«Ралата тоже израсходовали, – подумал субмарин-врач с удовлетворением. – Так и надо этой старой крысе…»
Таттл снова увидел тощего матросика. Тот присел на корточки, бесцеремонно расстегнул на его груди комбинезон, запустил лапу за пазуху. Субмарин-врач захрипел от невыносимой муки, задергался, попытался оттолкнуть мучителя от себя, но руки не слушались. Ему почудилось, что гаденыш в матросской робе влез прямиком в рану и выдирает через нее сердце.
Матросик и вправду что-то нашарил за пазухой субмарин-врача и через несколько мучительных для Таттла мгновений вытащил на
Мировой Свет окровавленный, слабо трепыхающийся сгусток. Более всего сгусток напоминал гигантскую мокрицу. Мокрица поводила членистыми лапками, беззвучно разевала жвалы. Из пробитого хитинового панциря на колени умирающего Таттла сочилась густая лимфа.
Матросик поднес мокрицу к лицу, коротко свистнул. Тварь в его пальцах проскрежетала что-то и вдруг, судорожно изогнувшись, обвисла.
– Убе… от… еня, – прошептал субмарин-врач, теряя сознание.
Глава восьмая
– Кому было сказано – надеть бронежилет! И хватит прохлаждаться! Подъем!
Белый от ярости Туус расхаживал перед Птицеловом, а тот сидел посреди колючих кустов – дурень дурнем – и вертел в руках свой бронежилет.
– В нем все равно дырка…
Птицелов потрогал помятую кевларовую пластину. Она была еще теплой. Мягкая пистолетная пуля от удара расплавилась, превратилась в свинцовую нашлепку.
– В бронежилете, не в тебе. Он еще много дырок стерпит.
– Повезло, что не из автомата проштырили, – вставил Роод. – От автоматной пули броник не спасает.
К Туусу подбежал следопыт в сопровождении двух «аспидов».
– Далеко ушли, не догнали мы, командир, – доложил Тук Хаан.
Туус вынул из кармашка заветную зубочистку, сунул в рот.
– Они обошли гнездо хищных лиан и ложную опушку, – продолжил следопыт. – Загу и Шеску – хорошие солдаты, но они знали о таких вещах только понаслышке.
– Что ты хочешь этим сказать, Тук? – спросил командир.
– Что их будто кто-то провел мимо гиблых мест.
– Жаль, что не догоним, – Туус поиграл желваками, погонял зубочистку от одного угла губ к другому и обратно. – Я бы их сам, массаракш, прибил.
Птицелов, кряхтя и охая, поднялся на ноги. Кажется, разбередили пулей старую болячку. Ему ребра еще в поселке мутантов ломали, плохо зажили, видать. Накинул бронежилет, принялся затягивать ремни и сразу почувствовал, что смятая пластина врезается в отбитое место. Не повернуться теперь в такой одежке.
– Эксперт, ты тут был! – набросился на него Туус. – Что такого успел сказать им дэк? С чего это мои пацаны спятили?
– Да ничего он им не сказал, – развел руками Птицелов. – Дрались они, не разговаривали. Шеску с дэком упали вниз, на трупака. А Загу за ними спустился.
– Бред какой-то! Так не бывает! – отмахнулся Туус. – Что там за трупак? Роод, спустись-ка, посмотри. Может документы какие найдутся.
Сумрачный Роод поплелся к склону ложбины. На мертвом военном инженере сидели неприятные создания, похожие на здоровенных мокриц, и шевелили длинными сегментными усищами.
– Командир… – Роод замялся. – А его жуки какие-то жрут…
– Не бойся, тебя не сожрут. Эти жуки дохлятиной питаются.
– Есть, командир…
Роод ступил на склон и принялся бочком спускаться.
– Погоди! Роод, стой! – Птицелов поморщился от боли в груди. – Туус! В джунглях полно всякой мутировавшей дряни. Эти жуки могут оказаться похуже тигровых шершней. Пусть не суется, а? Дался тебе этот труп?
Туус поглядел на следопыта. Тот кивнул, соглашаясь с Птицеловом.
– Ладно! – командир смягчился. – Отставить, Роод. Поднимайся обратно, пора выдвигаться.
– Что будем делать, Туус? – спросил Птицелов.
– Это я у тебя хотел бы узнать, господин эксперт, – съехидничал Туус. – Наша группа раскрыта. Впереди – засада, двух человек мы уже потеряли. Мы можем со спокойной совестью сворачивать операцию и вызывать эвакуаторов.
– Нет, Туус! – Птицелов насупился. – Нам кровь из носу нужен грязевик или хотя бы доказательства его участия в мятеже Хлыща Туску.
– Ты видел здесь грязевика в тот момент, когда Шеску и Загу решили дезертировать?
– Нет.
– Ты видел тут оружие или оборудование грязевиков?
– Нет, – повторил Птицелов.
– Тогда зачем усложняешь, эксперт? – Туус оскалился. – От радиации люди сходят с ума…
Роод выругался, перебив командира.
– Мужики! А дэк живой, по-моему…
«Аспиды» окружили ложбину. Присоединился к ним и Птицелов. Пропитанная кровью ткань клетчатого комбинезона на животе дэка то вздувалась пузырем, то опадала. И воняло еще невыносимо: почти так же, как в вагончике строителей с дохлым упырем внутри.
– Гы, танец живота! – высказался Роод; его одного отчего-то развеселили корчи дэка.
– Заткнись! – бросил Туус, почесывая зубочисткой бровь.
Ткань комбеза порвалась, раздалось шипение вырывающихся наружи кишечных газов. На грудь дэка выбралась, частя многочисленными лапами, еще одна исполинская мокрица. Зашевелила усиками и щетинками, очищая себя от крови.
Роод плюнул в нее, но не попал.
– Так! Все, подобрали сопли! – Туус вскинул автомат. – Пошли отсюда!
– Куда, командир? – спросил Тук Хаан.
– Куда? – Туус оглянулся, посмотрел на Птицелова. – На границу квадрата 91/16. По следам Шеску и Загу, пока они не заросли. В «Южный парк». Мы должны завершить операцию.
Пальба из карабинов и автоматов становилась оглушительнее и чаще. Нелегко давалось мятежной армии вторжение в кризис-зону, да и «аспидам» совать нос за ее границу не сильно хотелось. Невдалеке взрывались гранаты, и на головы бегущих гуськом спецназовцев сыпалась сухая листва и мелкий сор.
Поначалу они подумали, что земля содрогается от разрывов зарядов реактивных гранатометов, которыми располагали десантники-дезертиры, но вот деревья затрещали совсем рядом, кусты раздвинулись, и на «аспидов» с фланга набросилась похожая на живой танк разъяренная тварь. Один ее бок был обожжен огнеметом, а другой – изрешечен пулями. И все равно тварь перла, выпучив десяток глаз и оскалив изогнутые клыки, – слепая и обезумевшая от боли. Это был какой-то редкий мутант, порожденный радиацией и влиянием кризис-зоны.
«Аспиды» встретили тварь огнем пистолетов-пулеметов. Из всей группы только у Птицелова на тот момент в руках было оружие более убедительного калибра. Его автомат заглушил трескотню, разразившись длинной очередью.
Мутант припал на передние лапы, опустил окровавленную голову к земле. Затем прыгнул вперед, подхватил ближайшего «аспида» – им оказался Роод – клыками и зашвырнул в крону, распугав затаившихся там на время переполоха птиц.
Спецназовцы прекратили огонь, опасаясь перестрелять друг друга. Лихо перестроились и в считаные секунды расчехлили автоматы. Мутант прыгнул им навстречу, подмял первого попавшегося бойца под себя, копытом вбив «аспиду» бронежилет в грудь. Потом лапы чудовища разъехались, мутант запрокинул голову, завыл обреченно, но тут же поперхнулся, захрипел, завалился на бок. Перед носом Птицелова мелькнули облепленные землей огромные копыта.
– Привет… – проговорил эксперт, тяжело дыша. – Привет из кризис-зоны…
– Рассыпаться! – приказал Туус. – С минуты на минуту эти ублюдки будут здесь!
«Аспиды» кинулись в чащу. И действительно, не успели слететься на поживу первые рои мух, как из зарослей, прореженных вепрем-мутантом, вынырнул десяток дэков.
Они сразу остановились посреди тропы, завертели головами. Что-то доходило до них больно туго или совсем не доходило… В конце концов дэки прекратили озираться и слушать встревоженную птичью перекличку, столпились вокруг убитого мутанта.
Птицелов увидел, как один из дэков вынул из рюкзака термос, не спеша свинтил крышку, присел возле туши, скрывшись из виду на несколько мгновений. Затем он поднялся, убрал термос, не сказав никому ни слова, развернулся и был таков. Остальные потянулись за ним следом.
Лишь последний не торопился уйти. Он снял с плеча карабин и выдал очередь по кустам, среди которых затаились «аспиды». Дэк бил вслепую, но Птицелов все равно распластался на земле, уткнувшись носом в палую листву. Пули зачиркали по ветвям, срезая их и сбивая листву.
Опустошив магазин, делинквент снял с пояса гранаты. Задумчиво взвесил на ладонях три цилиндра, начиненных газом, затем выдернул чеку из первого и швырнул в кусты. Раздался хлопок, вспухло среди зелени сизое облако. Посыпались градом с нижних ветвей деревьев птахи.
Птицелов зажмурился, зашарил по многочисленным карманам, от волнения забыв, где у него припасены носовые фильтры. От нервно-паралитического газа они наверняка не защитят, но воздействие ослабят.
Застрекотал пистолет-пулемет. Это пришел в себя заброшенный чудовищным мутантом в переплетение ветвей Роод. Повиснув вниз головой, он принялся поливать тропу свинцом. Дэк не успел швырнуть «аспидам» газовой добавки – рухнул как подкошенный. Одна из оставшихся гранат рванула у него в руке, разворотив кисть. И через миг по тропе растекся ядовитый туман.
Делинквенты, удалившиеся было в заросли, кинулись обратно, клацая затворами карабинов, но «аспиды» уже перешли в наступление. Никому не хотелось умирать под кустиком, отравившись газом.
Они расстреляли дэков на ходу, и в два счета – точно на учениях. Те даже не успели сделать ни одного выстрела в ответ.
За «аспидами» следом волочился Птицелов. Ему было тяжело дышать, боль в груди от ушиба вдруг разрослась, заполнила легкие, врезалась острием в самое сердце. А «аспидам» было хоть бы хны. Столичные жители давно привыкли к атмосфере, в которой воздух присутствовал лишь в виде воспоминаний.
Туус быстро раздавал указания: два-три слова, пара жестов, и вот уже оставшиеся спецназовцы занимают оборону, а следопыт Тук Хаан спешит на помощь Рооду. Клубы газа над тропою быстро редели.
Птицелов прислонился плечом к стволу дерева, перевел дух.
Их группа таяла. Терять людей сейчас было непозволительной роскошью. К основным этапам операции лишь предстояло подобраться. То есть самое сложное и, возможно, требующее жертв было впереди…
Птицелов подбрел к Туусу. Замялся, мысленно отговаривая себя от собственной затеи, затем все же решился:
– В «Южный парк» я пойду сам.
Туус округлил глаза. Зубочистка, которую он без перерыва гонял от одного угла губ к другому, замерла на половине пути.
– Тебе и остальным нужно будет затаиться, – принялся объяснять Птицелов. – Я же переоденусь в комбез дэка и нырну в гущу. Они там все равно заняты. Слышишь – стреляют. Выяснять, кто я такой, не будут, не до того им.
Туус фыркнул.
– И что?..
– Я найду подстрекателя и выведу его из «Южного парка». Задача твоей группы – встретить нас и сопроводить в целости и сохранности в точку эвакуации. – Он посмотрел Туусу в лицо и добавил: – Не пройдем мы всей группой, слишком заметны!
Командир кивнул. Поглядел на трупы делинквентов, одного перевернул ногой.
– Вот этот может подойти, похоже на твой размерчик… Хотя нет, этот обделался.
Он прошелся дальше, разглядывая и кантуя убитых.
– В этом больно много дырок. Этот грязен, как скотина. Вот, может быть…
Птицелов поджал губы. Поборов отвращение, стал снимать одежду с еще теплого покойника. Из складок комбеза вывалилась огромная мокрица. Птицелов отдернул от нее руки, как от огня. Впечатал в землю каблуком. Хитин поддался не сразу. Гадкое создание зачастило лапками, пытаясь вырваться, заскрипела, словно кто-то провел железякой по стеклу. А потом лопнула, как перепившая крови вошь, брызнув соками во все стороны.
Под взглядом сочувствующих «аспидов» Птицелов начал переодеваться.
Через несколько минут, вооружившись карабином и газовыми гранатами, новоиспеченный делинквент углубился в заросли.
Вот здесь проходила граница кризис-зоны.
Вроде впереди все те же джунгли – такие же буйные, яркие, шумные, – но только веет от них чем-то иномировым. А чем именно, не поймешь.
Птицелов набрал в грудь побольше воздуху и шагнул вперед.
Земля «Южного парка» мягко пружинила под подошвами ботинок. Обуться в разношенные ботинки делинквента Птицелов наотрез отказался. Да и не по ноге они ему были. К тому же в его плане и без того хватало слабых мест, так что – одним больше, одним меньше…
Прямо по курсу были изумрудные заросли, усыпанные синими цветами. Почуяв поступь человека, мясистые ветви зашевелились, пряча в глубине чащи обмотанные паутиной, иссушенные, словно мушиные трупики, тела угодивших в смертельную ловушку бойцов мятежной армии Туску. Над травой поднялись стебли, увенчанные бирюзовыми, тоже похожими на цветы, глазками. Глазки слепо таращились на человека, определяя, насколько сложно будет с ним справиться.
Птицелов был жизнью учен и бит. Он сразу взял в сторону, проскользнул под поваленным деревом и оказался нос к носу с четверкой вооруженных дэков.
Делинквенты стояли возле куста сухоцвета, смотрели себе под ноги, у всех были озабоченные лица, на Птицелова они глянули мельком и снова уставились вниз.
Под сухоцветом метался, нарезая круги, темный шершавый шар. Время от времени от него отлетали синие искры, в воздухе зло и пронзительно трещало, волосы на головах дэков поднимались дыбом. Эта штуковина явно не мутант, а что такое – с первого взгляда не разберешь.
Профессиональное любопытство, привитое в лабораториях Отдела «М», взяло верх. Птицелов присоединился к дэкам. Он понял, что беспокойный шар – это ком грязи, к которому налипла трава и всякий сор. Вот только какого… он вертится, точно заведенный?
Один из дэков словно что-то понял. Он присел на корточки, резко вытянул руку и ткнул шар щепотью. Куски сухой земли брызнули в стороны, словно шрапнель. Шар исчез, на его месте остался серебристый цилиндр с ассиметрично расположенными отверстиями.
Знакомая штуковина! Попадались ему такие в кризис-зоне, когда в прошлый раз с ребятами-дэками пробивались здесь с боями. А одну такую грязевики утащили на свой массаракш-корабль! Понравилась, видать! Еще понадобились!
«Ищи грязевика!» – говаривал Оллу Фешт и, похоже, был прав.
Делинквент подобрал цилиндр, сунул в торбу, встал и пошел прочь. Его товарищи поспешили следом. Птицелов остался не у дел. Даже не посмотрели в его сторону бунтари. Что, конечно, с одной стороны, было на руку, но с другой – очень уж неестественно. Неужели клетчатый комбинезон разом отводил от него все подозрения?
И он зашагал своей дорожкой дальше.
Нужно было отыскать место, где сейчас базируется штаб мятежной армии. Выстрелы грохотали примерно в километре от Птицелова. Линия фронта медленно, но неуклонно продвигалась на юг. А вот свой штаб Хлыщ Туску мог расположить где угодно.
Птицелов устал перепрыгивать через трупы животных-мутантов: на этот раз дэки куда тщательнее зачистили квадрат, чем когда действовали по приказу коменданта Округа. Ему попадались и запомнившиеся по прошлой кампании многорукие обезьяны, многие из которых сжимали в мертвых лапах бумеранги, сделанные из нижней челюсти крыслана. И двухголовые монстры, похожие на покрытых перьями ящеров – в пастях сверкали одинаково ровные и острые, как зубцы пилы, клыки. И тут было еще много-много других видов, которых наплодила обиженная на человека природа. Сраженные газом, пулями, пламенем, осколками гранат, сопровождающие Птицелова взглядами затянутых поволокой смерти глаз. Их лапы, щупальца, клешни до сих пор подергивались в конвульсиях, но Птицелову казалось, что они машут ему вслед, прощаясь.
Рытвины, заполненные пузырящимся, гулко булькающим месивом, приходилось обходить десятой дорогой. От них несло кислотами так, что глаза резало, стоило приблизиться шагов на пять. Проплешины, над которыми клубилось нечто, похожее на серебристый туман, он обходил тоже. Время от времени из тумана доносились голоса – какие-то странные, искаженные эхом, нечеловеческие голоса. Они навязчиво бормотали, а иногда неожиданно четко бросали ему в спину фразы на неизвестном языке. Птицелов не понимал смысла, но от интонаций его пробирало до мозга костей. Что-то подобное он слышал в радиопостановке по мотивам пьесы Отула Сладкоголосого «Путешествие по преисподней».
Здесь то жутко, то странно,Голоса вдалекеГоворят из туманаНа чужом языке.Что вдали серебрится?Паутина блестит?И безумная птицаВ сети смерти летит.
Точно сказано, очень точно. Рифмоплет и прощелыга Отул как будто своими глазами видел эту кризис-зону. А может, кстати, и видел. С него – бродяги – станется.
Страшное, гиблое место – «Южный парк»…
Тем не менее мертвых бойцов армии Туску ему не попадалось. Неужели дэки и примкнувшие к ним десантники уносили убитых с поля боя?
Зачем и куда? Неужели им хватало рук на все?
Еще раз он натолкнулся на занятых делом дэков – те очищали от лиан и плющей металлическую конструкцию, торчащую из земли. Что это такое, Птицелов снова не понял. Наверное, антенна – часть имперской еще системы ПВО. По своему обыкновению дэки работали молча, без перекуров. Птицелов тоже решил не нарушать общих правил, встал неподалеку. К нему подошли двое, морща лбы и нелепо дергая носами, понюхали воздух, а потом развернулись и ушли к антенне. И Птицелов понимал почему: после того как он раздавил гадкую мокрицу, от него противно воняло клопами. Он уже и травой пытался очистить ботинки, но запах все равно никуда не делся. И поэтому, наверное, с ним никто не желал знаться – с эдаким вонючкой.
Ободрав растительность, дэки принялись обшаривать антенну со всех сторон. Отыскали и очистили от грязи ряд отверстий – те располагались друг над другом почти по всей высоте антенны. Принялись засовывать в эти отверстия те самые цилиндрики. Очевидно, многие из этих странных артефактов не подходили, поэтому дэки бережно возвращали их в поясные сумки и торбы.
Птицелов поневоле раззявил рот, так захватило его происходящее. Дэки действовали не как сброд с уголовным прошлым, а как полевые агенты Отдела «М». Грязевики и впрямь затевали здесь нечто грандиозное.
Когда последний цилиндр встал на место, антенна пришла в движение. Распрямилась, точно когда-то примятый, а ныне воспрянувший под Мировым Светом цветок. Засверкала по всей высоте инеем, непонятно откуда появившимся на такой жаре. Нет, это была не человеческая железка. Механизм иномирян, который заряжался энергией, поглощая тепло из внешней среды. Их М-корабли, или иномироходы, тоже выхолаживали все вокруг, Птицелов это видел не раз.
Штуковина затрепетала, как живая. Над джунглями разнесся протяжный, чуть дребезжащий вой. С крон посыпалась сухая листва, стая крысланов сбилась в кучу, а затем разметалась над верхушками деревьев. Где-то на другой стороне «Южного парка» что-то большое и грозное заревело в ответ. Это была перекличка титанических доисторических хищников, для которых люди – словно букашки. И хищники проснулись после многовекового сна… А точнее, их разбудили.
Птицелов нырнул в лес. Можно было еще долго стоять и делать предположения. Или наблюдать, как из серебристого тумана что-то или кто-то раз за разом выбрасывает пресловутые серебристые цилиндрики и как эти цилиндрики притягивают к себе сухую грязь и мусор, точно магнит – железную стружку, превращаясь в вертлявые колобки. Ему же нужно было найти режиссера этого безумного действа, координатора полевых работ, развернутых внутри одной из самых опасных кризис-зон в Мире.
В конце концов Птицелов прибрел к взгорью, поросшему редкими и приземистыми пальмами. Раньше на нем располагалось устрашающих размеров гнездо тигровых шершней. Теперь же вместо него темнел ком спекшихся шлаков размером с садовый домик. Дэки от души прошлись по гнезду огнеметами. Сами насекомые-мутанты валялись то тут, то там – какие-то ненастоящие, гротескные, похожие на сломанные куклы из папье-маше. И воняло от них почему-то подпаленной пластмассой.
Взобравшись на вершину, Птицелов смог сориентироваться.
На юге поднимался край зеленого, цвета бутылочного стекла, моря. Над побережьем клубился сизый пороховой дым. Там продолжали грохотать выстрелы и взрываться гранаты. Обитатели «Южного парка» держались за каждую пядь земли, но на сей раз армия Туску не ведала страха и ее командиры не совершали ошибок. Это была просто идеальная операция.
В полукилометре от берега через джунгли проходила не зарастающая низина – полоса гладкой, будто отутюженной земли. Сюда дэки стаскивали убитых и раненых, там же деловито расхаживали люди в одежде, которая была не похожа ни на дэковские комбезы, ни на армейскую камуфлю. Наверное, это были немногочисленные сотрудники администрации спецлагеря 1081 с самим Хлыщем Туску во главе.
Птицелов вынул бинокль, привалился плечом к мохнатому стволу пальмы и стал наблюдать.
Дэки и десантура выскакивали из джунглей, странными зигзагами бежали к «администраторам». Приблизившись, они принимались выплясывать, как паяцы, а потом вновь уносились в джунгли. Да и в самом передвижении «администраторов» прослеживалась какая-то система. Они топтались, переходили с места на место, поворачивались, всякий раз повторяя весь цикл движений заново.
И ни одного человеческого возгласа, кроме неживого бормотания, изредка доносящегося из затянутых серебристым туманом проплешин. «Южный парк» был нем, словно захватила его не говорливая дэковская братия, а… трудно даже представить кто. Поэтому, когда за его спиной зазвучал чей-то слабый, угасающий голос, Птицелов поначалу решил, что ему почудилось.
– Браток! Поди сюда, браток!
Глава девятая
Они засели на окрестных скалах, словно стервятники, поджидающие добычу.
Два десятка человек: чучуни-охотники, дезертиры из воинских частей, охраняющих Полигон, разные бродяги, которых причудливая судьба забросила в Земли Крайних, беглые дэки и мутанты-выродки – сточные воды, отбросы, фекалии социума. Они ютились в береговых пещерах или в чучунских хижинах, отнимали пищу у местных жителей, а то и у крысланов. Они терпеливо ждали, когда ошибка курса, или шторм, или какая-нибудь надобность заведет морское судно в лабиринт Чучунского архипелага, и тогда шли на абордаж.
Команды разнообразных торговых плавсредств и рыболовецких шхун не могли оказать серьезного сопротивления береговым мародерам – решительным и безжалостным. Другое дело – военные корабли. Мореманы в погонах не церемонятся: дадут пару залпов по обрывистым берегам, и вся недолга. И уж тем паче бандиты предпочитали не связываться с белыми субмаринами: пришельцы из Островной Империи внушали ужас самим фактом своего существования.
Однако уже более полугода в Чучунский архипелаг не заходило ни одно, даже белое, судно. Бандиты пообносились и обнищали. В округе не осталось поселения, не разграбленного ими по второму и третьему разу. Робкие и миролюбивые аборигены Земель Крайних ожесточились и теперь встречали мародеров огнем из всех ружей и луков. У бандитов кончались боеприпасы, жрать приходилось главным образом крысланов, которых удавалось застать врасплох. Поэтому когда в заливе неожиданно всплыла имперская субмарина, мародеры обрадовались ей так, словно это была роскошная океанская яхта, перегруженная деликатесами, туго набитыми бумажниками и сочными девками-манекенщицами.
Овеянное грозной славой подводное судно на поверку оказалось каким-то чудным. Из всей команды на верхнюю палубу поднялись четверо. Расхлюстанный, будто матрос после кабацкой драки, офицер. Другой – в драном и изгвазданном десантном комбинезоне. А еще – девчонка-чучуни в ободранной кухлянке и худющий матросик, которого главарь бандитов тут же окрестил Шкелетиком. Диковинная эта четверка мельком оглядела скалы, после чего трое моряков уставились на малолетку, которая вдруг принялась приплясывать на решетчатом палубном настиле.
Самое удивительное, что и мужики стали приплясывать ей в такт. У бандитов был особый нюх. Не ведая причины, они сразу сообразили, что на борту белой субмарины не все благополучно. Эпидемия там или массовый психоз – какая разница? Главное, что свихнувшаяся добыча – легкая добыча. Да и выбирать мародерам не приходилось. Они открыли по «неблагополучной субмарине» ураганный огонь.
Двух офицеров удалось подстрелить сразу. По девчонке не целились: пригодится еще, желтомазая. Матрос Шкелетик оказался на редкость проворным. Он полз к люку, извиваясь так, словно знал, куда ударит следующая пуля. Стрелков охватил азарт, и они увлеклись. Только окрик главаря их утихомирил. Патроны следовало экономить. Тем более что Шкелетик нырнул в люк и был таков. А через минуту из люка посыпались другие – вооруженные до зубов имперцы.
Эти не стали заниматься танцами. Выстроились, как на морском параде, и вдарили по скалам, где засели бандиты, из длинноствольных автоматических винтовок. Имперские «василиски» были неплохо знакомы бандитам. О том, чтобы отстреливаться, не могло быть и речи. Вжимайся в замшелые валуны и дрожи, чтобы рикошетом тебе не оторвало башку. Белая субмарина только выглядела легкой добычей, а на деле она оставалась тем, чем была – смертоносной океанской гадиной.
Как только береговая братва перестала огрызаться, имперцы прекратили огонь. Главарь осторожненько просунул бинокль между кустиками полярного стланика, стараясь, чтобы Мировой Свет не бликовал в оптике. Его разбирало любопытство: из головы не шла странная пантомима, разыгранная на имперской посудине каких-то десять-пятнадцать минут назад. Короткие ручки главаря были плохо приспособлены к стрельбе и всякой поножовщине, зато он умел думать. И эта его способность не раз выручала береговую банду из беды.
Главарь был человеком многоопытным. Он прошел не только огонь и воду, но и медные трубы. Никто из его товарищей по мародерскому братству не носил за плечами столь богатого и разнообразного жизненного багажа. И известно ему было больше, чем всем его подельникам, вместе взятым. Начиная от подробностей личной жизни канувших в Мировой Свет Неизвестных Отцов и кончая тремя поэмами Отула Сладкоголосого, которые главарь знал наизусть. И весь жизненный опыт, набранный на жизненном же пути, говорил ему, что имперские моряки так себя не ведут.
Не станет старший морской офицер паясничать на борту боевой лодки, будто в лупарне. Даже если он рехнулся, другие офицеры не позволят ему кривляться и приплясывать в компании чучунской малолетки.
«Допустим, – рассуждал про себя главарь, – прочие мореманы тоже свихнулись. Мало ли… Недостаток кислорода в долгом погружении или утечка из реактора… Но, судя по ответному огню, имперцы вполне адекватны, действуют слаженно и наверняка по команде… Нет, это не безумие…»
Он внимательно всматривался в суету на верхней палубе субмарины. Раненые или убитые офицеры продолжали валяться, зато девчонку имперцы, прикрывая собою, торопливо спрятали в люке. Потом Шкелетик подхватил грузное тело старшего офицера и – откуда только силы взялись у доходяги? – подтащил к надстройке. Через некоторое время присоединил к нему и второго офицера. Старший оставался безвольным, как кукла, а второй еще пытался ерепениться, хотя кровь хлестала из него, как из неумело зарезанной свиньи.
Шкелетик с офицерьем не цацкался. Прислонил их друг к дружке и давай обшаривать. Что он там искал? Документы? Деньги? Неужто брат-мародер? Да, но куда другие морячки смотрят? У них на островах, конечно, человек человеку – цзеху, но ведь не до такой же степени! Нет, тут что-то другое…
Главарь всматривался в манипуляции Шкелетика до рези в глазах. Тот выволок из-за пазухи старшего офицера какую-то… тряпицу не тряпицу, а что-то похожее на сверток. Рассмотрел со всех сторон и даже, кажется, понюхал. Покачал всклокоченной башкой и швырнул в воду. Полез к раненому. Главарю хорошо было видно, что второй офицер корчится от боли, пока Шкелетик его обыскивает. Но вот тощий извлек из-под офицерского комбеза второй сверток и тоже принялся его обнюхивать.
Главарь навел резкость до возможного предела, вглядываясь в странный предмет.
– Массаракш, – прошептал он, разобрав наконец что обнюхивает матросик. – А ну, братва! Сваливаем! Эта рыбка не про наше брюхо… – подумал и добавил: – Пока…
Ему никто не возразил. Привыкли, что этот короткорукий башковитый мужик, прибившийся к банде год назад, знает что делает. Стараясь не высовываться из-за камней, бандиты начали отползать к еле заметной тропке, которая вела к распадку, с трех сторон защищенному отвесными скалами. И никто из негодяев не видел, как с белой субмарины спустили надувную шлюпку и как в нее принялись усаживаться морские пехотинцы со Шкелетиком во главе.
– Полундра, братва! – крикнул часовой, бывший канонир, спрыгивая со скалы.
– Чего орешь?! – взъярился главарь.
– Островные, Облом! Гадом буду!
Главарь и мародеры вскочили, похватали оружие, затоптали костерок.
– Где? – осведомился Облом.
– Да повсюду, почитай… По каменюкам ползут, в натуре – жуки. Окружают!
– Массаракш, – процедил главарь. – Морпехи, братва. Плохо дело. Не уйти нам.
Мародеры загомонили наперебой.
– Почикаем козлов…
– Двух-трех завалим, отступятся…
– Не знаешь ты имперцев, они сами кого хошь завалят…
– Заткнитесь, дефективные! – рявкнул Облом. – Занимай круговую оборону! Меченый, банкуй!
Бывший капрал Боевой гвардии сивоусый Зун Панта, он же Меченый, отмотавший срок за растрату казенных денег, приосанился. Во время действительной военной службы ему, штабному писарю, командовать не приходилось. Другое дело среди этого отребья…
– Слушай мою команду! – заорал он. – На четверки ра-азбе-ери-ись!
Мародеры нехотя разобрались на четыре четверки. Два бандюгана притулились к начальству, то есть к Облому и Меченому. Последний принялся тыкать изуродованным пальцем во все стороны.
– Первая четверка – туда! Вторая – туда! Третья – туда! Четвертая – сюда!
– А пятая? – ревниво поинтересовался уголовник по кличке У курок.
Меченый покосился на главаря, буркнул:
– Пятая в резерве… Выполнять!
Поминая массаракш, мародеры полезли на
скалистый гребень, полукольцом охвативший распадок. Двигались они проворнее всяких жуков, сказывался немалый опыт.
Зун передернул затвор своего карабина, погладил отполированное ложе.
– Служил я, помнится, в Третьей Особой Бригаде Береговой Охраны, – начал он излюбленную свою байку. – И поднимают нас, значит, по тревоге. Ночью. А море штормит. Баллов семь…
– Завянь, – буркнул Облом, прислушиваясь.
Бывший капрал захлопнул пасть и тоже навострил уши. Бандиты, засевшие за камнями, вздыхали и почесывались, а некоторые даже – сморкались, но все равно сквозь этот шум пробивался странный звук. Будто ветер свистел в скальных останцах, хотя погода стояла на редкость тихая. Нет, это был не ветер. Более всего звук походил на художественный свист. Кто-то с чувством выводил сложную руладу, мотивом отдаленно напоминающую старую песню воспитуемых-уголовников «Уймись, мамаша».
Меченый округлил зенки и расплылся в идиотской улыбке.
– Слышь, Облом, – прошептал он. – Да это никак свои? Блатные!
Главарь усмехнулся, процедил:
– «Уймись, мамаша»! – и добавил: – Щас тебя «свои» нашпигуют свинцовым горохом по самое не балуй.
– Ладно, – отмахнулся Зун. – Ты босс, тебе виднее… Пойду к ребятам, а то начнут палить почем зря…
– Правильно, – одобрил Облом. – Патроны надо экономить. Стрелять наверняка. И этих, – он кивнул на двух мародеров, которые с тревогой прислушивались к разговору начальства, – с собой забери. Думать мешают.
– Ты думай, Облом, как нам выкрутиться, – отозвался бывший капрал. – Неохота за зря подыхать.
Он мотнул головой подельникам и стал взбираться на «линию обороны».
Главарь присел на валун и принялся грызть кулак.
«Никакие это не блатные, – сказал он себе. – Но и на нормальных имперцев не тянут… Сброд, вроде нашего, но с изюминкой… И не с одной, надо полагать… Из тех изюминок, что сами разбегаются, когда свет в сортире включают…»
Сразу за катафалком тащился экипаж мадемуазель Агнес и порнографа Дюпремона. На месте Дюпремона должен был восседать сын покойного, Гастон. Но распутный Гастон провел ночь с новой любовницей и так и не объявился поутру; поэтому в последний момент, когда процессии уже предстояло трогаться в скорбный путь, мадемуазель Агнес пригласила на его место Дюпремона, чья колесница никак не появлялась. Они абсолютно не подходили друг другу — пожилая старая дева, напоминающая мотылька, и элегантный романист с тоненькими черными усиками и слегка косящими глазами; оба чувствовали себя не в своей тарелке и не знали, о чем говорить.
Наконец, когда процессия уже закладывала круг по площади Бастилии, Дюпремон сжалился и промямлил:
— Могу представить себе ваше состояние.
Ответ мадемуазель Агнес последовал без промедления:
— Нет, не можете. Я очень рада.
Дюпремон был ошарашен и, будучи человеком застенчивым, еще долго не знал, что сказать. Он вдруг сообразил, что за все долгие вечера, что он провел под гостеприимным кровом мсье Анатоля, ему почти никогда не доводилось слышать голоса мадемуазель Агнес. Во всяком случае, его свежее, чистое звучание оказалось для него приятной новостью.
Немного помолчав, мадемуазель Агнес сказала:
— Помните вечер, когда к нам заглянул господин Леонтьев?
— Помню, и даже очень хорошо.
— Помните его слова о новой секте?
— Помню, — сказал Дюпремон с замиранием сердца.
— Он говорил, что члены секты верят, что, стоит людям избавиться от страха, как рухнут любые формы тирании. Страха же не ведают лишь те, кто лишился всего. Еще он говорил, что их вера гласит, что человек, привязанный к жене или к родителям, вечно трясется, как бы с ними чего-нибудь не стряслось; значит, их надобно оставить, подобно Иисусу, бросившему в Кане свою мать… Я нашла эти слова весьма разумными.
Дюпремон потрогал тонкую полоску над губой, ставшую влажной от его учащенного дыхания.
— Я тоже так подумал, — признался он.
— …Но мне не хватило сил оставить отца. Теперь же я свободна, — заключила мадемуазель Агнес, зардевшаяся так, как может зардеться мотылек.
Переполнившись необузданным внутренним волнением, знакомым застенчивым натурам, Дюпремон подумал о том, сколько сюрпризов таит этот мир даже для немолодого порнографа, ищущего свой путь в Дамаск. Он уже давно догадывался, хотя и не торопился сознаться в этом самому себе, что отец Милле сыграл с ним недобрую шутку; попытаться указать людям дорогу к спасению, пролегающую через биде, было, возможно, хитроумной затеей, но он чувствовал растущее разочарование. С того самого вечера, когда Леонтьев весьма фрагментарно и по-солдафонски изложил основы верования секты «Бесстрашные Страдальцы», он чувствовал, что в этом есть, по крайней мере, какое-то мистическое вдохновение и целесообразность — не говоря уже об остром любопытстве, которое вызывали у него любые способы самобичевания и насильственного смирения плоти. Но Леонтьев исчез; Дюпремону не хватило решительности и самоуверенности, чтобы отыскать его следы, а потом было уже слишком поздно. Лишь сегодня утром, когда поползли первые слухи о парашютистах и тумане над Ла-Маншем, Дюпремону пришло в голову, что в столь безнадежной борьбе методы таинственной секты оказались бы не менее эффективными, чем любые другие. Теперь же, благодаря постыдному отсутствию распутного Гастона на похоронах собственного родителя, он, наконец, нащупал связь, которой ему так недоставало. Вне всякого сомнения, мадемуазель Агнес состояла в контакте с местным ответвлением секты:— если, конечно, таковое существовало в природе.
— Я знала, что вы тоже заинтересовались этим, — сказала мадемуазель Агнес.
— Откуда же? — полюбопытствовал Дюпремон, обтирая взмокший лоб шелковым платочком.
— Знала.
У нее был непререкаемый тон больничной медсестры. Очевидно, подумал Дюпремон, у секты есть свои источники информации; возможно, она весьма многочисленна, ее невидимые наблюдатели кишат повсюду. А вдруг мадемуазель Агнес, бесцветная фигура, напоминающая бесплотную тень, — одна из праведниц Израилевых, ради которых Господь был готов пощадить Содом? Она несла свой крест самоотверженно, не задавая вопросов, хотя многие стали бы утверждать, что ее самопожертвование объясняется чрезмерной привязанностью; однако это было несущественно, ибо мотивы не имеют отношения к проблеме подлинных ценностей.
Каков же должен быть его следующий шаг? Он не посмел задать ей прямого вопроса, ибо это нарушило бы этикет конспирации; правильнее всего было бы терпеливо дождаться, пока к нему придут. Его взгляд случайно скользнул по рукам мадемуазель Агнес, которые она держала сложенными на коленях. Руки были обтянуты черными перчатками без пальцев, какие Дюпремон видел у незамужних тетушек во времена своей молодости; безымянный палец левой руки был заклеен пластырем. Ему показалось, что в последнее время ему попадается много людей с пластырем на пальце; вдруг это тайный знак?
А может, все это фантазия, игра воображения?… Когда же ему откроется истина?
Мадемуазель Агнес, заметившая, видимо, его напряженный взгляд, убрала левую руку с колена.
— Как бы то ни было, — сказала она с едва заметной улыбкой мотылька, — остается надеяться, что путешествие господина Леонтьева, несмотря на столь трагический конец, оказалось не напрасным.
Завидя с пустынного бульвара Менилмонтан стены кладбища, лошади, впряженные в катафалк, ускорили шаг. То ли кладбищенский запах был для них столь же заманчивым, как запах родного стойла для их соплеменников, несущих иную службу, то ли их просто напугала необычная безлюдность улицы; во всяком случае, они неожиданно перешли на резвую рысь, вовсе не подобающую похоронной процессии. Стремясь привести их в чувство, ливрейный кучер изо всех сил натянул поводья, приняв позу гребца, заканчивающего гонку, в то время как катафалк ежесекундно терял все новые кусочки стекла, мелодично звякавшие о мостовую, внося высокую ноту в низкий грохот колес.
Хозяева окрестных лавок закрывали ставни; из окон квартир доносилось шуршанье опускаемых жалюзи; консьержки затворяли тяжелые двери, успев подозрительно взглянуть на небеса, где плыли два-три облачка; на тротуарах остались одни домохозяйки, торопящиеся домой с провизией, рискуя потерять торчащие из сумок длинные батоны. Переполнены были только бистро в угловых домах, где все посетители жались к прилавкам, словно в ожидании смерча. Небо, однако, оставалось ясным и прозрачным, и бледное февральское солнце освещало всего несколько напоминающих очертаниями перья авторучки низко летящих облачков, привлекавших пристальное внимание посетителей бистро и даже участников похоронной процессии, высовывающихся из экипажей, рискуя вывихнуть шеи.
Хайди была слишком погружена в собственные мысли, чтобы заметить перемену атмосферы на улице, полковник же нарочито не обращал на происходящее ни малейшего внимания. Он снова думал о том, насколько забота о чистоте собственной совести может делать человека слепым и глухим к заботам остальных — ведь Хайди даже не удосужилась спросить его о списке французов, подлежащих эвакуации в рамках операции «Воздушный Ноев конвой». Список не давал ему ни минуты покоя на протяжении последних шести месяцев: выбрать кого-то одного значило обречь на смерть кого-то другого, и он ощущал себя в шкуре Иосифа Флавия, получившего от Тита дозволение снять с крестов семьдесят счастливчиков из семи тысяч защитников Иерусалима, распятых под городскими стенами. Полковник ощущал трусливую радость при мысли, что теперь с него снята эта ответственность; кроме того, весь проект был обращен теперь в ничто, ибо эвакуировать семьи отобранных мужчин все равно не было возможности, мужчины же отказывались улетать без семей. Но за все эти месяцы Хайди ни разу не спросила его о списках — настолько была занята выкарабкиванием из одной ямы и проваливанием в следующие, как того требовала абсурдная мелодрама, в которой она отвела себе главную роль. Как могла не прийти в ее умную головку мысль, что американской девушке не суждено сыграть роль мученицы? Среди женщин Америки не нашлось своих Орлеанских дев, Крупских, Роз Люксембург, Флоренс Найтингейл [28]. Наверное, они отдают слишком много времени писанию статеек в профсоюзные газеты и игре в бридж; возможно, все дело в том, что они получили равные права без ожесточенной борьбы, и им не хватает соревновательного инстинкта. Надо будет хорошенько обдумать это; теперь же его бедная девочка грызет себя за то, что не может пройтись с Брутом по Елисейским полям.
В экипаже воцарилось до того гнетущая тишина, что полковник обернулся к Альберту П. Дженкинсу-младшему, который, примостившись на откидном сиденье напротив Хайди, впитывал мельчайшие детали проплывающих мимо уличных сцен, как и подобает полевому антропологу.
— Какова судьба проекта воинских кладбищ? — спросил его полковник.
— Его больше нет, — ответил Дженкинс. — Некоторое время назад мне поручен другой проект.
— Какой же теперь?
— Исследование способов ухаживания среди городского и сельского населения Франции, в зависимости от социальной принадлежности и географического региона.
Полковник криво усмехнулся.
— Наиболее срочная задача на сегодняшний день? Дженкинс снял очки и принялся задумчиво протирать их.
— Она довольно важна, сэр. В прошлый раз одной из наиболее серьезных причин трений между нашими войсками и местным населением было незнание последними способов ухаживания, принятых во Франции. Второй по значению причиной было незнание традиций пития. Проведенные нами опросы показывают, что недобрые чувства, порождаемые трениями подобного рода, могут возыметь решающее политическое значение, и у восьмидесяти процентов опрошенных французских подданных это недоброе чувство перевесило признательность за оказанную им военную и экономическую помощь.
— И вы думаете, что в армии следовало бы ввести курсы по обучению французскому ухаживанию для всего личного состава?
— Да, сэр, — ответствовал Дженкинс, сдувая пылинки с очков. — Подобные курсы могли бы оказать благотворное воздействие при некоторых случаях утомления в ходе боевых действий.
Катафалк проследовал кладбищенские ворота, и лошади, почувствовав себя, на широкой каштановой аллее, в окружении гранитных и мраморных обелисков, как дома, перешли на благородный шаг, прядая украшенными перьями головами и стараясь более не пачкать дорогу.
— Значение проекта, сэр, — продолжал Дженкинс-младший, — состоит в том, что, придя сюда в прошлый раз, мы не обладали надлежащими представлениями о способах ухаживания, традициях пития, политической структуре и идиосинкразических традициях местного населения. Эта неподготовленность была вызвана, главным образом, нашим ошибочным предположением, что Европа сможет организовать управление самостоятельно. Поскольку это предположение со всей очевидностью продемонстрировало свою несостоятельность, то стало очевидно, что на этот раз нам придется появиться здесь адекватно подготовленными к задаче интегрирования Европы в структуру, обеспечивающую длительную стабильность, а следовательно, исключающую третий — простите, сэр, четвертый — мировой катаклизм.
— Боже, — не вытерпел полковник, — как вы можете говорить о присмотре за Европой, когда мы еще не научились присматривать сами за собой?
Дженкинс широко улыбнулся, продемонстрировав крупные зубы, несущие на себе, при всей неровности, печать тщательного ухода.
— Имеется немало аналогий, способных доказать, что недостаточный опыт в ведении собственных дел не является препятствием для того, чтобы эффективно справляться с чужими.
Полковник покачал головой.
— Послушать вас, так управление Европой становится под стать еще одному кладбищенскому проекту.
Дженкинс в последний раз протер очки, проверил результат своих усилий и заметил:
— Оба предмета, сэр, по-видимому, обладают внутренней логической связью.
Процессия въехала на кладбище через главные, южные ворота, выходящие на улицу Рокэтт. Перед самыми воротами, на углу узенькой улочки, носящей подходящее название — улица Отдохновения, в дверях кафе столпились несколько мастеровых, поглядывающих на небо. Они проводили безразличными взглядами потрепанный катафалк, из которого через пробоины в стекле уже вываливались цветы и прочая зелень, и снова задрали головы, дабы констатировать, что к облакам в форме перьев авторучки теперь прибавились белые продольные полоски пара. На их лицах испуг менялся сомнением, сомнение — ухмылкой недоверия; но в глубине их глазниц помимо их воли уже рождалось серое мерцание, напоминающее отблеск свечи в пещере. Вот так же, подумала Хайди, в 999 году от Рождества Христова пялились в небо средневековые толпы, ожидая Кометы.
Однако чем дальше они продвигались внутрь кладбища по направлению к монументу павшим, тем больше все, представавшее их взорам — от древних каштанов до каменных ангелов со сложенными крылами, преклоняющих колена перед семейными склепами, подтверждало правильность столь любезной сердцу мсье Анатоля идеи пре-емс-твен-ности. Следуя маршрутом, начертанным рукой самого мсье Анатоля, длинная процессия стала кружить по кладбищу, отдавая почести славе и безумию прошлого: мимо склепа Абеляра и его Элоизы, мимо могил Мольера и Лафонтена, Сары Бернар, маршала Нея, Бальзака, Виктора Гюго, мимо чужих почетных гостей — Уайлда и Гертруды Стайн. На пути высились монументы павшим в Первой и Второй мировых войнах, а также во франко-прусской войне; дальше шла голая, иссеченная пулями стена, к которой были выведены босыми для расстрела последние защитники Коммуны.
«…Оба предмета, сэр, по-видимому, обладают внутренней логической связью». О каких «предметах» говорил Альберт П. Дженкинс-младший? Хайди не прислушивалась к разговору, но последняя фраза почему-то привлекла ее внимание. По ее разумению, в глубокой связи с похоронами мсье Анатоля состояли лишь те, кто не принимал в них участия. Она вспомнила свою первую встречу с «Тремя воронами» в День Бастилии; с тех пор Борис сошел с ума, а Варди окончил дни на виселице после признания в намерении отравить водопровод. Лев Николаевич Леонтьев, Герой культуры и Радость Народа, валит теперь деревья в приполярном лесу, возможно, в том же лагере, где на вышке его караулит с автоматом наперевес Федя. Какое из пяти знакомых ей выражений принимает в такой момент Федино лицо, бледнеющее в темноте полярной ночи, — осторожный взгляд «с опущенными ставнями», сексуальный вид при воспоминании о долгих часах, проведенных в его квартирке на койке с племянницей отца Милле, или третье, четвертое, пятое?…
Те же, кто пока жив и свободен, всматриваются в небо, дожидаясь Кометы и страдая вожделением… Она снова вспомнила сестру Бутийо, стоящую на ведущей к пруду аллее, и жмурящуюся от ветра, который несет к ее ногам осенние листья. О, если бы она смогла вернуться к бесконечному покою отцов-исповедников и матерей-настоятельниц, к нерушимой иерархии, сулящей наказание и награду, справедливость и смысл! Если бы человеку дано было возвращаться назад! Однако над ней висело проклятие разума, отвергавшего все, способное утолить ее жажду и излечить от мук нетерпения; отвергавшего ответ, но не снимавшего проклятого вопроса. Ибо место Бога оставалось незанятым, и через весь мир тянуло промозглым сквозняком, как бывает в опустевшей квартире до вселения новых жильцов.
Когда процессия достигла назначенного места, завыли сирены. Гости повыскакивали из экипажей, проверяя счетчики Гейгера, судорожно раскрывая зонтики и нащупывая фальшивые удостоверения. Но, как ни выли сирены, никто не был уверен, что означает этот вой: то ли Конец света, то ли очередную репетицию воздушной тревоги.
ПРИМЕЧАНИЯ