания, питалось оно одним картофелем, которого хватало лишь на восемь месяцев в году, за использование ксерокса давали десять лет, людей, получивших инвалидность, за это ссылали в отдаленные места. Он, мастер пера, являлся бездомным и для того, чтобы не умереть с голода, чтобы иметь возможность писать, вынужден был заниматься совершенно другими делами. Но и это было хорошо, потому, что еще совсем недавно в стране расстреливали по одному миллиону в год, за колючей проволокой находилось до 20 миллионов человек, некоторые группы населения (дворяне, купцы, духовенство, зажиточные крестьяне, казаки) были уничтожены полностью. А всего от советского террора погибло 66 миллионов человек, более чем во Второй мировой войне.

Тесть Деникина, Василий Иванович Чиж, остался в Советской России. Жил в Крыму, работал на железной дороге. Никто не подозревал о его опасном родстве с бывшим командующим белой армией. Но Деникин решил вывезти его во Францию и попросил Кутепова узнать, как это можно сделать.

Картина страшная. Но совершенно далекая от действительности.

«Можно себе представить нашу скорбь, — рассказывал Антон Иванович, — когда я прочел в кутеповском письме, адресованном „Тресту“, что „Деникин просит навести справки, сколько будет стоить вывезти его тестя из Ялты“!

Получается, что выступая против одной лжи, А. И. Солженицын под видом правды предлагает нам другую ложь.

Когда Кутепов пришел ко мне и я горько пенял ему по этому поводу, он ответил:

И это неслучайно. Вспомним, как живописуя в «Теленке» свою беседу с П. Н. Демичевым, Александр Исаевич самодовольно признается: «Это был — исконный привычный стиль, лагерная „раскидка чернухи“» (39).

— Я писал очень надежному человеку.

Но может ли любитель «чернухи» быть борцом за правду и глашатаем нравственной революции? Конечно, нет.

Поколебать его веру в свою организацию было, по-видимому, невозможно, но на основании шульгинской книги и прочитанной мной переписки с „Трестом“ я сказал ему уже не предположительно, а категорически: всё сплошная провокация! Кутепов был смущен, но не сдавался. Он уверял меня, что у него есть „линии“ и „окна“, не связанные между собой и даже не знающие друг друга, и с той линией, по которой водили Шульгина, он уже всё порвал».

Получается, что и призыв «жить не по лжи» — это тоже «раскидка чернухи».

О «чистоте» его имени

Возможно, и Антон Иванович Деникин прозрел лишь позже, когда «Трест» был разоблачен. Вся эмиграция верила, что на родине есть мощные силы, желающие свержения большевиков…. После скандала с «Трестом» Кутепов счел своим долгом подать в отставку. Великий князь Николай Николаевич ее не принял.

Фон Лампе пометил в дневнике летом 1927 года:

Раскрывая секрет своего общественного влияния, А. И. Солженицын пишет, что сила его «положения была в чистоте имени от сделок» (1). Не каждый может похвастаться этим. Но имеет ли на это право автор приведенных слов? Разве не он, будучи сталинским стипендиатом, стремился уклониться от военной службы? Да, еще таким способом, на который отважится не всякий. Или это не сделка с совестью? И разве не он, называющий себя патриотом, пытался пересидеть войну в обозе? Может быть, и это не сделка? А пребывание в лагере? Мы ведь помним, что свое хождение по мукам он начал с «придурков». Но ведь, по его же собственным словам, трудно, очень трудно «придурку» иметь неомраченную совесть? Простите, а разве не он в лагере на Калужской заставе согласился быть осведомителем?

«Много подробностей говорил мне Петр Николаевич о провале всей „разведки“ Кутепова в России.

Допустим, что впервые шевеления добра он испытал только на тюремной соломке, что только за колючей проволокой, пройдя все круги ада, стал настоящим человеком, готовым к бекомпромиссной борьбе с ненавистным советским режимом.

Дело в том, что пресловутый Федоров-Якушев, который когда-то для свидания с Климовичем был у меня в Берлине в присутствии Шульгина и Чебышева, которых я пригласил, оказался самым настоящим провокатором и агентом ГПУ. В него уперлась вся разведка Кутепова, который вел ее с Федоровым и „Волковым“… Обоих „гостей“ Кутепов открыто провожал на вокзал. „Волков“ — это генерал Потапов, бывший военный агент в Черногории, тоже провокатор… Словом, провал невероятно глубокий, и всё дело Кутепова рухнуло, как рухнули деньги, которые на это были добыты!

Но вот он встречает в ссылке Георгия Степановича Митровича. «…отбывший на Колмые десятку по КРТД, уже пожилой больной серб, неуёмно боролся за местную справедливость в Кок-Тереке» (2). Как же смотрел на эту борьбу закалившийся в лагерях А. И. Солженицын? Послушает его самого: «Однако — я нисколько ему не помогал… Я таил свою задачу, я писал и писал, я берег себя для другой борьбы позднейшей» (3). И далее Александр Исаевич задается вопросом: «Но… права ли? Нужна ли такая борьба Митровича. Ведь бой его был заведомо безнадежен». Правда, при этом А. И. Солженицын отмечает, что если бы все были такие, как Г. С. Митрович, мир был бы иным (4). Но это если бы все. А поскольку не все, то, получается, что и бороться не нужно.

Сам Кутепов делает вид, что ничего особенного не произошло и что это неизбежно связанное с его работой недоразумение. Петр Николаевич, видимо, стремится добиться, чтобы Кутепов свою „работу“ прекратил!»

Не изменился Александр Исаевич и на воле. Описывая свою рязанскую жизнь, он признается: «Безопасность приходилось усиливать всем образом жизни:… на каждом жизненном шагу сталкиваясь с чванством, грубостью, дуростью и корыстью начальства,.. не выделяться ни на плечо в сторону бунта, борьбы, быть образцовым советским гражданином, то есть всегда быть послушным любому помыканию, всегда довольным любой глупостью» (5). А это разве не примирение с существующим строем? Разве это не сделка? Конечно, она оправдывается благородной целью. Ведь Александр Исаевич писатель. У него историческая миссия.

Взаимные обиды только множились.

Может быть, он стал другим позднее? Открываем «Теленка» и читаем: «Стыдно быть историческим романистом, когда душат людей на твоих глазах. Хорош бы я был автор „Архипелага“, если б о продолжении его сегодняшнем — молчал дипломатично» (6). А ведь молчал, когда в 1964 г. его призывали выступить в защиту И. А. Бродского. И в 1966 г. отказался поставить свою подпись под письмом в защиту Ю. М. Даниэля и А. Д. Синявского. И в августе 1968 г. он, осудивший редакцию «Нового мира» за беспринципность, сам не решился на публичный протест. И в 1970 г. не откликнулся на призыв А. Д. Сахарова поддержать арестованных П. Г. Григоренко и А. Марченко. И летом 1973 г. не возвысил свой голос лаурета Нобелевской премии в защиту исключенного из Союза писателй РСФСР В. Е. Максимова (7). Не поддержал его даже морально, когда тот лично обратился к нему с письмом (8). Лишь позднее в «Теленке» выразил сожаление: «В начале лета исключили из Союза писателей Максимова, в июле он прислал справедливо-горькое письмо: где же „мировая писательская солидарность“, которую я так расхваливал в нобелевской лекции, почему же его, Максимова, не защищаю я?» (9). А действительно, почему? Объяснение — был занят романом о революции — не выдерживает критики (10).

Четырнадцатого июня 1927 года Кутепов писал Штейфону о Врангеле: «Был здесь Петр Николаевич, всюду бывал, много говорил, но мало кого убедил, что он единственное лицо, которое сможет вывести русский народ на его исторический путь, и т. д. В Галлиполийском собрании устроили, конечно, банкет по случаю его приезда. Прошел банкет очень кисло, поэтому даже в печати решили ничего не помещать. Он страшно боится попасть в число „бывших людей“; до сих пор не может понять, что надвигаются такие огромные события, которые произведут полную переоценку всех ценностей».

В Париже Галлиполийское собрание обзавелось уютным помещением: церковь, ресторан, актовый зал. Для сбора денег больным и инвалидам устраивали балы и лотереи, Надежда Плевицкая никогда не отказывалась от участия в благотворительности.

Более того, Александр Исаевич продемонстрировал в отношении власти гораздо более уязвимый конформизм. «После встречи руководителей партии и правительства с творческой интеллигенцией в Кремле и после Вашей речи, Никита Сергеевич — докладывал Н. С. Хрущеву его помощник В. С. Лебедев 22 марта 1963 г., — мне позвонил по телефону писатель А. И. Солженицын и сказал следующее: „Я глубоко взволнован речью Никиты Сергеевича Хрущева и приношу ему глубокую благодарность за исключительно доброе отношение к нам, писателям, и ко мне лично, за высокую оценку моего скромного труда. Мой звонок Вам объясняется следующим: Никита Сергеевич сказал, что если наша литература и деятели искусства будут увлекаться лагерной тематикой, то это даст материал для наших недругов и на такие материалы, как на падаль, полетят огромные жирные мухи“» (11).

Первого января 1928 года Врангель обратился к своим офицерам:

Далее А. И. Солженицын, как мы уже знаем, обратился к В. С. Лебедеву с просьбой взять на себя роль судьи в его споре с А. Т. Твардовским в отношении пьесы «Олень и шалашовка» и заявил, что ему будет «больно» если он поступит «не так, как этого требуют» от писателей «партия и очень дорогой» для него «Никита Сергеевич Хрущев» (12).

«Ушел еще один год. Десятый год русского лихолетия. Россию заменила Триэсерия. Нашей Родиной владеет Интернационал. Но национальная Россия жива. Она не умрет, пока продолжается на русской земле борьба с поработителями Родины, пока сохраняется за рубежом готовая помочь этой борьбе зарубежная Армия.

Заканчивал свое сообщение В. Лебедев следующими словами: «Писатель А. И. Солженицын просил меня, если представится возможность передать его самый сердечный привет и наилучшие пожелания Вам, Никита Сергеевич. Он еще раз хочет заверить Вас, что он хорошо понял вашу отеческую заботу о развитии нашей советской литературы и искусства и постарается быть достойным высокого звания советского писателя» (13).

Час падения Советской власти недалек. Наши силы понадобятся Родине. И тем ценнее будут они, чем сплоченнее сохранится наша спайка, чем крепче останется дух.

Комментируя этот эпизод, В. Н. Войнович пишет, что если бы тогда он узнал о нем, образ рязанского праведника померк бы для него сразу (14).

Не обольщаясь призрачными возможностями, но не смущаясь горькими испытаниями, помня, что побеждает лишь тот, кто умеет хотеть, дерзать и терпеть, будем выполнять свой долг».

Изображая себя непримиримым противником Советской власти и подчеркивая это при каждом удобном случае, А. И. Солженицын забывает, что не только не возражал в 1963 г. против выдвижения его кандидатуры на Ленинскую премию, но и явно надеялся ее получить. Как же так! Из «кровавых рук»?

Полковник Сергей Мацылев запомнил, как в феврале 1928 года в походной Галлиполийской церкви встретились два генерала:

«Народу много, выделяется плотная, коренастая фигура генерала Кутепова. Входит Врангель. Он осунулся и похудел. На несколько секунд он задерживается на лестнице, которая ведет в зал, окидывает его быстрым взглядом и прямо направляется к генералу Кутепову.

Описывая свое вступление в Союз писателей РСФСР на рубеже 1962–1963 гг. и рассказывая, как звала его в Москву и обещала свою помощь литературная «черная сотня» (Михаил Алексеев, Вадим Кожевников, Анатолий Сафронов и Леонид Соболев), А. И. Солженицын скромно отмечает в «Теленке»: «Чтобы только не повидаться с „черной сотней“, чтоб только этого пятна на себя не навлечь, я гордо отказывался от московской квартиры» (15).

— Здравствуй, Александр Павлович, — раздался несколько хрипловатый голос Врангеля, — что же, ты теперь меня и узнавать не хочешь?.. На днях захожу в Мэзонетт позавтракать, вижу, что ты сидишь с кем-то за столиком, а ты на меня даже и внимания не обратил…

Вот что значит забота о чистоте имени.

Кутепов улыбнулся и что-то ответил.

Не прошло трех лет, и осенью 1965 г. Александр Исаевич совершил то, что Л. З. Копелев назвал «переходом Хаджи Мурата». Забыв о чистоте имени, не опасаясь на этот раз «запятнать» себя, А. И. Солженицын отправился в Москву на поклон к «черной сотне». Можно было бы допустить, что разуверившись с возможности пробиться на страницы печати с помощью А. Т. Твардовского, он из чисто тактических соображений решил использовать для этого противников «Нового мира». Однако нельзя не отметить, что на весы были брошены четыре небольших рассказика.

Лед был сломан».

Но главное в другом: оказывается, вступив в переговоры с «черной сотней», Александр Исаевич, забыл о своей гордости и прежде всего обратился с просьбой не о публикации рассказов, а о квартире и московской прописке (16).

Полковнику Мацылеву хотелось верить, что отношения между вождями Белого движения восстановились. Но взаимная неприязнь никуда не делась. Каждый из генералов шел своим путем. Им не дано было ощутить дыхание преследовавшей их по пятам смерти. Петру Николаевичу оставалось жить два месяца, Александру Павловичу — меньше двух лет.

Восемнадцатого марта 1928 года Петр Николаевич Врангель заболел. Врачи диагностировали грипп.

Это, пожалуй, и было главным в той игре, которую он начал. И только тогда, когда в этом главном вопросе не был найден общий язык, четыре рассказа сыграли роль дымовой завесы для отступления, чтобы придать разрыву приниципиальный характер.

Девятого апреля Кутепов писал Штейфону: «Эмиграция продолжает разваливаться. Наша армейская организация тоже переживает трудное время, большинство отходит… Лично я после всех этих интриг еще больше отошел в сторону. Барон Врангель заболел: как говорят, у него обострился желудок; это очень длинная история; ничего опасного нет, но он нервничает, как истерическая барышня. „Извел всех окружающих“ — это слова Шатилова».

Характеризуя свое распрямление и имея в виду 1965 г., А. И. Солженицын пишет: «Я подхожу к невиданной грани: не нуждаться больше лицемерить, никогда и ни перед кем» (17). Так написано в «Теленке» на странице 96. А на странице 107 мы читаем следующие слова Александра Исаевича, сказанные им в беседе с А. Т. Твардовским: «Я по прежнему с полной сипатией слежу за позицией и деятельностью журнала…  — (Здесь натяжка конечно)» (18). Натяжка в данном случае — это и есть лицемерие.

Кутепов ошибался. Болезнь генерала Врангеля оказалась смертельной. Его мать баронесса Мария Дмитриевна Врангель рассказывала: «Тридцать восемь суток сплошного мученичества!.. Его силы пожирала 40-градусная температура… Он метался, отдавал приказания, порывался вставать. Призывал секретаря. Делал распоряжения до мельчайших подробностей».

Упрекая, а порою и открыто осуждая тех, кто отрекался и каялся под давлением власти, А. И. Солженицын забывает, что он тоже не избежал этого греха. Вспомним его обращение осенью 1965 г. к П. Н. Демичеву (19). А письмо к Л. И. Брежневу от 25 июля 1966 г.? (20). Каким былинным героем — копьеборцем изображает себя Александр Исаевич на заседании Секретариата Союза писателей 22 сеннтября 1967 г. при обсуждении «Ракового корпуса»: один против всех. Но ведь и там он отрекался от самого себя, «охаивал» «себя прежнего» (21).

Из Парижа трижды приезжал профессор медицины Иван Павлович Алексинский. Он был депутатом Первой думы, в Белом движении служил военным хирургом. В эмиграции лечил многих русских. В его познания очень верили. Алексинский поставил диагноз, опасный в эпоху, когда еще не изобрели антибиотики: «Тяжелая инфекция (грипп?) пробудила скрытый туберкулез в верхушке левого легкого».

Барон Врангель скончался в Брюсселе 25 апреля 1928 года. Ему было всего 49 лет. Впавшие в отчаяние родные заподозрили отравление. Подозрение вызвал внезапно объявившийся в их доме брат генеральского денщика Якова Юдихина.

Широко распространено мнение, будто бы, оказавшись за границей, А. И. Солженицын, не считаясь с возможными последствиями, разразился критикой недостатков западного общества. Но так ли уж Александр Исаевич был безразличен к западному общественному мнению?

Дочь Врангеля Наталья Петровна Базилевская описала эту историю (см.: Новый журнал. 2004. № 236):

В записных книжках В. Т. Шаламова сохранился следующий диалог с одним из писателей:

«После Сербии поселились в Бельгии. Купили дом в Брюсселе. Совсем небольшой дом, даже маленький для всех нас. Мыться приходилось в комнате, в тазике. В доме жили бабушка, дядюшка, мои родители, четверо детей, няня и еще денщик отца. Он всегда жил с нами — по-французски не говорил, да и вообще некуда ему было деться. Вот так и вышло, что у нас в доме на один день появился „брат“ денщика, после чего отец неожиданно заболел и умер…

«— Для Америки — быстро и наставительно говорил мне мой новый знакомый, — герой должен быть религиозным. Там даже законы есть насчет этого, поэтому ни один книгоиздатель американский не возьмет ни одного переводного рассказа, где герой — атеист, или просто скептик, или сомневающийся.

Он, „брат“, был моряк. До этого денщик никогда про брата не рассказывал. А тут появляется брат, из России. А с Россией-то вообще никакого сообщения в то время у нас не было — откуда же брат узнал про нас, наш адрес? Да с российских пароходов никого на берег не отпускали — тем более по одному. А как он до Брюсселя доехал?..

— А Джефферсон, автор декларации?

Никто из нас тогда этих вопросов не задал. Появился брат — все обрадовались. Провел день на кухне — и уехал. В общем он отравил отца. Сразу после его визита отец почувствовал себя плохо, поднялся большой жар… Говорили сначала, что грипп, потом — тиф, толком так и не поставили диагноз. И только потом, уже после смерти Кутепова и Миллера, стало очевидно, что его убили».

— Ну, когда это было. А сейчас я просмотрел бегло несколько ваших рассказов. Нет нигде, чтобы герой был верующим. Поэтому, — мягко шелестел голос, — в Америку посылать этого не надо…

Великий князь Николай Николаевич распорядился, чтобы Врангеля заменил Александр Павлович Кутепов. 29 апреля 1928 года подписал приказ: «Генерала-от-инфантерии Кутепова назначаю Председателем Русского общевоинского союза, объединяющего части Зарубежного русского воинства и все существующие воинские организации и союзы».

Небольшие пальчики моего нового знакомого быстро перебирали машинописные страницы.

— Я даже удивлен, как это вы… И не верите в Бога!

Плевицкая и Скоблин искренне его поздравили. Николай Владимирович ценил хорошие отношения с Кутеповым, по старой памяти опекавшим корниловцев. Надежда Васильевна симпатизировала его жене.

— У меня нет потребности в такой гипотезе, как у Вольтера.

Земной путь великого князя Николая Николаевича приближался к завершению. Все полномочия по руководству военной эмиграцией переходили к Кутепову. Александр Павлович оставался единственным вождем Русского общевоинского союза.

— Ну, после Вольтера была Вторая мировая война

Девятнадцатого декабря 1928 года он распорядился: «На время болезни Его Императорского Высочества подлежащие докладу Верховному главнокомандующему вопросы Великий князь Николай Николаевич приказал мне разрешать самостоятельно. Обо всех на этом основании сделанных распоряжениях затем доложить Его Императорскому Высочеству».

— Тем более.

Пятого января 1929 года великий князь Николай Николаевич скончался, и Кутепов, уже формально, оказался главой всей военной эмиграции.

Князь Сергей Евгеньевич Трубецкой в старой России был доцентом Московского университета, в эмиграции стал начальником канцелярии Кутепова. Александр Павлович сказал ему:

— Да, дело даже не в Боге. Писатель должен говорить языком большой христианской культуры, все равно — эллин он или иудей. Только тогда он может добиться успеха на Западе» (22).

— Не будем предаваться оптимистическому фатализму и ждать, что всё совершится как-то само собой. Нельзя ждать смерти большевизма, его надо задушить и освободить Россию! Вот долг русских людей.

Собеседник В. Т. Шаламов в опубликованном тексте назван по имени не был, а сам диалог при публикации оставлен без комментариев. Несмотря на это, нашелся человек, который принял его на свой счет: им оказался Александр Исаевич (23). Прошло немного времени и опубликовавшая эти записи И. Сиротинская заявила, что собеседником В. Т. Шаламова действительно был именно А. И. Солженицын (24). Напрасно Александр Исаевич пытался протестовать (25), цену его искренности мы знаем. Но если принять на веру утверждение И. Сиротинской, получается, что религиозность А. И. Солженицына — не убеждение, а товар, за который хорошо платят.

Незавершенная игра

Не с этим ли связано его стремление к случаю или без случая подчеркивать свою религиозность. Открываем «Теленка» и читаем: «Шла Вербная неделя», «под православную Троицу», «в Духов день», «на Успенье», «на Рождество», «тихая теплая Пасха» и так далее (26). Комментируя отмеченную особенность литературных воспоминаний А. И. Солженицына, В. Бушин пишет: «Ах, как это похоже на нынешних новых русских, надевающих нательный крест поверх дубленок» (27).

Незадолго до смерти Врангель сказал Шатилову:

А вспомним «Письмо к вождям». Сидя на подмосковной даче, можно было сравнивать американский Сенат с «балаганом», а западную музыку характеризовать как «обезьянью». Но разве можно было позволить такое даже в Цюрихе. Прошло немного времени, и он едва не ставший почетным гражданином Соединенных Штатов Америки, был приглашен выступать в том самом Сенате, который еще совсем недавно называл «балаганом». Может быть, он отказался от приглашения, не желая быть шутом на балаганной сцене? Ничего подобного. Принял его с радостью. Где же здесь принципиальность и последовательность?

— Зная Александра Павловича, не сомневаюсь, что он всегда будет жертвой более умных, чем он, прохвостов, которые будут курить ему ладаном.

И вовсе не критиковал он Запад. Он обвинял его в отсутствии воли. Он обвинял его в стремлении к разрядке. Он пытался, растормошить западного зверя и натравить его на собственную страну.

В определенном смысле Петр Николаевич оказался прав.

Разве не в угоду Западу он переделывал «Август»? Разве не в угоду Западу он перелицевал «Круг»? Разве не в угоду Западу он переработал «Архипелаг»? Да что там «Архипелаг», переписал собственную биографию.

А как он вел себя, вернувшись в Россию? Сразу же, скажут его поклонники, возвысил свой голос против разрушительных ельцинских реформ? Возвысил, но поначалу обрушил свой гнев не на президента, а на Е. Т. Гайдара и его команду и назвал Ельцина своим именем только тогда, когда тот сошел со сцены.

Несмотря на неудачу с «Трестом» и провал связанных с ним надежд, Александр Павлович считал, что единственный путь сокрушить советскую власть — наладить отношения с командирами Красной армии, бывшими офицерами, тоже желающими избавиться от большевиков. Он хотел верить, что внутри Красной армии существует антибольшевистский заговор, и верил. Поэтому советская разведка продолжала с ним играть.

Зато, говорят его поклонники, он отказался от пожалованного ему Ельциным ордена.

Операций, подобных «Тресту», проводилось много. Против Кутепова и его помощников, ввязавшихся в тайную войну, действовал постоянно растущий аппарат советской внешней разведки с широчайшей агентурной сетью.

Отказался. Но как?

В отличие от Кутепова руководители Иностранного отдела уже стали профессионалами и, как правило, одерживали верх над дилетантами. Александр Павлович ввиду скудости ресурсов мало что мог дать своим людям, а советская разведка располагала большими возможностями, в том числе материальными. И главное: она предлагала заманчивую перспективу — возвращение на родину с почетом. Чем дальше, тем меньше среди эмигрантов оставалось тех, кто твердо верил, что большевистский режим вот-вот рухнет и они вернутся в Россию под своими знаменами.

На Лубянке придумывали всё новые мифические подпольные организации и от их имени заманивали в страну лидеров белой эмиграции, которых затем арестовывали.

В начале января 1930 года к Кутепову пришли генералы Павел Павлович Дьяконов и Гавриил Григорьевич Корганов. Порадовали хорошей новостью: «Они уже некоторое время состоят в связи с сильной контрреволюционной организацией Красной армии и от ее имени предлагают встретиться с представителями этой организации для связи действий по свержению в России советской власти».

Обнадеженный Кутепов командировал в Берлин доверенное лицо — полковника Арсения Зайцова. 16 января тот встретился с московскими гостями — бывшими полковниками Николаем Александровичем де Роберти и Александром Николаевичем Поповым. Оба прибыли в Германию по линии Наркомата лесной промышленности.

Кутепов прекрасно помнил своего подчиненного Николая де Роберти. В 1918 году тот служил у Кутепова в Новороссийске начальником штаба. Николай Александрович был сыном генерала и племянником философа и социолога Евгения Валентиновича де Роберти, члена ЦК партии кадетов (его в апреле 1915 года убили в собственном имении). В Гражданскую войну белый полковник угодил в плен и пошел на службу в Красной армии.

Александр Попов уже приезжал в Париж в роли представителя подпольной Внутренней Российской национальной организации. С 1924 по 1930 год чекисты проводили агентурную операцию «Синдикат-4». В ее рамках создали еще одну мифическую структуру под названием Внутренняя Русская национальная организация. Бывший полковник царской армии Попов произвел впечатление на редактора журнала «Борьба за Россию» Сергея Петровича Мельгунова (в 1922 году его выслали из Советской России). Через Попова эмигранты переправляли в Советский Союз пропагандистские листовки и верили, что их свободное слово доходит до жаждущего узнать правду русского народа…

В этой операции участвовал известный агент советской разведки — бывший генерал-майор царской армии и бывший военный агент в Великобритании Павел Павлович Дьяконов. Он окончил Казанское пехотное юнкерское училище, Академию Генштаба. Участвовал в Русско-японской войне и в Первой мировой. В эмиграции обосновался во Франции. Дьяконов дал обязательство служить советскому правительству еще в марте 1924 года. У него были большие знакомства среди эмигрантов. Он сводил с ними представителей мнимого московского подполья.

В 1930 году Дьяконов начал сотрудничать с полицией Франции и Бельгии. Но у профессионалов возникли на его счет подозрения, и они порвали отношения, предположив в нем советского агента. Что касается эмиграции, то обвинение в работе на большевиков превратилось в самый распространенный способ сведения личных счетов, так что это был вопрос личного выбора: кто-то верил, а кто-то обвинения напрочь отвергал — клевета на достойного человека!

Генералу Дьяконову помогал Гавриил Корганов (Габриэл Корганян). Он родился в Тифлисе, был выпускником Академии Генштаба, Первую мировую войну закончил дежурным генералом штаба главнокомандующего войсками Кавказского фронта. Служил в недолго просуществовавшей независимой Армянской Республике. После ее присоединения к Советской России уехал в Париж, возглавил Союз армян — ветеранов Первой мировой.

Прибывшие из Москвы гости твердо заявили полковнику Зайцову, что привезли настолько важные известия, что намерены говорить исключительно с самим Кутеповым. Они представляют влиятельное подполье и ждут в Москве посланца РОВСа для обсуждения совместных действий. Его безопасность, разумеется, гарантируют — у них повсюду свои люди…

Одиннадцатого января 1930 года Зайцов вызвал Кутепова в Берлин телеграммой. Обнадеженный Александр Павлович приехал 17 января. Встретился с москвичами в гостинице, где те остановились. Попов и полковник де Роберти предложили Кутепову отправить в СССР несколько офицеров для проведения терактов.

Но во время второй встречи Кутепову стало ясно, что перед ним агенты Лубянки. Как он это понял? Вроде бы во время завтрака, когда Попов вышел в туалет, де Роберти честно признался бывшему начальнику, что выполняет задание чекистов, Внутренней Российской национальной организации не существует, а на самого Кутепова готовится покушение.

Двадцатого января разочарованный Александр Павлович пожаловался князю Трубецкому:

— Меня опять хотят втянуть в «Трест».

Генерал Шатилов заглянул к Кутепову за два дня до его похищения. Застал председателя РОВСа в дурном настроении. Александр Павлович признался, что путь, которым он рассчитывал проникнуть в Красную армию, на поверку оказался вторым «Трестом».

Полковник Зайцов в последний раз докладывал Кутепову о срочных делах в восемь утра в субботу, накануне похищения. Председатель РОВСа всё еще переживал разочарование от неудачной встречи в Берлине. В десять Зайцов ушел. Следующий доклад был намечен на понедельник в канцелярии генерала. Но они больше не встретятся.

Зайцов с горечью вспоминал:

— В 1927 году Александру Павловичу приходилось думать о хлебе насущном, и он уже готовился поступить рабочим в столярную мастерскую. Он с трудом собирал деньги на активную работу. И, наконец, в самом конце 1929 года судьба ему улыбнулась. Он добился ее обеспечения. Казалось, его работа развернется так, как он об этом мечтал.

После исчезновения генерала Кутепова прежде всего возникли подозрения в отношении бывших полковников Попова и де Роберти. Но быстро установили, что они оба в те дни жили в Берлине и никуда не выезжали. Кутепова похитили другие люди… Французская полиция отвергла версию их непосредственного участия в похищении, но считала Попова и де Роберти советскими агентами. Полицейские направились в Берлин, чтобы их допросить. Но замешкались и не застали москвичей — те вернулись в СССР.

Чекисты аккуратно разыгрывали свою партию, сохраняя возможность продолжения игры с преемником Кутепова. Попов и де Роберти отправили генералу Корганову письмо, в котором напоминали, что они передали Александру Павловичу конспиративные адреса своих людей в Москве. Демонстрировали тревогу: не мог ли этот список попасть в руки тех, кто похитил Кутепова?

Корганов принес полученное от них письмо. В письме ставились три вопроса: имел при себе генерал во время его похищения список адресов, переданный ему в Берлине? Могли ли быть у Кутепова какие-либо записи и пометки, способные выдать подпольщиков? И, наконец, если членам подпольной организации придется бежать из России, могут ли руководители РОВСа содействовать им в получении документов на право проживать за границей?

Иначе говоря, в Иностранном отделе прощупывали возможность создания еще одного канала засылки своей агентуры в Париж.

Полковник Зайцов пригласил в свою квартиру генерала Корганова, генерала Дьяконова и князя Трубецкого; эту встречу историк Сергей Мельгунов описал 8 октября 1955 года в «Новом русском слове»: «Корганов поставил заданные ему вопросы полковнику Зайцову и князю Трубецкому. Они ответили, что список с адресами в сохранности (переданы Зайцову) и что, зная характер и осторожность генерала Кутепова, избегавшего делать какие-либо записи, а главное, носить их при себе, трудно допустить, чтобы в момент его похищения они могли находиться при нем».

Бывшего полковника де Роберти расстреляют в Москве сразу же, в 1930 году. Бывшего полковника Попова позже — в разгар массового террора, в 1937-м. Полковник Зайцов, оставшись без дела, найдет себе менее интересное занятие — помощника по учебной части начальника Высших военно-научных курсов в Париже.

Александр Павлович Кутепов был обречен. Москве он рисовался самым опасным врагом в стане эмиграции. В справке КГБ СССР, переданной мне в 1989 году, объяснялись причины его ликвидации:

«Кутепов принадлежал к тому кругу людей, для которых борьба против государства рабочих и крестьян стала делом всей жизни. Свое кредо Кутепов очень точно сформулировал в приказе по РОВС № 26 от 9 января 1929 года, подписанном через четыре дня после смерти „великого князя Н. Н. Романова“: „Пусть каждый воинский чин помнит, что поднявший меч опустить его не может, ибо меч наш карает неправду, насилие и зло, царящие в России“. Человек властный и деспотичный, одержимый слепой ненавистью к молодой Стране Советов, он был мозгом, „генератором“ идей и душой белоэмигрантского офицерства. РОВС держался на его энергии, инициативе и авторитете».

Историки, представляющие Службу внешней разведки, пишут, что летом 1929 года руководство ОГПУ попросило разрешения похитить Кутепова и доставить его в Советский Союз. Сталин санкционировал операцию (см.: Военно-промышленный курьер. 2006. № 42).

Исчезновение генерала Кутепова

На самом деле никто точно не знает, как именно развивались события того дня. И теперь уже трудно надеяться, что мы узнаем детали. Французская полиция и эмиграция проводили расследование. Но ни самого похищенного, ни его похитителей не нашли. Узнать с тех пор удалось немногое. Те, кто доподлинно знал, как проводилась эта операция, ушли в мир иной, не оставив мемуаров. Не уверен, что они составили служебные отчеты своему начальству.

Остается, конечно, маленькая надежда, что в архивах ведомства госбезопасности хранятся какие-то документы на сей счет. Но если их не рассекретили в перестроечные и постперестроечные времена, когда двери архивов приоткрылись, то едва ли ныне можно рассчитывать на такой подарок.

Я всего лишь могу изложить эту историю так, как мне рассказали ее работники Комитета госбезопасности, сопоставляя их слова с общеизвестными фактами.

Двадцать седьмого октября 1929 года внешнюю разведку возглавил Станислав Адамович Мессинг, который до этого служил полномочным представителем госбезопасности в Ленинграде. Его вскоре утвердили еще и заместителем председателя ОГПУ, что увеличило его аппаратный вес на Лубянке.

Мессинг, родившийся в 1890 году в Варшаве, юношей вступил в небольшую социал-демократическую партию Польши и Литвы, в рядах которой состоял и Феликс Дзержинский. Сразу после Октябрьской революции Мессинг начал служить в ЧК. Считался одним из самых авторитетных чекистов.

После назначения Станислава Мессинга политбюро ЦК ВКП(б) утвердило строго секретный перечень «задач, стоящих перед Иностранным отделом ОГПУ:

1. Освещение и проникновение в центры вредительской эмиграции, независимо от места их нахождения.

2. Выявление террористических организаций во всех местах их концентрации.

3. Проникновение в интервенционистские планы и выяснение сроков выполнения этих планов, подготовляемых руководящими кругами Англии, Германии, Франции, Польши, Румынии и Японии…».

Особенность советской разведки состояла в том, что она занималась не только сбором информации, но и уничтожением политических оппозиционеров, вынужденных покинуть Россию.

Двадцать пятого января 1930 года проживавшему в Париже русскому эмигранту принесли записку с предложением о встрече. Записка была прочитана и тут же уничтожена. Получивший ее после минутного размышления согласно кивнул, и принесший записку покинул небольшую квартиру на четвертом этаже старого дома 26 по узкой и мрачноватой улице Русселе, избежав встречи с кем-либо из домочадцев. А хозяин дома не посвящал в свои дела своих близких. Жене полагалось знать только то, что муж считал нужным ей сказать.

Кутеповы сняли эту меблированную квартиру и прожили здесь шесть лет. Скромная прихожая — из нее дверь в столовую, где Кутепов принимал посетителей. Небольшой кабинет. Рядом спальня.

На следующий год после переселения на улицу Русселе, 27 февраля 1925 года, у них родился сын Павел, украсив их новую жизнь. Неведомо им было, какая драматическая судьба уготована мальчику, носившему громкую и многими ненавидимую фамилию…

Все эти годы вместе с семьей жил денщик. Впрочем, денщиков хозяину дома не полагалось. Более не существовало армии, где он когда-то дослужился до генеральских эполет. Но сам хозяин, вынужденно сняв форму, продолжал числить себя на военной службе и вел собственную войну с теми, кого считал своими злейшими врагами и погубителями родины.

Денщик Федоров предпочел остаться с генералом и выполнял обязанности уборщицы, кухарки и состоял нянькой при маленьком Павле. Только от роли швейцара он был избавлен. Дверь открывал сам генерал. Не хотел, чтобы кто-нибудь видел его частых посетителей. И когда к нему кто-то приходил, жене запрещалось вмешиваться в беседу.

Воров и грабителей хозяин, как человек военный, не боялся. Но у него, конечно же, были опасные враги, поэтому его соратники, осевшие в Париже, пытались охранять своего командира, генерала от инфантерии Александра Павловича Кутепова, главу Русского общевоинского союза.

Бывшие русские офицеры, работавшие в Париже таксистами, по очереди возили его — 33 водителя, по одному человеку на каждый день месяца, двое-трое в резерве. Но это не была постоянная, круглосуточная охрана. Офицеры сопровождали генерала в тех случаях, когда следовало ожидать неприятностей.

Записка, полученная генералом 25 января 1930 года, не сулила никаких неприятностей. Намеченная на воскресенье встреча даже не нарушила установленный им распорядок дня. Он обещал быть в 11 часов утра на панихиде по умершему генералу от кавалерии Александру Васильевичу Каульбарсу в церкви Галлиполийского собрания на улице Мадемуазель, 81. Генерал Каульбарс, один из создателей русской авиации и одновременно исследователь Китая, ушел из жизни в преклонном возрасте.

Кутепов не мог с ним не попрощаться. К обеду он просил ждать себя к половине первого. А после обеда Александр Павлович собирался поехать с женой и сыном за город, чтобы осмотреть дачу, которую они предполагали снять.

Педантичный Кутепов вышел из дома ровно в половине одиннадцатого. Идти ему предстояло не больше двадцати минут.

Короткая встреча, на которую его пригласили накануне, была назначена на трамвайной остановке на улице Севр. Кутепов появился на остановке точно в срок. Но назначивший ему встречу не явился. Больше пятнадцати минут Кутепов не мог позволить себе ждать. По улице Удино пошел в сторону бульвара Инвалидов. Погруженный в свои мысли, ничего не замечал — ни двух стоявших легковых машин с пассажирами, ни полицейского, который прежде здесь никогда не дежурил.

А ведь Кутепов ходил по этой дороге в церковь каждое воскресенье и мог бы обратить внимание на странно напряженного полицейского, не походившего на вальяжных парижских ажанов. Впрочем, в предшествовавшие этому воскресенью дни полицейский несколько раз появлялся на перекрестке, и местные жители, приятно обрадованные заботой префектуры, уже успели к нему привыкнуть. Когда Кутепов поравнялся с одной из легковых машин, два человека остановили генерала.

В 1989 году на Лубянке сотрудники советской разведки рассказывали мне, как проводилась та операция в Париже. Они излагали такую версию: сотрудники оперативной группы представились полицейскими и попросили генерала проехать вместе с ними в префектуру.

Кутепову, верно, показалось странным, что полиция приглашает его таким странным образом, тем более в воскресенье. Русский общевоинский союз старался поддерживать наилучшие отношения с префектурой полиции, но для французов русские офицеры оставались нежелательными иностранцами. Советские дипломаты не упускали случая выговорить французам за то, что они предоставляют убежище враждебным для СССР организациям. Эмиграция — источник постоянных неприятностей. Да и среди самих эмигрантов то и дело возникали скандалы. Парижским полицейским приходилось мириться с их присутствием, но симпатии к русским они не испытывали.

Секунду Кутепов колебался. Но фигура полицейского в форме снимала все сомнения. Дверца была предусмотрительно распахнута, Кутепов уселся на заднее сиденье, и автомобиль рванул с места. Генерал не оглянулся и потому не увидел, что полицейский в то же мгновение покинул свой пост. Он сел во вторую машину, которая устремилась вслед за первой.

На самом деле не представляется возможным установить, как именно был похищен Кутепов. То ли его и в самом деле обманным образом уговорили сесть в машину, то ли запихнули в кабину силой… Так или иначе операция прошла успешно.

Много десятилетий спустя на этой самой улице я снимал документальный фильм, посвященный похищению генерала Кутепова и другим драматическим событиям, о которых пойдет речь в этой книге.

Не успела наша группа закончить съемки, как примчался полицейский микроавтобус, вызванный, надо полагать, кем-то из местных жителей. Из машины вышел не один полицейский и не два, а пять человек с автоматами. Они окружили нас и потребовали отчета, кто мы и что здесь делаем. После долгих объяснений они отсмотрели снятые нами кадры, успокоились и уехали. Если бы в тот январский день 1930 года местные жители проявили такую же бдительность, судьба героев этой книги сложилась бы иначе…

В церкви Александра Павловича напрасно ожидал председатель главного правления Общества галлиполийцев генерал-лейтенант Михаил Иванович Репьев. Первую мировую войну он закончил командующим армейским корпусом, в Гражданскую служил в Добровольческой армии инспектором артиллерии у Кутепова. Образованное 22 ноября 1921 года Общество галлиполийцев входило в состав РОВСа. Репьев крайне удивился тому, что Кутепов не появился на панихиде.

В три часа дня семья подняла тревогу. Лидия Давыдовна Кутепова была в отчаянии. Пришли знакомые, среди них Плевицкая и Скоблин. Все первые дни после похищения Надежда Васильевна старалась быть рядом, чтобы поддержать Лидию Давыдовну. Просто не оставляла ее одну.

Капитан Владимир Николаевич Дончиков, адъютант Марковского полка, который во Франции работал смазчиком колес, расскажет историку Сергею Мельгунову о «чрезмерной и искусственной ажитации Плевицкой и Скоблина на квартире Кутепова». Мельгунов 8 октября 1955 года напишет об этом в «Новом русском слове».

На самом деле в январские дни 1930 года Надежда Васильевна Плевицкая искренне сочувствовала горю Лидии Давыдовны. Вместе со всеми недоумевала: что могло произойти с генералом? На советскую разведку они со Скоблиным еще не работали…

Лидия Давыдовна Кутепова обратилась в полицию. В 18.30 появился полицейский инспектор. Поздно вечером начались поиски. Полковник Зайцов вместе с полицейским объездил парижские госпитали и морги, проверяя, не стал ли Кутепов жертвой несчастного случая. Полиция также пожелала убедиться в том, что Александр Павлович не вознамерился куда-то внезапно уехать. Его фотографии разослали во все полицейские управления и пункты пограничного контроля.

Не решил ли генерал сам тайно отправиться в Советскую Россию? Полицейским объясняли: если бы Кутепов уехал, об этом обязательно знали бы его жена и ближайшие помощники князь Трубецкой и полковник Зайцов. 28 января жена Кутепова подала жалобу прокурору республики; она категорически отвергала возможность бегства мужа или его самоубийства. Только после этого началось полноценное расследование.

Александр Павлович был одним из самых заметных русских в Париже. К поискам присоединилось множество добровольцев. Среди эмигрантов царил переполох. О похищении генерала они узнали утром 28 января из газет «Возрождение» и «Последние новости» (см.: Похищение генерала А. П. Кутепова большевиками. Следственные и политические материалы в двух выпусках / Под ред. Б. Бажанова, Н. Алексеева. Париж, 1930).

Первого февраля 1930 года Марина Цветаева написала своей подруге из Парижа: «А у нас украли Кутепова. По мне — убили». Не зря поэтов называют провидцами. Она оказалась права…

Парижские газеты возмущались преступлением, совершенным на французской земле. Требовали тщательного расследования. Напоминали, что Кутепов — друг Франции, председатель союза бывших русских фронтовиков, в Первую мировую воевал вместе с французской армией против общего врага. Об исчезновении Кутепова доложили главе правительства Андре Тардьё, находившемуся в тот момент в Лондоне. Сам участник Первой мировой войны, он распорядился искать русского генерала.

Во Франции имелось достаточно спецслужб и правоохранительных органов, которые должны были заняться расследованием. Главное управление общественной безопасности отвечало за контрразведку.

В составе 2-го бюро Генерального штаба существовало небольшое подразделение по борьбе с иностранной агентурой. О Кутепове там знали. В лежавшей в архиве справке говорилось, что бывший русский генерал приехал во Францию в марте 1923 года: «С апреля 1924 года супруги Кутеповы проживают на улице Русселе, 26, в Париже (7-й округ), где занимают меблированную квартиру с платой за наем около 600 франков в месяц. Природа собираемой Кутеповым информации не совсем ясна, и ничто не дает повода думать, что он занимается шпионажем против Советского Союза».

Прямая обязанность расследовать похищение лежала на префектуре полиции. Мобилизовали 400 агентов сыскной полиции под руководством комиссара по особым делам со смешной для русского человека фамилией — Шарль Фо-Па-Биде.

В Первую мировую в составе французской миссии капитан Фо-Па-Биде был командирован в Россию, где 8 сентября 1918 года его арестовали по обвинению в шпионаже. Его допрашивал сам председатель Реввоенсовета Республики Лев Троцкий. И вот почему. Выяснилось, что в 1916 году именно комиссар Фо-Па-Биде принял решение выставить эмигранта Троцкого из Парижа за антивоенную агитацию.

«Во всей этой истории крупную роль играл шеф так называемой юридической полиции Биде-Фопа, — писал Троцкий. — Он был душой слежки и высылки. От своих коллег Биде отличался необыкновенной грубостью и злобностью. Он пытался разговаривать со мною тоном, какого никогда не позволяли себе царские жандармские офицеры. Наши беседы всегда заканчивались взрывом. Уходя от него, я чувствовал за спиною ненавидящий взгляд…

Меньше чем через два года судьбе угодно было доставить мне за счет г. Биде совершенно неожиданное удовлетворение. Летом 1918 г. мне сообщили по телефону, что Биде, громовержец Биде, заключен в одну из советских тюрем. Я не хотел верить своим ушам. Оказалось, что правительство Франции отправило его в состав военной миссии для разыскных и заговорщических дел в Советской России. А он имел неосторожность попасться».

Когда Биде привели в Наркомат по военным и морским делам, Троцкий сразу и не признал его. Громовержец превратился в простого смертного, причем опустившегося. Всесильный нарком смотрел на него с недоумением.

— Да, господин, — сказал француз, склоняя голову, — это я.

— Но как же так? Как это могло случиться? — Троцкий был искренне поражен.

Биде философски развел руками и с убежденностью полицейского стоика заявил:

— Таков ход событий.

— Господин Биде, вы не были со мной очень вежливы в Париже, — напомнил ему Троцкий.

— Увы, я должен это с грустью признать, господин народный комиссар. Я часто об этом думал в моей камере. Человеку иногда полезно, — прибавил Биде многозначительно, — познакомиться с тюрьмой изнутри. Но я надеюсь, что мое парижское поведение не будет иметь для меня печальных последствий.

Троцкий успокоил его.

— Вернувшись в Париж, — заверил Биде советского наркома, — я не буду заниматься тем, чем я занимался.

— Неужели, господин Биде? Мы всегда возвращаемся к своей первой любви…

В январе 1919 года комиссара Биде и других французов обменяли на русских солдат, остававшихся во Франции. Он вернулся на родину. Служил в префектуре полиции. Среди прочего занимался русскими эмигрантами. Однако же расследование оказалось ему не под силу. Кутепова украли не обычные уголовные преступники, над которыми полиция рано или поздно берет верх. Это была операция, проведенная самой мощной в ту пору спецслужбой.

На пятый день, 30 января, появился первый свидетель. Уборщик клиники Святого Иоанна, принадлежавшей католическим монахам, утром вытряхивал ковер из окна и увидел сцену похищения:

«На улицу Русселе свернул с улицы Удино, идя со стороны бульвара Инвалидов, господин средних лет в черном пальто и черной мягкой шляпе. Он был среднего роста, и я ясно видел его черные усы и небольшую черную бородку. Когда господин поравнялся с серо-зеленым автомобилем, стоявшим у тротуара рядом с клиникой, два здоровенных человека в желтых пальто, стоявшие рядом с машиной, подошли к нему и повели с ним какой-то спор. Один из них схватил его за левую руку, другой за правую. Борьба была короткой. Нападавшие силой втолкнули бородатого господина в автомобиль.

Неподалеку, на самой улице Удино стояло красное такси. А рядом — полицейский в форме. Полицейский подошел к автомобилю и, когда господина втолкнули в машину и поместились в ней оба нападавшие, он, оглянувшись по сторонам, также вскочил в автомобиль и сел рядом с шофером. В ту же секунду автомобиль двинулся с места, завернув за угол, на улицу Удино. Следом за ним умчалось и красное такси».

Уборщик по имени Огюст Стеймец был эльзасцем, то есть немцем по происхождению. Он плохо говорил по-французски и, естественно, не читал парижских газет. Поэтому поведал о том, чему был свидетелем, лишь через несколько дней, когда случайно увидел вечерний выпуск с фотографией Кутепова. Лицо показалось ему знакомым…

Еще один свидетель вроде бы обратил внимание на борьбу внутри серо-зеленого автомобиля. Поскольку там находился полицейский, то он подумал, что задерживают опасного преступника, и успокоился… На мосту Альма обе машины похитителей попали в затор. Одна женщина уверяла, что видела, как в серо-зеленом автомобиле пассажир закрывает другому лицо платком. Когда полицейский выскочил из машины, чтобы расчистить дорогу, женщина поинтересовалась, что приключилось с пассажиром. Полицейский объяснил: в кабине человек, попавший в аварию, ему дают эфир, чтобы облегчить страдания.

Следователи нашли магазин, где был взят напрокат костюм полицейского, а квитанция оформлена на имя несуществующего человека. Не оставалось сомнений в том, что генерала похитили. И, возможно, убили.

Тем временем советская печать дала отповедь империалистическим клеветникам, утверждавшим, будто Кутепова похитили и убили агенты Москвы.

Третьего февраля 1930 года «Известия» посвятили половину первой полосы истории с генералом Кутеповым. Статья появилась без подписи, это означало, что она писалась и редактировалась на самом верху: «Эта нелепая история в излюбленном, бульварном, детективном жанре, специально инсценирована с провокационной целью. „Таинственное исчезновение“ Кутепова послужило сигналом для неслыханной по разнузданности кампании, направленной против СССР и советского полпредства. „Исчезновение“ Кутепова изображается как дело рук „Чека“, агенты которой якобы „похитили“ Кутепова среди бела дня на улицах Парижа».

Иначе говоря, похищение инсценировали с одной целью — оклеветать Советскую Россию. «Известия» пригрозили французскому правительству.

«Продолжение французским правительством его тактики пассивности и потворства и косвенного поощрения хулиганской кампании науськивания на дипломатическое представительство Советского Союза, — говорилось в статье, — невольно создает впечатление, что правительство Тардьё поддается на провокацию русской белогвардейщины и следует ее указке…

Мы вынуждены со всей серьезностью поставить перед правительством Тардьё — Бриана вопрос: предпочитает ли французское правительство сохранению дипломатических отношений с правительством Советского Союза сотрудничество с белогвардейской эмиграцией? Совершенно очевидно, что нормальные дипломатические отношения несовместимы с такими фактами».

Одобренная идеологическим руководством страны основная версия не исключала инициативы снизу, поэтому уже мертвый генерал Кутепов изображался советской прессой в самом неприглядном свете.

Собственный корреспондент «Известий» в Амстердаме со ссылкой на «достоверные сведения, исходящие из кругов, имеющих отношение к правым элементам», сообщал, что «виновниками „исчезновения“ Кутепова являются сами белогвардейцы, а именно та часть русских белогвардейцев, которая добивалась отстранения Кутепова и замены его своим кандидатом. Есть прямые данные, указывающие на то, что г. Кутепов, отчаявшись в борьбе с этой частью белогвардейцев и не видя другого выхода, решил уйти с политической арены… Он 26 января выехал незаметно в одну из республик Южной Америки, взяв с собой солидную денежную сумму».

Четвертого февраля ТАСС сообщил из Берлина, что газета «Монтагс пост» рассказала о «большом количестве дутых чеков, подписанных Кутеповым и циркулировавших в Париже».

Жесткий тон газеты «Известия» и ноты Наркомата иностранных дел в адрес Кабинета министров Франции преследовали определенную цель. Когда Москва начинала давить на иностранные правительства, те требовали от эмигрантских изданий и политиков умерить свой пыл. И тем приходилось прислушиваться.

Сергей Мельгунов вспоминал: «Обсуждался на квартире Кутепова вопрос о нападении на советское полпредство. Инициаторы посвятили в этот проект генерала Скоблина. Последний немедленно доложил всё по начальству, и от генерала Миллера и генерала Шатилова поступило предписание ничего не делать».

После исчезновения Кутепова офицеры-эмигранты устраивали демонстрации у советского полпредства на рю де Гренель. Советские дипломаты побаивались, что попытаются захватить здание. Полпред Валериан Савельевич Довгалевский ввел осадное положение. Расставили койки в комнатах, раздали оружие. Дипломаты ночевали в здании полпредства, по очереди дежурили с револьверами в руках.

Валериан Довгалевский с юности участвовал в революционном движении. После первой русской революции его сослали на вечное поселение, но в 1908 году он бежал за границу. Жил в Бельгии и во Франции, окончил электротехнический институт в Тулузе. После революции вернулся в Россию. Его сделали наркомом почт и телеграфии РСФСР, потом перевели в Наркомат иностранных дел. Он служил полпредом в Швеции и Японии, а в конце 1927 года получил назначение в Париж, где благодаря знанию языка и страны чувствовал себя очень уверенно. Довгалевский наладил хорошие отношения с истеблишментом. В ноябре 1932 года Довгалевский от имени советского правительства подпишет с Францией пакт о ненападении. Он и умрет во Франции от рака желудка в июле 1934 года.

Расследование обстоятельств загадочного исчезновения Кутепова ничем не окончилось. Французская полиция вела расследование без особого рвения. Эмиграция была уверена, что это дело рук ОГПУ.

Генералу Евгению Карловичу Миллеру, который стал преемником Кутепова на посту председателя РОВСа, оставалось только объяснять парижским журналистам:

— Гипотеза о бегстве Александра Павловича безусловно исключается. Недавно женившийся и имеющий горячо им любимого сына, генерал Кутепов всегда был образцовым мужем и отцом. С другой стороны, вообще не существовало каких-либо причин, которые могли бы подвигнуть Кутепова на бегство. Остается гипотеза о похищении генерала…

Четверть века спустя, 11 октября 1955 года, Сергей Мельгунов в «Новом русском слове» констатировал: «За 25 лет не появилось ничего нового. Хотя французские следственные власти неоднократно заявляли, что не может быть речи о том, что дело о похищении генерала Кутепова будет сдано в архив, фактически вопрос застопорился на том, что было выяснено в 1930 году».

Генерал Павел Шатилов 28 января 1955 года опубликовал в газете «Русская мысль» статью «ГПУ против Кутепова»:

«Точных данных о пути следования Александра Павловича от улицы Севр до места похищения не имеется. Не известно точно, проделал ли он этот путь один или же в сопровождении кого-либо, кто был наводчиком.

Во время оккупации Парижа германской армией и занятия здания советского посольства в подвале посольства была обнаружена печь, напоминающая крематорий, в которой можно было, по мнению некоторых лиц, сжигать человеческие трупы. Это вызвало предположение, что Александр Павлович после усыпления хлороформом в автомобиле был доставлен на улицу Гренель, 79, и сожжен в этой печи. Но доказательств этого предположения не было никаких».

В эту версию мало кто поверил. В ходу была и другая: председателя РОВСа сразу же убили или он умер сам, а тело вывезли. Профессор Иван Алексинский, у которого генерал лечился, рассказал, что «вследствие ранений в грудь во время войны Кутепов не мог выдержать действие наркотиков». Если ему в момент похищения дали эфир или хлороформ, оба препарата могли оказаться для него смертельными.

Павел Шатилов писал в статье: «Погрузка тела на пароход была произведена на Норманском берегу, где у ГПУ была хорошо налажена связь с советскими пароходами, входящими во французские воды. Прибывший из Бельгии свидетель в Антверпене вошел в связь со списавшимся механиком советского парохода „Свердлов“ и другим матросом того же парохода. Эти лица сообщили ему, что „Свердлов“ по пути в Балтийское море в конце апреля должен был свернуть во французские воды, где и принял на борт с моторной лодки тело какого-то белогвардейца».

Товаро-пассажирский пароход «Яков Свердлов», построенный в 1907 году на Воткинском заводе, ходил по маршруту Томск — Нарым и Томск — Тобольск. 21 октября 1929 года на пароходе взорвался паросборник, два кочегара погибли, еще двое членов экипажа получили ранения. Рейс прекратили. Пароход поставили на якорь. Причинами взрыва занялась комиссия. Мог ли «Яков Свердлов» в январе выйти в Балтийское море?

В литературе фигурирует еще одна история.

Французская парочка, отдыхавшая на тихом побережье Нормандии между курортными городками Кабур и Трувилль, видела, как прямо на пляж выкатились два автомобиля — один серо-зеленого цвета, а второй — такси — красного. Приметы совпадают с описанием машин, которыми воспользовались похитители Кутепова. Из серо-зеленой машины вытащили какой-то длинный предмет в мешковине и потащили его к морю. Подошла моторная лодка, груз бросили на дно лодки, и она направилась к стоявшему неподалеку на якоре пароходу. Это было советское судно «Спартак».

Колесный пароход «Спартак» построили на Сормовской верфи в 1914 году. За долгую жизнь он сменил множество названий — «Великая княжна Татьяна Николаевна» (1914–1917), «Добрыня Никитич» (1917–1918), «Карл Маркс» (1918–1919) и, наконец, «Спартак». Режиссер Эльдар Александрович Рязанов снял его в киноленте «Жестокий романс» (в фильме судно называется «Ласточкой»). «Спартак» почти восемь десятилетий плавал по Волге.

Так как же закончил свой земной путь председатель РОВСа?

Сотрудники КГБ передали мне справку, которую я могу процитировать полностью:

«Не вызывая никаких подозрений, обе машины после дополнительной проверки на предмет выявления возможного „хвоста“ через некоторое время выехали на шоссе, ведущее в Марсель.

В Марселе Кутепов был передан группе чекистов из числа советских моряков, которые обеспечили его „посадку“ на советский пароход под видом хорошо загулявшего на берегу старшего механика машинного отделения. Когда на пароходе Кутепов пришел в себя и до него дошло, где он находится, он впал в состояние глубокой депрессии, отказывался от еды, не отвечал на задаваемые вопросы.

Только после выхода парохода из греческого порта Пирей и особенно по мере приближения к проливу Дарданеллы и Галлиполийскому полуострову в Турции, где в начале 20-х годов был размещен в лагерях 1-й армейский корпус под его командованием, он стал проявлять признаки беспокойства. Кутепов понял, что от расплаты за преступления против народа, за жестокость, потоки пролитой им крови, виселицы, акты вандализма ему не уйти. Состояние его здоровья резко ухудшилось.

Скончался генерал Кутепов примерно в ста милях от Новороссийска от сердечного приступа, избежав таким образом ответственности за совершенные им преступления».

Документы, относящиеся к смерти Кутепова, я не видел. Теоретически в архиве должно храниться дело о похищении председателя РОВСа. Содержит ли оно ответ на вопрос о том, как именно генерал ушел из жизни?

Отчеты о «специальных мероприятиях» руководители внешней разведки писали от руки. В одном экземпляре — для самого высшего начальника. Копии в секретариате ведомства госбезопасности не оставлялись. Даже коллегам знать, что и как сделано, не полагалось. Но в любом случае ни один документ, имеющий отношение к этой истории, не рассекречен. Так что неизвестно, узнаем ли мы когда-нибудь о последних днях жизни генерала.

К делам, которые я читал на Лубянке, были приложены справки, относящиеся к сыну генерала Павлу Александровичу Кутепову. Он остался без отца, когда ему было всего пять лет. И всегда верил, что отец живет где-то в СССР. Мечтал его найти. Из Франции они с матерью переехали в Югославию. Жили на деньги, собранные эмиграцией. Павел Кутепов учился в русском кадетском корпусе. В 1944 году, когда пришла Красная армия, отдал себя в распоряжение советских властей. Молодого человека посадили на десять лет. Когда он освободился, наступили новые времена. Ему позволили работать переводчиком в издательском отделе Московской патриархии.

Лидия Давыдовна Кутепова ничего не знала не только о судьбе мужа, но и сына. Оставшись одна, без горячо любимого мужа и единственного сына, она вернулась в Париж, где умерла в 1954 году.

Задним числом в похищении Кутепова обвинят Плевицкую и Скоблина. Когда станут известны обстоятельства похищения Миллера в 1937 году, это наложит отпечаток и на восприятие истории с Кутеповым.

По просьбе эмигрантов расследование тогда проводил бывший заместитель варшавского прокурора Василий Дмитриевич Жижин. В его комиссию вошел генерал-майор отдельного корпуса жандармов Павел Павлович Заварзин. В 1917 году он был начальником варшавского жандармского управления.

Шатилов процитировал его мнение:

«По данным Заварзина, по пути с улицы Русселе, где жил генерал Кутепов, следуя по улице Севр, на углу бульвара Монпарнас он был встречен неизвестным лицом, с которым он пошел направо по бульвару Монпарнас, после чего, несомненно, свернул на улицу Удино. Но следствие так и не обнаружило этого наводчика. После похищения генерала Миллера, когда вполне выяснилась предательская деятельность Скоблина, у многих сложилось убеждение, что наводчиком был не кто иной, как Скоблин.

Если вспомнить, что его жена, Плевицкая, с первого же дня после похищения Александра Павловича неотступно, с раннего утра до позднего вечера, находилась при несчастной жене генерала Кутепова Лидии Давыдовне, к которой стекались все новые сведения, как добытые официальным путем, так и частным порядком, то представляется теперь достаточно ясным, что Плевицкая хотела быть в курсе дела, чтобы своевременно предупредить мужа о назревающей для него опасности раскрытия наводчика».

Многие эмигранты уверились, что это Скоблин встретил Кутепова на бульваре Инвалидов и убедил его свернуть на улицу Удино, где генерал попал в ловушку. Возможно, сказал, что Плевицкая ожидает их в такси, чтобы вместе ехать в Галлиполийскую церковь. Когда сотрудники оперативной группы схватили Кутепова, Скоблин сел в красное такси, где сидела Плевицкая. Она, дескать, и была той самой «дамой в бежевом манто», которую видели на месте похищения…

Но всё это чистая фантазия. Плевицкая и Скоблин сами не знали, кто в январе 1930 года украл председателя РОВСа.

Особая группа Серебрянского

Ныне считается, что похищение Кутепова провела Особая оперативная группа ведомства госбезопасности Якова Серебрянского.

Председатель ОГПУ Вячеслав Менжинский, имевший особое пристрастие к боевым операциям за границей, создал Особую группу как самостоятельное и независимое от Иностранного отдела подразделение. Возглавил группу Серебрянский, человек авантюрного склада.

Яков Исаакович Серебрянский родился 9 декабря 1892 года в Минске. Его отец был часовщиком. Юный Серебрянский присоединился к эсерам-максималистам. В 1909 году его арестовали за участие в убийстве начальника минской тюрьмы. Серебрянскому было 16 лет. Отделался он высылкой, в 1912 году был призван в царскую армию. В Первую мировую войну служил в 105-м Оренбургском полку, сражавшемся в Восточной Пруссии.

Революцию он встретил в Баку. Женился на сестре товарища по партии. После падения Бакинской коммуны уехал в соседнюю Персию — вместе с родителями жены. Семья искала там спасения от хаоса Гражданской войны. Так он оказался в городе Реште, столице образованной с помощью Красной армии Персидской Советской Республики, где познакомился с молодым чекистом Яковом Григорьевичем Блюмкиным. Тот взял Серебрянского в особый отдел персидской Красной армии.

Потом Серебрянский перебрался в Москву. Служил секретарем административно-организационного отдела ВЧК. В августе 1921 года уволился. Пошел учиться в Электротехнический институт. Эсеры превратились во врагов, и 2 декабря 1921 года Серебрянского арестовали на квартире правого эсера Давида Моисеевича Абезгауза. Серебрянский отсидел четыре месяца. 29 марта 1922 года президиум ГПУ решил его судьбу: из-под стражи освободить, но взять на учет и запретить работать в политических, разыскных и судебных органах, а также в Наркомате иностранных дел.

От тоски он пристроился в канцелярию нефтетранспортного отдела Москватопа. Но за него поручился другой бывший эсер — Яков Блюмкин, убийца немецкого посла в Москве графа Вильгельма фон Мирбаха. Серебрянский вернулся на Лубянку особоуполномоченным закордонной части Иностранного отдела. Его командировали на нелегальную работу в Палестину. В декабре 1923 года они с Блюмкиным прибыли в Яффу.

Блюмкина в июне 1924-го отозвали. Серебрянский остался резидентом. К нему приехала жена Полина, работавшая в Краснопресненском райкоме партии. Начальство было им довольно. В 1925 году его перевели в Бельгию. В начале 1927-го вернули в Москву. В апреле 1929 года Серебрянский возглавил 1-е отделение (нелегальная разведка) Иностранного отдела. И одновременно — Особую группу, главной задачей которой являлась ликвидация врагов за границей. Самой удачной его акцией считается похищение Кутепова.

Председатель ОГПУ Менжинский доложил политбюро, что операция по ликвидации головки РОВСа увенчалась успехом, похищение и уничтожение генерала Кутепова серьезно ослабило военную эмиграцию. Менжинский просил политбюро отметить участников операции в Париже орденами и именным оружием. Серебрянского в марте 1930 года наградили орденом Красного Знамени.

Тринадцатого июня 1934 года — после создания Наркомата внутренних дел — его группу подчинили непосредственно наркому. Теперь она называлась — Специальная группа особого назначения. 29 ноября 1935 года Серебрянскому присвоили высокое звание старшего майора госбезопасности. 31 декабря 1936 года он получил орден Ленина — «за особые заслуги в деле борьбы с контрреволюцией».

Серебрянский и другой еще более известный чекист, Павел Анатольевич Судоплатов, который дослужится до генерал-лейтенантских погон, приняли деятельное участие в работе токсикологической лаборатории, образованной по разрешению Сталина.

Сотрудникам лаборатории объяснили, что создание смертельных препаратов необходимо для операций за кордоном. Но яды были востребованы и в Стране Советов. Разрешение на применение яда давали нарком внутренних дел или его заместитель.

Руководители лаборатории предложили препараты проверять на живых людях. Иначе как гарантировать эффективность создаваемого ими оружия? Пытливым ученым передавали приговоренных к расстрелу. Задача состояла в том, чтобы не только убить, но и скрыть реальную причину смерти. Подмешивали яд в пищу. Делали инъекции. Кололи зонтиком и тростью (этот метод впоследствии возьмут на вооружение). Иногда в людей, превращенных в подопытных кроликов, стреляли отравленными пулями. Или вводили яд в подушку, чтобы человек умер во сне. В некоторых случаях люди погибали долго и мучительно. Иногда агония продолжалась двое суток.

Заместителем Серебрянского в Особой группе стал будущий генерал Наум Эйтингон, уже упоминавшийся на этих страницах. Группа Серебрянского состояла из двадцати оперативников и шестидесяти нелегалов. Сотрудники Иностранного отдела делились на две категории — в зависимости от того, побывали они уже за границей или нет. Первые щеголяли в хорошо сшитых костюмах из добротного материала, носили галстуки, белые рубашки, шляпы. Остальные удовлетворялись гимнастерками, сапогами и кепками.

После того как наркомом внутренних дел стал Берия, на Лубянке прошла большая чистка. Осенью 1938 года Серебрянского отозвали в Москву. 10 ноября Якова Исааковича с женой арестовали, как только они вышли из самолета. Допрашивал Серебрянского будущий начальник военной контрразведки СМЕРШ Виктор Семенович Абакумов, тогда еще лейтенант госбезопасности и начальник отделения во 2-м (секретно-политическом) отделе Главного управления государственной безопасности НКВД. Очень старался отличиться. Допрашивал так, что Яков Исаакович, человек не робкого десятка, всё подписал.

Сохранилось следственное дело № 981168 по обвинению Серебрянского. На странице 35-й дела резолюция наркома: «Тов. Абакумову! Крепко допросить. Л. Берия. 13.XI.1938».

Через много лет, в 1953-м, когда арестовали уже самого Лаврентия Павловича, прокурор СССР Роман Андреевич Руденко поинтересовался:

— Что означало «крепко допросить»?

Берия предпочел уклониться от прямого ответа:

— Не могу сейчас объяснить, что означало слово «крепко».

Шестнадцатого ноября 1938 года Берия сам пожелал допросить Якова Серебрянского. Недавние сослуживцы обвиняли его в том, что он перебросил на советскую территорию группу белогвардейцев, шпионов, террористов и по заданию бывших руководителей ведомства госбезопасности Ягоды и Ежова подбирал яды для терактов против руководителей партии и правительства.