История российской внешней разведки

Том III

1933–1941 годы

Главный редактор Е.М. ПРИМАКОВ

Главный редактор Е.М. ПРИМАКОВ Зам. главного редактора В.А. КИРПИЧЕНКО Ответственный секретарь Ю.И. ЖУРАВЛЕВ Авторский коллектив:

А.И. БАЙДАКОВ (6), Л.И. ВОРОБЬЕВ (8, 11,12),

С.М. ГОЛУБЕВ (9), Н.А. ЕРМАКОВ (1, 7, 10, 22, 41),

В.И. ЕРШОВ (21), А.Н. ИЦКОВ (46), Ю.Л. КЕДРОВ (19, 20), Ю.Н. КОБЯКОВ (16,17), Л.П. КОСТРОМИН (18, 36), В.С. МОТОВ (13, 25, 28,34, 35,39,42),

О.И. НАЖЕСТКИН (предисл., 2, 3, 4, 26, 29, 36, заключ.), Н.Г. НИКАНДРОВ (27), ГА. ОРЛОВ (23),

В.Л. ПЕЩЕРСКИЙ (7, 15,30, 38,40,43,44,47),

А.С. ПОЛЯКОВ (14), В.Ф. СЕДОВ (5), О.И. ЦАРЕВ (45), Э.П. ШАРАПОВ (31,33,37), Б.Д. ЮРИНОВ (24,32)

Литературный редактор Л.П. ЗАМОЙСКИЙ

Предисловие

Третий том «Истории российской внешней разведки» посвящен ее деятельности в 1933–1941 годах. Это были годы активной подготовки и развязывания блоком фашистских государств Второй мировой войны. Нарастание военной угрозы явилось определяющим фактором международной обстановки тех лет. Советский Союз вел сложную борьбу за обеспечение безопасности страны. Все это предопределяло и характер задач, решаемых внешней разведкой в указанный исторический отрезок времени, специфику ее работы.

С момента образования в 1917 году и до начала 30-х годов советское государство не только сумело отстоять свою независимость в условиях интервенции, Гражданской войны, экономической блокады, но и восстановить народное хозяйство, вступить в экономические и политические отношения с рядом стран. Во второй половине 20-х годов СССР признало 13 государств. В конце 1933 года к ним присоединились Соединенные Штаты Америки. К 1936 году дипломатические отношения с Советским Союзом установили 36 стран, включая крупнейшие капиталистические державы.

Вместе с ростом экономического и военного потенциала рос престиж советского государства. Последнее было особенно заметно на фоне постепенно нараставшего и разразившегося в 1929–1932 годах мирового экономического кризиса капиталистической системы.

Выход из неблагоприятного экономического и внешнеполитического положения отдельные страны стали искать на путях реванша и агрессии. В целом ряде европейских государств — Венгрии, Италии, Болгарии, Испании, Германии и др. — установились открыто фашистские и авторитарные режимы.

С приходом к власти в Германии в 1933 году Гитлер приступил к реализации концепций установления «нового порядка» в Европе, завоевания «жизненного пространства» на Востоке, пересмотра в пользу Германии колониального раздела мира.

Планы фюрера выходили далеко за рамки ревизии Версальского мирного договора. Эго были претензии на установление мирового господства.

Б. Муссолини в 1925 году заявил о создании Итальянской империи, о превращении Средиземного моря в «итальянское озеро». В 1935 году фашистская Италия напала на Абиссинию (Эфиопию).

В 1936 году произошел фашистский путч в Испании. Последовала совместная германо-итальянская интервенция в эту страну.

На Востоке источником опасности для мира стала Япония. Начав с захвата Маньчжурии и создания на ее территории марионеточного государства Маньчжоу-Го в 1932 году, японцы превратили его в плацдарм для подготовки нападения на СССР, Монголию и расширения агрессии против Китая.

Несмотря на то что правительства крупнейших западных стран встали на путь нормализации отношений с СССР, агрессивная антисоветская пропаганда и быстро набирающая силу военная машина гитлеровской Германии вселяли в них надежду, что при небольших уступках фашистам удастся направить их основной удар на Восток и покончить наконец с большевистской Россией.

Поэтому главная опасность для страны состояла в перспективе оказаться один на один с германским агрессором. А такая вероятность выглядела вполне реальной. Советской разведке пришлось затратить много усилий, чтобы иметь возможность информировать руководство страны, в каком положении может оказаться Советский Союз при том или ином повороте событий. В частности, была получена информация, что американское руководство окажет поддержку Советскому Союзу лишь в том случае, если он подвергнется неспровоцированной агрессии со стороны Германии. Нетрудно понять двусмысленность такой позиции. Действительно, что считать «неспровоцированной» агрессией? Вспомним, что в 1914 году немецкий кайзер объявил войну России, использовав в качестве одного из «провоцирующих» поводов проводимую Россией всеобщую мобилизацию.

Разведка докладывала в 1935–1937 годах руководству страны о состоявшихся тайных встречах британских руководителей высшего уровня с Гитлером, во время которых министры иностранных дел Саймон и лорд Галифакс, а также премьер-министр Чемберлен дали согласие на перекройку карты Европы в пользу Германии, на удовлетворение ее притязаний на Австрию, Чехословакию, Польшу, Ме-мельскую область Литвы при условии, как выразился Галифакс на встрече с Гитлером 19 ноября 1937 г., что Германия будет оставаться «бастионом Запада против большевизма», а ее устремления по расширению «жизненного пространства» будут направлены на Восток^[1].

Не оставляли сомнений и планы гитлеровской Германии. В начале 1937 года внешняя разведка информировала руководство страны о имевшем место в ноябре 1936 года совещании высшего политического и военного руководства Германии, на котором обсуждались планы «восточного похода» германской армии. Совещание пришло к выводу, что «никакого точного решения относительно восточной кампании не будет найдено, пока не будет разрешен вопрос о создании базы для операций в самой Восточной Польше». Польша должна была пасть, чтобы открыть дорогу германским войскам на просторы Советского Союза.

Таким образом, уже к середине 30-х годов основными целями советской внешней политики стали обеспечение безопасности страны и предотвращение войны, в которой наиболее вероятными противниками станут Германия, Италия и Япония. Эти же задачи станут приоритетными в деятельности внешней разведки на весь предвоенный период.

В декабре 1933 года политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление об активизации внешнеполитической деятельности советского государства в целях предотвращения войны на основе плана коллективной безопасности.

Задача была не из легких. Большинство граничащих с СССР государств занимали по отношению к нему враждебную позицию. Некоторые из них, например Румыния, Польша и Япония, открыто высказывали территориальные притязания. Финляндия, Прибалтийские страны в любой момент готовы были превратиться в плацдарм германской агрессии против России.

Особенно непримиримую позицию занимала Польша. Правительство Пилсудского-Бека, подписав в январе 1934 года германопольскую Декларацию о необращении к силе, уведомило Гитлера о своих планах: проложить для Польши «коридор» к Черному морю, установить совместную границу с Венгрией, объединить под эгидой Польши территории от Финляндии до Турции. Нацистское руководство Третьего рейха, конечно, не собиралось удовлетворять аппетиты польской верхушки. Подписав с Польшей Декларацию о необращении к силе, оно стало готовиться к захвату не только тех земель, на которые претендовала Польша, но и самой Польши. Польская же дипломатия, полагаясь на упомянутое соглашение с немцами, методически срывала все усилия Советского Союза по созданию в Европе системы коллективной безопасности и даже перед лицом неминуемой германской агрессии отказывалась от рассмотрения предлагаемых Советским Союзом мер совместной защиты.

Прежде чем осуществить желанный для многих западных политиков поход на Восток, Гитлер начал укреплять свои позиции в Западной Европе. В нарушение Версальского мирного договора 1919 года в 1935 году после формального плебисцита, проведенного с молчаливого согласия Англии и Франции, Гитлер оккупировал Саар. В 1936 году последовал ввод немецких войск в демилитаризованную Рейнскую область. Это были первые шаги Гитлера по пересмотру территориальных условий Версальской системы. Не получив должного отпора со стороны западных держав, Гитлер в 1938 году аннексировал Австрию.

В том же году Германия, используя вопрос о национальных меньшинствах в Чехословакии, спровоцировала через профашистскую организацию судетских немцев чехословацкий кризис. Предложения Советского Союза о коллективной защите этого государства не нашли поддержки у Англии и Франции. Правительства Чемберлена и Даладье сделали все, чтобы не приводить в действие меры коллективной безопасности от агрессии, предусмотренные системой договоров между СССР, Францией и Чехословакией, заключенных в 1934 году. Политика уступок германской агрессии привела к мюнхенскому сговору.

Содержание мюнхенских договоренностей было предопределено на встречах Гитлера с Чемберленом в Берхтесгадене и Годесберге соответственно 15 и 22 сентября 1938 г. Несмотря на секретность этих встреч, об их содержании вскоре с помощью разведки стало известно в Москве.

Чехословакия как самостоятельное государство и член Лиги Наций перестала существовать. В ее разделе наряду с фашистской Германией приняли участие Польша и Венгрия. Польша захватила Теш и некую область, часть населения которой составляли поляки, а Венгрия — ряд районов Словакии.

Вслед за Чехословакией Германия оккупировала Мемельскую область в Литве.

В начале 1939 года советской разведке стало известно, что Гитлер подписал документ с кодовым названием «Вайс», содержавший план и сроки (август 1939 г.) нападения на Польшу. Война неумолимо приближалась к нашим границам. Перед лицом возраставшей угрозы агрессии в марте 1939 года советское правительство предложило Англии выступить с совместной инициативой созыва конференции заинтересованных государств — СССР, Великобритании, Франции, Румынии, Польши, Турции — для разработки мер коллективного отпора агрессору. Английское правительство ответило, что считает такую конференцию преждевременной. Вместо этого оно высказалось за то, чтобы Советский Союз взял на себя односторонние обязательства по оказанию помощи какому-либо своему европейскому соседу в случае агрессии.

В марте 1939 года XVIII съезд ВКП(б) констатировал, что «новая империалистическая война» за передел мира «стала фактом», хотя и «не стала еще всеобщей, мировой войной». Противопоставляя «неагрессивные демократические государства» «агрессорам» и упрекая их за отказ от идеи коллективной безопасности, И.В. Сталин заметил, что расплачиваться за развязывание агрессии придется в первую очередь Великобритании и Франции.

В апреле 1939 года советское правительство выступило с новой инициативой. Оно предложило правительствам Англии и Франции заключить между тремя державами равноправные договоры о взаимопомощи. К сожалению, и это предложение не встретило поддержки. Западные страны по-прежнему уклонялись от каких-либо обязательств помощи Советскому Союзу в случае агрессии против него и его соседей. Все их действия были направлены на то, чтобы столкнуть Германию и СССР один на один.

В то же время советская разведка продолжала получать достоверную информацию о ведущихся англичанами секретных переговорах с гитлеровской Германией. Переговоры проводились по различным каналам: в Лондоне и Берлине Чемберлен и Гитлер обменивались личными посланиями через германского посла Дирксена и английского посла в Берлине Гендерсона; неофициальный обмен мнениями о возможности англо-германского сотрудничества вели представитель Геринга, крупный промышленник X. Вольтат и шведский промышленник Далерус. Далерус по просьбе Геринга встречался с министром иностранных дел Англии Галифаксом.

Британская дипломатия предлагала немцам заключить пакт о сотрудничестве, который гарантировал бы соблюдение английских интересов в Европе и оставлял Германии свободу рук на Востоке. Ради этого англичане соглашались на пересмотр некоторых положений Версальского договора о колониях и подмандатных территориях. Это была попытка повторить вариант мюнхенского сговора применительно к Польше. Посол Германии в Лондоне Дирксен оценил маневры английской дипломатии как попытку постепенно отделаться от своих обязательств в отношении Польши. Посол США в Париже У. Буллит, следивший за развитием ситуации вокруг Польши, пришел к аналогичным выводам и в своем сообщении в Вашингтон квалифицировал демарши английской дипломатии как подготовку нового Мюнхена^[2].

От надежных источников в Лондоне и Париже разведка получила информацию об инструкциях, которые были даны правительствами Англии и Франции военным делегациям на переговорах в Москве, где обсуждались меры по предотвращению агрессии против Польши. Инструкции предписывали тянуть время, не брать на себя обязательств, не подписывать никаких документов, иными словами — способствовать столкновению Германии с Советским Союзом.

Нападение фашистской Германии на Польшу создавало угрозу для Советского Союза. Поощряемые западными державами, немецкие войска могли и не остановиться на восточных границах Польши. А с учетом данных о секретных переговорах англичан с немцами и об инструкциях, которые получили от своих правительств главы военных делегаций на переговорах в Москве, поддержки со стороны советскому правительству ждать не приходилось.

В этих условиях советское руководство приняло предложение Германии о заключении пакта о ненападении. Москвой была сделана ставка на то, чтобы на какое-то время отодвинуть войну, использовать отсрочку для мобилизации экономики, ресурсов, военного потенциала страны. Заключение пакта позволило СССР вернуть западные районы Украины и Белоруссии, отторгнутые в 1920 году Польшей. Границы СССР были отодвинуты на несколько сот километров на Запад от жизненно важных административных и промышленных центров.

Перед разведкой встала задача помочь руководству определить сроки передышки и сигнализировать об изменениях в дальнейшей политике Рейха.

До сих пор остается малоизвестным тот «английский фон», на котором Москва пришла к выводу о необходимости подписать пакт с Германией. Документы архива СВР о состоявшейся в конце августа 1939 года серии встреч посла Англии в Берлине с Гитлером показывают, что Англия готова была оказать определенное давление на польское руководство, чтобы побудить его к уступчивости. 23 августа 1939 г. Чемберлен в срочном послании Гитлеру предложил разрешить вопросы германо-польских отношений в «атмосфере доверия» путем прямых переговоров, в которых Англия могла бы быть посредником. Прогерманский характер такого посредничества не оставлял сомнений. Содержание послания было доложено Сталину разведкой за несколько часов до его встречи с Риббентропом в ночь на 24 августа. Советская делегация, таким образом, знала, что англичане готовы отдать Польшу немцам, а если дело дойдет до войны, не намерены воевать из-за нее всерьез.

Демарши английской дипломатии укрепили уверенность руководителей Третьего рейха в безнаказанности расправы над Польшей. 28 августа, после встречи Гитлера с послом Великобритании Гендерсоном, начальник немецкого Генштаба сухопутных войск Ф. Гальдер записал в своем дневнике: «Фюрер не обидится на Англию, если она будет вести мнимую войну»^[3]. Война была нужна вождям фашистской Германии, они жаждали полного разгрома Польши и выхода на границы с СССР. Не дожидаясь результатов маневров английской дипломатии, нацисты предъявили Польше жесткий и по содержанию, и по срокам ультиматум. Война стала свершившимся фактом.

Правительства Англии и Франции, вынужденные под давлением общественного мнения выполнить ранее взятые перед Польшей обязательства и объявить войну Германии, не переставали надеяться, что, выйдя на советские границы, Германия совершит бросок на Восток.

Началась «странная война», которая по своей сути была не чем иным, как попыткой продолжить политику мюнхенского сговора даже в условиях уже развернувшихся военных действий. Известно, к чему это привело. Гитлеровский вермахт разгромил Францию, нанес англичанам поражение под Дюнкерком, оккупировал Данию, Бельгию, Голландию, Норвегию. Практически вся Западная Европа оказалась под фашистским сапогом.

Такой была обстановка предвоенных лет, в которой работала внешняя разведка.

Конечно, обеспечение руководства страны информацией о развитии событий в сфере международных отношений в этот период было важнейшей задачей разведывательной работы. В то же время сотрудники внешней разведки в 30-е годы продолжали бороться против белоэмигрантских центров во Франции, Румынии, на Балканах, Дальнем Востоке.

По указанию руководства страны резидентуры выполняли также работу по зарубежным троцкистским организациям, входившим в созданный в 1938 году высланным из страны Л.Д. Троцким IV Интернационал.

В этот период все чаще перед разведкой ставились задачи по оказанию активного влияния на внешнюю политику иностранных государств и государственных деятелей в выгодном для СССР направлении.

Это заставило руководство разведки обратить внимание резидентур на приобретение связей в кругах, близких к правительствам, дипломатическим ведомствам, руководству буржуазных партий. Особенно удачно, как известно, эти задачи были выполнены в Англии.

Среди населения западных стран были те, кто с интересом, а порой и с сочувствием наблюдал за ходом невиданного в истории человечества эксперимента — попыткой построить общество социальной справедливости.

Особенно привлекательно программы хозяйственного развития СССР, трудовой энтузиазм и оптимизм советских людей выглядели на фоне неудержимого падения производства, безработицы и уныния, охвативших капиталистические страны в годы экономического кризиса.

К середине 30-х годов на Западе усилились антифашистские настроения. На Советский Союз смотрели с надеждой, как на силу, которая может противостоять фашизму и агрессии, не только простые люди, но и представители высших кругов общества, демократической интеллигенции.

Именно на этих людей опиралась советская внешняя разведка, искала среди них и находила тех, кто соглашался на сотрудничество по политическим или идейным соображениям, чтобы помочь проводимой Советским Союзом политике коллективной безопасности.

Ким Филби, один из представителей английского истеблишмента, так объяснил мотивы своего сотрудничества с советской разведкой: «Я чувствовал, что мои идеалы и убеждения, мои симпатии и желания на стороне тех, кто борется за лучшее будущее человечества. В моей Англии, на моей родине, я тоже видел людей, ищущих правду, борющихся за нее. Я мучительно искал средства быть полезным новому обществу. А форму этой борьбы я нашел в своей работе в советской разведке. Я считал и продолжаю считать, что этим я служил и моему английскому народу».

Использовала ли разведка в своей деятельности зарубежные компартии? Ответить на этот вопрос, не раз поднимавшийся в литературе о разведке, однозначно трудно. Формально существовал строгий запрет высших партийных инстанций и руководства разведки на использование за рубежом в разведывательной работе членов местных компартий. Однако на практике имелись случаи, когда резидентуры, не ставя Центр в известность, привлекали к сотрудничеству коммунистов.

Интересна в этом отношении докладная записка А.Х. Артузова, исполнявшего в тот период обязанности начальника военной разведки, наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову о причинах провала резидентуры в Дании. «Тов. Улановский (резидент. — Авт.), — пишет Артузов, — арестован потому, что нарушил приказ о запрещении вербовать членов партии. Все трое завербованные им датчане — коммунисты. Тов. Улановский скрыл от нас, что они коммунисты».

Характерной особенностью деятельности разведки в предвоенный период было сочетание работы с «легальных» и нелегальных позиций. Руководство разведки считало, что находящиеся на нелегальном положении разведчики могут более успешно решать задачи по добыванию информации в условиях жесткого контрразведывательного режима, который складывался в эти годы в Германии, Италии, Японии, Англии и ряде других стран. К тому же и «легальных» прикрытий тогда было еще недостаточно. Поэтому создание нелегальных резидентур и групп было в те годы одной из главных целей, которые ставил Центр.

Решение сложнейших задач, стоявших в 30-е годы перед разведкой, потребовало мобилизации всех ее внутренних резервов, укрепления материальной базы и кадров, постоянной корректировки конкретных целей. Архивные документы показывают, что государственное руководство понимало важность роли, которую играла внешняя разведка в защите национальных интересов страны, и уделяло ей должное внимание. Но принятые решения не всегда достигали нужной цели. Этому в значительной степени помешали начавшиеся в стране во второй половине десятилетия репрессии.

В мае 1934 года правительство рассмотрело вопрос о повышении эффективности разведывательной работы ИНО ОГПУ и Разведывательного управления РККА, улучшении координации их деятельности. Была создана постоянная комиссия в составе начальников этих органов. На нее возлагались разработка и согласование общего плана разведывательной работы за границей, обмен опытом, взаимная информация о провалах, тщательное изучение их причин. В мае 1935 года в целях более тесного взаимодействия и повышения уровня разведработы начальник внешней разведки А.Х. Артузов был переведен на работу в военную разведку в качестве заместителя ее начальника в звании корпусного комиссара. Его преемником стал бывший заместитель А.Х. Артузова А.А. Слуцкий.

Постоянный оперативный контакт между двумя разведками на уровне их руководителей как в центральном аппарате, так и в резидентурах, взаимная помощь, согласованность в действиях — все это сыграло немаловажную роль в успешном решении целого ряда разведывательных задач. Однако в конце 30-х годов сотрудничество было нарушено в связи с незаконными арестами и обвинениями ряда руководящих работников обеих разведок.

10 июля 1934 г. постановлением ЦИК СССР был образован Народный комиссариат внутренних дел — НКВД СССР, в составе которого было создано Главное управление государственной безопасности (ГУ ГБ). Основные функции ОГПУ перешли к этому управлению. Иностранный отдел стал 5-м отделом Главного управления государственной безопасности НКВД СССР. Его задачи правительство определило следующим образом:

«— выявление направленных против СССР заговоров и деятельности иностранных государств, их разведок и генеральных штабов, а также антисоветских политических организаций;

— вскрытие диверсионной, террористической и шпионской деятельности на территории СССР иностранных разведывательных органов, белоэмигрантских центров и других организаций;

— руководство деятельностью закордонных резидентур;

— контроль за работой бюро виз, въездом за границу иностранцев, руководство работой по регистрации и учету иностранцев в СССР».

Каковы бы ни были недостатки или упущения документа, это был государственный нормативный акт, который давал право 5-му отделу ГУГБ, то есть внешней разведке, вести агентурную работу в зарубежных странах в целях получения информации по вопросам безопасности советского государства.

В 1938 году руководство страны вновь вернулось к вопросу совершенствования разведывательной деятельности за рубежом. Работа 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР была подвергнута тщательному и всестороннему анализу, рассмотрены предложения об ее улучшении с таким расчетом, говорилось в принятом документе, «чтобы отдел смог развернуть широкую разведывательную работу за рубежом по линии политической, научно-технической разведки, выявлению происков иностранных разведок и белоэмигрантских центров на территории Советского Союза». Таким образом, сохранялись основные направления деятельности внешней разведки: политическое, научно-техническое и внешняя контрразведка.

Штат отдела был утвержден в количестве 210 человек, в его структуре создано 13 подразделений, 7 из которых занимались руководством зарубежными резидентурами по географическому принципу. Остальные подразделения выполняли различные функции, необходимые для ведения разведывательной работы. Они, в частности, осуществляли руководство научно-технической разведкой, работой по русской эмиграции, «разработкой» троцкистских и правых организаций, оперативными учетами и т. д. 5-й отдел, хотя и небольшой по численности, обретал, таким образом, накануне войны достаточно развернутую, продуманную структуру, нацеленную на работу в широких масштабах.

Ну а как финансировалась внешняя разведка? Архив СВР сохранил финансовую статистику ОГПУ и внешней разведки за 1930 год. ИНО получил тогда на свое содержание и заграничные операции 300 тыс. рублей^[4].

Накануне Великой Отечественной войны бюджет советской внешней разведки впервые достиг цифры в 1 млн рублей. Для сравнения: расходная часть государственного бюджета СССР в 1940 году составляла 17,4 млрд рублей, в том числе оборона — 5,8 млрд, государственное управление — 0,7 млрд[5].

Сочетание работы с «легальных» и нелегальных позиций принесло желаемые результаты. В предвоенные годы советской внешней разведке удалось осуществить проникновение во многие важные объекты главных капиталистических стран. Так, в 1933–1937 годы «легальная» резидентура в Германии, возглавлявшаяся Б.А. Берманом, а затем Б.М. Гордоном, и нелегальные резидентуры под руководством В.М. Зарубина и Ф.К. Парпарова приобрели ценнейшую агентуру, располагавшую доступом к секретным документам Министерства иностранных дел. Через агента, завербованного Парпаровым под легендой работы с разведкой третьей страны («чужой флаг»), резидентура систематически получала сведения о деятельности Министерства иностранных дел, посольств Германии за границей и иностранных посольств в Берлине.

В агентурной сети внешней разведки были лица, связанные с влиятельными кругами и руководством национал-социалистской рабочей партии Германии (НСДАП). Благодаря этому советское руководство располагало информацией о деятельности гитлеровского партийного аппарата. Систематически добывались сведения о разведывательной службе нацистской партии. Регулярно прослеживалась работа полиции против Компартии Германии и иностранных коммунистов, что позволило выявить ряд провокаторов в их рядах. Берлинские резидентуры имели источников и в контрразведывательных органах фашистской Германии.

В 1933 году была создана нелегальная резидентура в Англии. В ее составе работали опытные разведчики-нелегалы А.М. Орлов, А.Г. Дейч, Т.С. Малли, И. Рейф. Именно они приобрели и подготовили группу перспективных источников, вошедших впоследствии в золотой фонд внешней разведки под названием «кембриджской», или «большой пятерки». (В ее состав входили Ким Филби, Дональд Маклин, Гай Берджесс, Антони Блант, Джон Кэрнкросс.) Особую роль в создании группы сыграл выдающийся советский разведчик-нелегал А.Г. Дейч. Другой разведчик-нелегал, Д.А. Быстролётов, сумел завербовать сотрудника шифровальной службы МИД Англии.

Хорошие агентурные позиции в Англии и Франции в предвоенный период позволили внешней разведке получить ценнейшую документальную информацию о проводимой британскими правящими кругами политике «умиротворения» гитлеровской Германии и поощрения ее агрессивных устремлений на Восток.

В Италии разведке удалось проникнуть в МИД, разведывательную службу, некоторые дипломатические представительства.

С начала Гражданской войны в Испании, выполняя указание руководства страны, внешняя разведка оказывала помощь правительству республиканской Испании в борьбе против мятежников и германоитальянских интервентов. Вскрытие тайных планов Германии и Италии по подготовке и совершению агрессии против законного испанского правительства, переправка в Испанию добровольцев и оружия из других стран и, наконец, переброска в СССР после падения республики большой группы участников Гражданской войны, которым угрожала смертельная опасность, — это далеко не полный перечень того, чем приходилось заниматься внешней разведке во времена героических и трагических событий в Испании.

Значительных успехов достигла советская разведка в начале 30-х годов и в ряде других стран. В США нелегальная резидентура под руководством И.А. Ахмерова и Б.Я. Базарова завербовала нескольких ценных агентов, имевших непосредственные подходы к сотрудникам госдепартамента, и получала от них сведения по широкому кругу вопросов. Был приобретен источник со связями в окружении президента Рузвельта, передававший уникальную информацию о позиции правящих кругов страны в период вызревания в Европе военного конфликта.

Большое внимание уделялось организации работы разведки в Прибалтике. Латвия, Литва и Эстония служили плацдармом для разведывательной и подрывной деятельности Германии, других западных государств и крупнейших антисоветских эмигрантских организаций против СССР. Она велась не только с ведома, но и при активной поддержке правительств Прибалтийских стран.

О значении, которое придавало советское руководство разведывательной информации по Прибалтике, свидетельствует тот факт, что в мае 1940 года в Москву были вызваны из Риги резидент внешней разведки И.А. Чичаев, оперативные работники Е.И. Кравцов и В.Т. Яковлев, а из Каунаса — резидент С.И. Ермаков для личного доклада Сталину.

Наши южные соседи — Афганистан, Иран, Турция — в предвоенные годы занимали немалое место в деятельности советской разведки.

Дипломатические ведомства Советского Союза при активном содействии разведки сумели наладить дружественные отношения со странами Средневосточного региона, оказывали им посильную экономическую и техническую помощь. Внешняя разведка вела работу не против этих стран, так как они не представляли для СССР прямой угрозы, она использовала их территорию для работы против потенциальных противников, прежде всего стран «оси»: Германии, Италии и Японии. Дипломаты и агенты фашистской Германии, например, активно работали в Иране и Турции, стремясь вовлечь эти страны в орбиту своих замыслов, направленных против Советского Союза. Советская внешняя разведка, вскрывая эти планы, проводила мероприятия по их срыву или нейтрализации. Как известно, в результате гитлеровской Германии не удалось использовать эти страны в борьбе с антигитлеровской коалицией так, как ей бы этого хотелось.

Большая работа проводилась в те годы па Дальнем Востоке. Япония не скрывача планов захвата территорий в Приморье и Сибири, продолжала открыто поддерживать антисоветские, в том числе белогвардейские, силы в Китае, широко использовала их не только для военных приготовлений к нападению на советское государство, но и в шпионско-диверсионных и террористических акциях. Благодаря серии оперативных мероприятий деятельность многих наиболее опасных белоэмигрантских организаций в Дальневосточном регионе была нейтрализована, а их лидеры скомпрометированы. Некоторых из них удалось вывезти в СССР, где они предстали перед судом.

Немалых успехов в работе по Японии внешняя разведка достигла в других странах, в частности в Китае и Корее. В начале 1938 года были получены достоверные агентурные данные о том, что в Харбине японцами создана секретная лаборатория по разработке бактериологического оружия. Около 200 специалистов-микробиологов из Киотского университета совместно с военными проводили в ней опыты по культивированию и распространению бактерий чумы, тифа, холеры.

Эта информация, как особо важная, была доложена Сталину. В результате отдельным наркоматам, научным и медицинским учреждениям были даны указания о разработке системы мероприятий на случай массового возникновения опасных заболеваний как в армии, так и среди населения советского Дальнего Востока.

Одной из важных задач внешней разведки в предвоенные годы была работа по Китаю. Исходя из принципов своей политики, Советский Союз поддерживал те силы в Китае, которые боролись за независимость страны, выступали против расчленения ее территории и создания марионеточных государств. Гоминьдану оказывалась различная помощь, в том числе и военная, поставлялось оружие и боеприпасы, в воинские части гоминьдановской армии направлялись военные советники. При этом советская сторона постоянно подчеркивала, что предоставляет помощь для отпора японским агрессорам, а не для использования ее во внутренней борьбе между гоминьданов-цами и коммунистами.

Часть этой помощи шла по каналам разведки. Она координировала свою работу против японцев с гоминьдановской разведкой. В 1938 году с этой целью на паритетных началах было создано Объединенное бюро. Вначале бюро действовало довольно успешно, однако впоследствии гоминьдановские разведчики стали использовать его для получения односторонних выгод, и постепенно оно прекратило существование.

Большая помощь оказывалась китайцам в подготовке их разведывательно-диверсионных отрядов, которые забрасывались на оккупированные территории для борьбы с японской армией.

Разведывательная работа в Китае велась через «легальные» резидентуры. которых было около 20. Они находились, в частности, в Харбине, Пекине, Шанхае, Чунцине, Тяньцзине, Нанкине, Ханькоу, в областных центрах Синьцзяна и других городах. В Харбине и Шанхае, кроме того, действовали и нелегальные резидентуры.

Наиболее успешно работала харбинская резидентура. Оккупированный японцами Харбин был тогда центром политической и военной активности в регионе. В нем раскидывали свои сети и разведслужбы различных государств. Харбинской резидентуре (наряду с сеульской) удалось добыть в 1927 году известный «меморандум Танаки», получить сведения о подготовке японцев к нападению на Монгольскую Народную Республику незадолго до боев на реке Хал-хин-Гол, своевременно сообщить в Центр о концентрации у границ Советского Союза частей Квантунской армии перед боями на озере Хасан, информировать о подготовке японцами захвата Пекина, Тяньцзиня и Шанхая.

Очень полезную для страны работу проводила внешняя разведка в 30-е годы по экономическому и научно-техническому направлениям. В США, Англии, Германии и других странах были получены материалы, сыгравшие существенную роль в техническом прогрессе отечественной промышленности, в том числе и в развитии военных отраслей.

Документальные сведения по самолето- и моторостроению, радиосвязи, военной оптике, технологии производства синтетического бензина, средствам противохимической защиты, материалы о новых типах боевых кораблей, подводных лодок, об артиллерийских системах это далеко не полный перечень информации, добытой разведкой в области военной техники. Они оказали существенную помощь в укреплении обороноспособности государства, в дальнейшем развитии науки и техники в СССР.

Успешную в целом работу советской внешней разведки в предвоенные годы серьезно подорвали обрушившиеся на нее репрессии.

К 1938 году были ликвидированы почти все нелегальные резидентуры, связи с ценнейшими источниками информации оказались утраченными. Впоследствии потребовались значительные усилия, чтобы их восстановить. Однако некоторые источники были потеряны навсегда. Порой в «легальных» резидентурах оставалось всего 1–2 работника, как правило, молодых и неопытных. Аресты создали в коллективах обстановку растерянности, недоверия и подозрительности.

В направленном руководству НКГБ отчете о работе внешней разведки с 1939 по 1941 год начальник разведки П.М. Фитин писал: «К началу 1939 года в результате разоблачения вражеского руководства в то время Иностранного отдела почти все резиденты за кордоном были отозваны и отстранены от работы. Большинство из них затем было арестовано, а остальная часть подлежала проверке.

Ни о какой разведывательной работе за кордоном при этом положении не могло быть и речи. Задача состояла в том, чтобы, наряду с созданием аппарата самого Отдела, создать и аппарат резидентур за кордоном».

Потери состава были столь велики, что в 1938 году в течение 127 дней подряд из внешней разведки руководству страны вообще не поступало никакой информации. Бывало, что даже сообщения на имя Сталина некому было подписать, и они отправлялись за подписью рядовых сотрудников аппарата разведки.

Чтобы восстановить кадровый состав разведки, в нее по-прежнему направлялись люди с опытом партийной и организационной работы, хорошо зарекомендовавшие себя в армии командиры, окончившие вузы студенты. Однако без организации их специальной подготовки это не решало проблемы. В резидентуры нередко посылались лица, которые не знали иностранных языков, слабо разбирались в вопросах внешней политики, не имели навыков оперативной работы. В токийской резидентуре накануне войны был момент, когда ни один из сотрудников «легальной» резидентуры не знал ни японского, ни какого-либо другого иностранного языка. Аналогичное положение возникло и в ряде других резидентур. Жизнь диктовала необходимость создания специального учебного заведения закрытого типа. И в 1938 году была создана Школа особого назначения (сокращенно — ШОН).

Репрессии не обошли стороной и центральный аппарат внешней разведки. В 1936 году жертвой оговора и ложного обвинения стал А.Х. Артузов. На посту начальника разведки его сменил А.А. Слуцкий. В 1938 году он скоропостижно скончался в служебном кабинете от сердечного приступа. Его похоронили со всеми воинскими почестями. Преемники же Слуцкого (с 1938 по 1939 г. их было двое — З.И. Пассов и С.М. Шпигельглас) были репрессированы.

В 1939 году всего несколько месяцев 5-м отделом ГУ ГБ руководил В.Г. Деканозов. Разведки он не знал. Это скоро стало ясно всем, в том числе и руководству страны. Деканозова срочно направили полпредом в Берлин. В конце 1939 года отдел возглавил П.М. Фитин, ему был тогда только 31 год. Способный, энергичный, горячо преданный делу человек, он быстро освоил азы разведывательного мастерства, показал себя талантливым организатором. На посту начальника разведки он проработал до 1946 года. На плечи Павла Михайловича легло бремя залечивания нанесенных репрессиями ран, восстановления боеспособности разведки накануне войны.

В том же цитировавшемся выше отчете П.М. Фитина указывалось, что в середине 1940 года в ее центральном аппарате работало 695 человек. К 1941 году благодаря самоотверженной работе сотрудников она сумела восстановить работоспособный агентурный аппарат в Германии, Италии, Англии, Франции, США, Китае. Наиболее крупные резидентуры были в США — 18 человек, Финляндии — 17 человек, Германии — 13 человек. Всего к этому времени внешняя разведка имела 40 резидентур. В них работало 242 разведчика, у которых на связи находилось в общей сложности около 600 различных источников информации. Активно используя их, разведка регулярно получала накануне войны важную информацию о внешней и внутренней политике блока фашистских государств и ведущих западных держав.

Предлагаемые вниманию читателя очерки, как и в первых двух томах, не являются последовательным, научным изложением истории советской внешней разведки предвоенного периода. Это всего лишь отдельные эпизоды и фрагменты ее деятельности.

По соображениям безопасности многие фамилии и псевдонимы, места действий и названия учреждений изменены. Но суть и специфика работы разведки, решаемые ею в тот период задачи и основные направления деятельности остались. Авторы надеются, что, прочтя очерки, читатель получит представление о том, как и в каких условиях работали советские разведчики в тот ответственный для судьбы нашей Родины период истории, на конкретном материале увидит, что, действуя своими специфическими методами, внешняя разведка оказывала существенную помощь руководству страны в разработке и реализации ее внешнеполитического курса.

Приведенные в третьем томе выдержки из документов, на которые нет специальных ссылок, взяты из архивных дел СВР с сохранением стилистических особенностей того времени.

1. Человек, который стоял у истоков «кембриджской пятерки»

В кабинете истории разведки в Ясенево на стенде с портретами ее заслуженных сотрудников помещена небольшая фотография Арнольда Генриховича Дейча. На ней невольно задерживаются взгляды посетителей. Умные проницательные глаза, волевое лицо.

Впервые имя человека, привлекшего Кима Филби и других членов «кембриджской пятерки» к работе, было названо на страницах «Курьера советской разведки» в 1990 году. Свыше 50 лет архивы хранили эту тайну. Но вот появилась возможность воздать должное одному из творцов «пятерки» — выдающемуся разведчику-нелегалу Арнольду Дейчу.

Дейч родился 21 мая 1904 г. в Вене в семье мелкого коммерсанта, бывшего сельского учителя из Словакии. Получил блестящее образование: в 1928 году окончил Венский университет, став доктором философии, а в 1936 году — Лондонский, по специальности «психология». Свободно владел немецким, английским, французским, итальянским, голландским и русским языками.

С юношеских лет принимал участие в революционном молодежном движении. В 1920 году стал членом Союза социалистических студентов, в 1924 году вступил в Коммунистическую партию Австрии. С 1928 года Арнольд работал в подпольной организации Коминтерна. Выезжал в качестве курьера и связника в Румынию, Грецию, Сирию, Палестину. Пароли, явки, обнаружение слежки — эта школа оказалась бесценной для его будущей работы разведчика.

В январе 1932 года Дейч приезжает в Москву, переводится из КПА в ВКП(б), спустя несколько месяцев по рекомендации Коминтерна приступает к работе в Иностранном отделе НКВД. После короткой подготовки вместе с женой Жозефиной Павловной, родом из Австрии, Арнольд выезжает на работу за границу.

Становление Дейча как разведчика-нелегала происходило во Франции. Политическая обстановка в стране была достаточно слож-

ной, и требовалось время, чтобы в ней разобраться. К тому же необходимо было освоить нравы и особенности поведения французов, но Дейч адаптировался к новой обстановке довольно быстро. Вначале он исполнял функции курьера, связываясь с нужными людьми, заводя контакты с теми, кто мог бы стать полезным на случай войны (предположим, радистом, когда невозможно использовать обычные каналы связи разведывательных групп с Центром).

Неоднократно Дейч выезжал из Парижа в Вену с теми же целями.

В ходе работы выявилась редкая черта молодого разведчика — умение отбирать нужных людей и терпеливо готовить их к работе в разведке. К тому же Дейчу были присущи высочайшая ответственность за порученное дело, аккуратность, тщательность и щепетильность в работе с коллегами. Не один год постоянно вел он работу по профессиональному воспитанию своих помощников, развивая у них нужные качества.

Некоторые из привлеченных Дейчем к сотрудничеству с советской разведкой людей во Франции и Австрии выехали в Великобританию.

Работа в Англии была осложнена тем, что дипломатические отношения, прерванные в 1927 году в результате ряда грубых провокаций английских властей и спецслужб против советских учреждений в Лондоне, только-только восстановились. За сотрудниками советских учреждений велась интенсивная слежка, прослушивались телефоны, контролировалась почтовая корреспонденция, брались на учет деловые и личные связи, британские спецслужбы активно внедряли в их окружение своих агентов.

В таких условиях вести разведку с «легальных» позиций было трудно и опасно, так как любой провал мог быть использован для компрометации сотрудников советских учреждений и послужить поводом для раздувания очередного политического скандала. Именно поэтому в Москве было принято решение сосредоточить основные усилия на развертывании действенной нелегальной сети.

И вот в конце 1933 года в Лондоне появился двадцатидевятилетний Арнольд Дейч для «прохождения курса психологии» в британской высшей школе.

Резидент нелегальной резидентуры быстро почувствовал, что ему прислали дельного человека.

Работа нелегальной резидентуры значительно оживилась. Вслед за Дейчем из Австрии приехали три агента, с которыми он работал еще в Вене. Один из них — «Джон» — был англичанином. Он помог «Стреле», с которой дружил в Вене, устроиться в лондонском офисе. Молодая австрийка окончила курсы фотографии, стала прекрасным фотографом. Квартира «Стрелы» использовалась для обработки и фотографирования разведывательных материалов, «Джон» выполнял оперативные поручения. Оба были исключительно добросовестными людьми.

Третья помощница — «Эдит», — тоже австрийка по национальности, вышла замуж за врача-англичанина. Она получила британское подданство, а через связи мужа — доступ в высшее английское общество. Задача «Эдит» состояла в изучении людей, работавших в интересовавших советскую разведку учреждениях. Действовала она активно и смело. Именно «Эдит» познакомила Дейча с Филби, первым разведчиком из будущей «кембриджской пятерки».

Арнольд Дейч сделал ставку на приобретение перспективной агентуры, которая впоследствии сможет влиять на внешнюю политику страны. Он начал присматриваться к студентам университетов и колледжей, где работали и учились выходцы из высшего общества Великобритании. Там, считал он, легче подыскать вероятных кандидатов и после установления с ними сотрудничества добиться их продвижения на нужные должности.

За относительно короткий срок Дейч подобрал себе группу надежных помощников, вхожих в учебные заведения, готовящие кадры для высших эшелонов английской администрации. Дейч и его доверенные лица сосредоточили внимание на Кембридже, Оксфорде, Лондонском университете, школах подготовки технического персонала Министерства иностранных дел.

О том, насколько внимательным и терпеливым был Дейч со своими юными подопечными, свидетельствовал Ким Филби. В течение длительного времени Дейч практически не давал ему заданий. «Он проверял прочность принятого мной решения, — говорил Филби. — Я приходил на встречи, как правило, с пустыми руками, но ответом было терпеливое и благосклонное отношение». «Когда наступила пора профессиональной подготовки, Дейч провел скрупулезную работу по освоению правил конспирации, основанную на продуманном сочетании теории и примеров из практики, частично из собственного опыта. Должен признаться, — писал Филби, — что порой мне казалось нудным повторение. Однажды я заявил:

— Этот вопрос мы отрабатывали десять раз. Нужно ли повторять снова и снова?

— Что? — вскричал он. — Только 10 раз! Вам придется выслушать это 100 раз, прежде чем покончим с этим вопросом.

Я глубоко благодарен ему за такую настойчивость. Когда я начал работать по-настоящему в нацистской Германии и фашистской Испании, я был буквально одержим идеями безопасности и конспирации. В значительной мере именно поэтому мне удалось выжить».

Окончив два университета, зная в совершенстве многие языки и обладая склонностями исследователя, Дейч принес в разведывательную деятельность новые идеи. Особое внимание он уделял применению знаний по индивидуальной и социальной психологии. Нестандартный подход позволил ему приобрести значительное число ценных источников. Трудно найти другого разведчика, который сумел бы за относительно небольшой срок — 5 лет пребывания за границей — выполнить такой огромный объем оперативной работы и с таким высоким качеством.

В 1935 году за достигнутые результаты Дейч был представлен к награждению личным боевым оружием. В представлении указывалось, что он, находясь на нелегальной работе за границей с 1932 года, «проявил себя на различных участках подполья как исключительно боевой и преданный работник… Товарищи, работавшие вместе с ним, отмечают его исключительные заслуги в организации нелегальной резидентуры, приобретении источников и работы с ними, исключительную инициативность по организации техники».

Когда на короткое время встал вопрос о переводе Дейча по соображениям безопасности в другую страну, резидент, не желая терять ценного сотрудника, написал в Центр: «1. Вы должны быть в своем решении относительно Стефана (псевдоним Дейча — Стефан Ланг. — Ред.) чрезвычайно осторожны: он имеет настоящую книжку (имеется в виду паспорт. — Ред.), и его происхождение ничего общего с нашей страной не имеет.

2. Он здесь прекрасно легализовался.

3. Он передвигается за границей лучше, чем я и мой заместитель, и вызывает меньше подозрений в обществе, чем мы все. Кроме оперативной работы, которую выполняет, он еще блестяще разбирается в технических вопросах. Учтите и такую «мелочь», как написание писем на родном для него немецком языке, чего никто, кроме него, сделать не может».

В 1937 году Дейч был вынужден выехать из Англии и временно прекратить работу со своими помощниками и источниками. Он написал руководству разведки письмо, в котором изложил свои соображения относительно дальнейшей судьбы этих людей. Письмо являет собой образец чуткой заботы и понимания психологии агентов. Приведем несколько выдержек: «Поехав в Лондон, я получил от Вас приказ законсервировать всех людей на три месяца, выдал всем жалованье до 1 февраля и договорился, что к этому времени к ним кто-нибудь приедет. Теперь уже конец февраля, а, насколько мне известно, встречались только с двумя. По различным причинам я считаю очень важным возобновить если не личный, то письменный контакт с нашими товарищами. Все наши люди — молодые и особенного опыта в нашей работе не имеют. Для них обещание со стороны наших работников является чем-то надежным, в чем можно быть абсолютно уверенным. Многие из них рассчитывают на наши деньги, так как они должны на них жить… Не получая от нас никаких известий, они могут испытывать разочарование. Все они работают прежде всего из-за убеждений и с энтузиазмом, и у них легко может возникнуть мысль, что мы от них отказались… Я еще раз хотел указать на особый состав нашего аппарата. Все они верят нам. Они уверены, что мы всегда на месте, что мы ничего не боимся, никогда не оставим никого на произвол судьбы, мы прежде всего аккуратны, точны и надежны. И успех нашей работы отчасти основывался до сего времени на том, что мы никогда их не разочаровывали. И именно теперь очень важно в психологическом отношении, чтобы мы послали им о себе весточку, даже и в том случае, если мы и не начнем с ними тотчас же работать».

В письме упоминаются семь человек, о которых прежде всего необходимо было позаботиться. Причем в каждом случае он дает конкретные рекомендации, на что в первую очередь необходимо обратить внимание.

Дейч внес большой вклад в совершенствование оперативной техники. Используя знания в физике и химии, он активно способствовал внедрению в практику разведывательной деятельности новых по тем временам технических средств, позволивших существенно повысить ее эффективность. Он разработал несколько рецептов средств тайнописи, которые применялись при поддержании связи с Центром и внутри резидентуры. Некоторые из ник оказались очень стойкими и успешно использовались на наиболее опасных линиях связи.

Дейч предложил использовать инфракрасные лучи в приборах ночного видения, в фотографии, при съемках в ночное время и с воздуха в облачные дни и др.

В то время наша разведка почти не использовала радио, шли лишь первые поиски путей по освоению методов поддержания дальней радиосвязи. Рекомендации Дейча в этом вопросе находили положительный отклик в Центре и реально учитывались при разработке новых радиотехнических средств.

Во время учебы в Лондонском университете Дейчем были официально зарегистрированы шесть патентов на изобретения. Предвосхищая будущее, он разработал конструкцию кинотренажера для летчиков, танкистов, моряков и артиллеристов. Тренажер отличался дешевизной и удобством. Описание этого изобретения, как и других, было направлено в Москву.

В ноябре 1937 года срок действия разрешения Дейча на пребывание в стране истек. Предполагалось, что он выедет за границу и там займется оформлением деловой визы для новой поездки в Англию. Однако от этого плана пришлось отказаться. Контрразведка заинтересовалась личностью Дейча, и по соображениям безопасности он был отозван в Москву.

Возвратившись в СССР, супруги Дейч получили советское гражданство и паспорта на имя Ланг Стефана Григорьевича и Жозефины Павловны. Сделано это было по желанию самих заявителей. Оставаясь в кадрах внешней разведки, Дейч был рекомендован в Институт мирового хозяйства Академии наук на должность старшего научного сотрудника, где работал до июня 1941 года.

С началом Великой Отечественной войны Дейч начал активно готовиться к выезду на работу за границу в качестве нелегального резидента. На этот раз ему предстоял путь за океан, в одну из латиноамериканских стран, которая использовалась Гитлером как важный источник сырья для немецкой военной промышленности. Дейч должен был там осесть, принять на связь ценную агентуру и организовать получение информации по германским поставкам. Перебраться в Латинскую Америку было решено через страны Южной или Юго-Восточной Азии. Однако не успел разведчик добраться до Тегерана, как началась война между Японией и США. Намеченный путь в страну назначения был закрыт.

Выработка нового плана затянулась, и деятельный Дейч, который считал возникшую задержку непозволительной тратой времени, направил начальнику разведки Фитину письмо с личной просьбой: «Обращаюсь к Вам как к начальнику и товарищу. Вот уже 8 месяцев я нахожусь в пути, но от цели мы так же далеки, как и в самом начале. Сейчас нам предстоят вновь неопределенность, выжидание. Этого я больше не могу совместить со своей совестью. Условия в странах назначения с момента отъезда из Москвы изменились. Поставленные тогда задания, насколько я понимаю, сейчас частично нереальны. Даже в самом лучшем случае потребуется 3–4 месяца, чтобы добраться до места…

Цель этого письма — изложить свои соображения и просить Вас как начальника и товарища помочь мне сейчас перейти на полезную работу и нагнать потерянное время.

Разрешите мне вернуться в СССР и пойти на фронт для выполнения непосредственной для войны работы. Если я нужен, пошлите меня на подпольную работу, куда хотите, чтобы у меня было сознание, что я делаю что-нибудь непосредственно для войны, для победы против фашистов».

Руководство разведки быстро отреагировало на обращение Дейча. Он вернулся в Москву, где был составлен новый маршрут переброски разведчика в Латинскую Америку.

В конце октября 1942 года Дейч и его помощник на пароходе «Эльна-2» отбыли из Архангельска в США. Однако в последний момент в связи с изменением маршрута капитан «Эльны» пересадил Дейча и его коллегу на транспорт «Донбасс», который следовал в Соединенные Штаты через Исландию.

Как часто бывает на войне, случайная смена судна и маршрута сыграла роковую роль в судьбе замечательного разведчика.

В конце 1942 года большой транспортный пароход «Донбасс» медленно покачивался на холодных волнах Норвежского моря. Небо, покрытое свинцовыми тучами, сливалось с водой такого же цвета.

Неожиданно из-за туч вынырнули немецкие бомбардировщики. Спикировав, они обрушили свой смертоносный груз на «Донбасс».

Это был уже второй налет на судно за последние сутки. Пронзительный вой пикирующих «юнкерсов» на несколько секунд смешался с разрывами бомб, треском палубных надстроек — и все внезапно стихло. Самолеты скрылись за облаками так же неожиданно, как и появились.

По данным Главного штаба ВМФ, часть команды разломившегося и затонувшего «Донбасса» спаслась и была подобрана в море немцами. Но среди спасенных Арнольда Дейча и его боевого товарища не было.

Впоследствии капитан «Донбасса», освобожденный из немецкого плена, рассказал, что взрывом Дейча отбросило в носовую часть корабля. Он попытался встать, но не смог: были перебиты ноги. Вместе с остатком корабля беспомощный разведчик быстро исчез в пучине.

Так закончилась короткая, но героическая жизнь Арнольда Дейча. Созданная им группа помощников и информационных источников в Англии много сделала для обеспечения безопасности нашей Родины и победы над фашистской Германией, хотя ему самому не суждено было дожить до нее.

2. Ким Филби делает выбор

Ким Филби стал легендарной личностью. Его имя прочно вошло в историю XX столетия как «суперагента» советской внешней разведки, сыгравшего исключительную роль в борьбе разведок великих держав в критические моменты истории — и в предвоенные годы, когда решался вопрос, быть или не быть новой мировой бойне, и в годы войны, когда усилия всех прогрессивных и демократических сил мира были сконцентрированы на борьбе с фашизмом, и наконец, в годы холодной войны, когда мир снова оказался перед угрозой еще более страшной, ядерной, катастрофы.

Обычно имена разведчиков, особенно выдающихся, на долгие годы остаются тайной, похороненной в архивах секретных служб. С Кимом Филби вышло иначе. В том, что о нем стало широко известно в мире, разведчику повезло и не повезло одновременно. Повезло — потому, что его имя не осталось в пыли архивных папок, он стал мировой известностью, что дало ему возможность продолжить свою активную деятельность и начать новую страницу в борьбе за дело, которому он посвятил свою жизнь. Не повезло — потому, что мировая известность пришла к нему в результате невольной расшифровки его принадлежности к советской разведке. Слишком много факторов незримо связаны цепью взаимозависимости, и далеко не всегда все можно предвидеть и учесть, подчинить события своей воле. Филби вынужденно поставил себя под удар, спасая от неминуемого ареста своих друзей, агентов советской разведки Маклина и Берджесса. И имя разведчика зазвучало на весь мир. Сам факт существования в руководящих сферах Интеллидженс сервис советского агента поднимал престиж советской разведки и действовал удручающе на ее противников. За девять лет работы в английской разведке Филби прошел все служебные ступени. В 1949 году он был назначен на должность офицера связи с Центральным разведывательным управлением (ЦРУ) и Федеральным бюро расследований (ФБР) США, внедрившись та-ким образом в самый центр подрывной деятельности западных разведок против Советского Союза. Филби даже рассматривался в качестве кандидата на должность начальника британской разведки.

Когда в 1978 году были обнародованы сведения об истинной роли Филби, хорошо знавший его бывший сотрудник ЦРУ Майлз Коуплэнд заявил: «Это привело к тому, что все чрезвычайно обширные усилия западных разведок в период с 1944 по 1951 год были безрезультатными. Было бы лучше, если бы мы вообще ничего не делали»[6].

Ким Филби (полное настоящее имя Гарольд Адриан Рассел Филби, прозвище «Ким» родители дали своему сыну в честь героя одного из романов Киплинга) — продолжатель одного из старинных родов Англии. Его дед по отцу, Монти Филби, в конце прошлого века владел кофейной плантацией на Цейлоне, а его жена, бабушка Кима Филби, Квинти Дункан, происходила из известной в Англии семьи потомственных военных. Один из представителей этой семьи — маршал Монтгомери. Таким образом, Ким Филби был отдаленным родственником знаменитого британского полководца. Отец Кима, Сент-Джон Филби, долгое время работал в английской колониальной администрации в Индии, а затем увлекся востоковедением и стал известным и уважаемым в Англии арабистом. За свои научные труды он был награжден медалями Королевского картографического и Королевского азиатского обществ. Будучи оригинальным человеком, он принял мусульманское вероисповедание, взял саудовскую девушку из числа рабынь в качестве второй жены, подолгу жил среди бедуинских племен, был советником короля Ибн Сауда. Но Ким воспитывался в духе классических британских традиций и получил наиболее престижное в Англии образование.

Когда речь идет о Киме Филби как об агенте советской разведки, невольно напрашивается вопрос: как человек такого круга и воспитания мог принять решение связать свою судьбу с советской разведкой? В небольшом очерке о первых шагах Филби в разведке, основанном на архивных материалах и рассказах самого Филби, мы и постараемся ответить на этот вопрос.

Начало 30-х годов. Англия. Кембридж. Молодые люди, поступившие на учебу в это привилегированное учебное заведение, с жаром обсуждают события политической жизни. Капиталистический мир только что пережил экономический кризис невиданных доселе масштабов со всеми его ужасающими последствиями: безработицей, нуждой, отчаянием, крушением надежд на лучшее будущее. Почему разразился кризис? Что, капитализм как система исчерпал себя? — задавали себе вопросы многие молодые люди.

А на востоке Европы государство с новым общественным строем претендовало на создание общества социальной справедливости. Его экономические и политические успехи были бесспорны. Коммунисты проповедовали идеи, которым нельзя было отказать в притягательности.

В Германии к власти пришли фашисты с их стремлением завоевать для «высшей арийской расы» «жизненное пространство». Идеология и практика фашизма отталкивали честных людей мира. Ведущие же капиталистические страны вместо того, чтобы обуздать фашизм, заигрывали с ним, стремясь использовать фашистскую Германию для сокрушения Советского Союза.

Атмосфера приподнятости, гражданского долга и личной ответственности, причастности к происходящим в мире событиям не могла не повлиять на молодого Филби. Он решил посвятить свою жизнь делу борьбы за социалистические идеалы. Много позже он сам скажет об этом гак: «Я принял решение работать в какой-нибудь форме на коммунистическое движение в мою последнюю неделю в Кембридже. Процесс моего прихода к этому решению продолжался около двух лет. Отчасти это был рациональный подход, отчасти эмоциональный. Он включал в себя изучение марксизма и, конечно, изучение «великой депрессии» и подъема фашистского движения. Конечно, у меня были и сомнения, и надежды, и критика самого себя, но мое самообразование и влияние внешних факторов, событий в мире привели меня к этому решению. Я уже не видел способов обойти этот вопрос: либо я должен принять это решение, либо я вообще должен бросить политику. И однажды вечером я сидел в своей комнате в Кембридже, сидел в кресле и принял решение. Это решение было принято на всю жизнь. В то время это решение было известно только мне. Я сказал это самому себе».

Однако Ким Филби не спешил стать официальным членом коммунистической партии. Что-то удерживало его от этого. Возможно, рутина повседневной партийной работы — митинги, распространение газет и тому подобное. Не для этого готовил себя Филби. Юноша искал более эффективный путь участия в антифашистской борьбе. Он хотел проверить себя на боевой, опасной работе, убедиться в своих возможностях и готовности идти на жертвы. Филби решил уехать в Австрию, помогать там антифашистам. Австрия 1933 года была тем местом в Европе, где шла реальная борьба с фашизмом. Страна находилась на грани фашистского переворота. Обстановка усугублялась тем, что в Австрию хлынул поток беженцев из гитлеровской Германии Прогрессивные партии и организации оказывали им помощь, организовывали их нелегальную переброску в «безопасные» страны Европы. Для этого нужны были деньги, документы, а главное — люди, которые бы занимались этой связанной с риском работой. В Париже действовал Комитет помощи беженцам от фашизма.

Перед Филби встал вопрос, как связаться с австрийскими коммунистами. За советом он обратился к лектору, позднее профессору экономики Кембриджского университета Морису Доббу, который был членом Коммунистической партии Великобритании. Добб сказал: «Я наблюдаю за вами уже несколько лет и вижу ваше движение в этом направлении. Я очень рад, что вы приняли это решение».

После этого он дал Филби рекомендательное письмо к руководителю Комитета помощи беженцам.

И вот Филби в Вене. По рекомендации друзей он поселился в очень уютной комнате в квартире родителей Литци Фридман — активистки Австрийской компартии. Вскоре отношения между двумя молодыми людьми, которых связывали общность интересов и участие в рискованном деле, стали близкими.

В венской организации МОПР (Международная организация помощи революционерам) Филби пришлось выполнять множество обязанностей. Он был и казначеем ячейки, и составителем листовок, и сборщиком пожертвований. Но его главной работой было поддержание связей с коммунистами, нелегально жившими в Австрии, Венгрии и Чехословакии. Английский паспорт давал ему возможность путешествовать практически беспрепятственно.

«Обычно я брал с собой большой конверт, в котором было достаточно много бумаг, и часто кроме этого я брал еще с собой посылку, завернутую в коричневую бумагу. Что там было внутри, я понятия не имел. Могли быть деньги, могли быть инструкции, могли быть частные письма от мужа к жене. Я брал все это на полном доверии. Но если бы меня арестовали или задали вопрос, что находится в конвертах и в посылке, — вспоминает Ким Филби, — то я просто бы ответил, что кто-то из моих друзей попросил меня провезти это, а что там внутри, я не знаю. Может быть, мне задали бы вопрос: а кому вы все это везете? На это я был готов ответить: у меня есть адрес в бумажнике. Вынул бы бумажник, стал бы искать адрес и, естественно, сказал бы, что, о Боже, я забыл его в Вене. Конечно, это не самая убедительная история, но вы не всегда можете рассказывать только убедительные истории. Конспирация в то время была на любительском, очень примитивном уровне».

Столь же незамысловатым был и пароль для встреч в Праге или Будапеште — ветка мимозы. Несмотря на всю незащищенность этой курьерской деятельности, Филби утверждал, что не помнит ни одного случая, когда бы он почувствовал опасность этих поездок.

В начале 1934 года Филби полагал, что все идет к скорому захвату власти в Австрии нацистами. И хотя он с его английским, «почти дипломатическим» по престижности, паспортом мог чувствовать себя в безопасности, Филби понимал, что Литци Фридман расправы не миновать. Член компартии, наполовину еврейка, отсидевшая к тому же в тюрьме за политическую деятельность, она могла стать одной из первых жертв грядущего террора. «Если бы пришли нацисты, конечно, с ней бы покончили, — говорит Филби. — Поэтому я решил жениться на ней, дать ей английский паспорт, вернуться в Англию и продолжать партийную работу оттуда, из Англии».

Это и произошло в апреле 1934 года. Работа в Австрии, угроза фашизма, увиденная там собственными глазами, прочувствованная сердцем и понятая умом, оказали сильнейшее воздействие на окончательное формирование у Кима Филби коммунистических убеждений. Первым его шагом по приезде в Лондон было обращение в штаб-квартиру Коммунистической партии Великобритании с просьбой о приеме в ее ряды.

— Где вы были? — спросили его там. — Кто вы такой?

— Я был в Австрии, принимал участие в восстании.

— Ну, эго мы должны проверить. Партия там находится на нелегальном положении, поэтому сделать это нелегко. Приходите недель через шесть.

Эти шесть недель были, пожалуй, поворотным временем в судьбе Кима Филби. Он так никогда и не стал членом компартии, оставаясь коммунистом всю жизнь. Его последней «коммунистической акцией» было участие в первомайской демонстрации 1934 года.

Ким Филби не знал, что советская внешняя разведка давно уже обратила на него внимание. Еще когда он учился в Кембридже, его заметили как способного и честного юношу, который задумался над своим местом в жизни в борьбе за лучшую долю человечества. Знала советская разведка и о пребывании Филби в Австрии, его участии в антифашистской работе, о его желании примкнуть к английским коммунистам. Но ведь есть и другой путь борьбы — подпольная работа, путь опасный, но благородный. Разведка решила предложить его Киму Филби.

Филби рассказывает: «К счастью, еще до того, как закончился этот шестинедельный период, меня нашла одна моя знакомая по Австрии и спросила, не хотел ли бы я встретиться с одним очень важным человеком, который может меня заинтересовать. (Эта знакомая Филби носила имя Эдит Тюдор Харт. — Лет.)

— Конечно, — ответил я, не колеблясь.

И через два или три дня мы отправились с ней в длительное путешествие по городу, беря такси, спускаясь в метро, идя пешком, неожиданно останавливая такси и пересаживаясь в другое.

— Ким, я вас очень прошу, не спешите, потому что мне нужно запомнить как можно больше деталей.

— Я понимаю, я не буду спешить.

Одним словом, это было очень сложное путешествие, длившееся несколько часов. И закончилось оно в середине дня в Риджентс-парке в Лондоне. Там мы увидели человека, который сидел на скамейке. Моя знакомая подвела меня к нему и сказала: «Вот тот человек, о котором мы с вами говорили».

— Здравствуйте, — сказал я.

Человек на скамейке пожал мне руку. Я увидел, как моя знакомая из Австрии быстро уходит от нас. Больше я ее никогда не видел. А я остался с этим человеком. Он начал расспрашивать меня о моих взглядах, о моей деятельности. Большей частью мы говорили по-немецки. После долгой беседы он сказал мне:

— Я знаю, что вы хотите вступить в коммунистическую партию. Вы станете одним из многих тысяч коммунистов. Вы будете иметь прямую связь с рабочим классом. Прямую связь. Однако вы по образованию, по внешности и по происхождению — буржуа. И впереди у вас могла бы быть буржуазная карьера. А нам нужны люди, которые могут войти именно в буржуазию. От нас войти.

Я не задавал ему каких-либо конкретных вопросов о нем самом. И, честно говоря, я даже не знал тогда, откуда он, кого он представляет — Советский Союз или Коминтерн. Но смысл этого разговора заключался в том, что он предлагал мне очень интересное будущее, очень интересное занятие и перспективы, с тем чтобы я, находясь на интересных должностях, давал ту информацию, какую обычно коммунисты получить не могут.

— Другими словами, вы просто вежливо спрашиваете меня, не соглашусь ли я быть агентом глубокого проникновения?

— Именно это я и хочу вам предложить.

Мне все это чрезвычайно понравилось. Мое будущее выглядело теперь романтически. И хотя потом я понял, что деятельность моя не всегда могла быть определена словом «романтическая», а была эта деятельность трудной, будничной, иногда очень тяжелой, но тогда я не знал этого. Да если бы и знал, может быть, все равно дал бы тот же самый ответ.

— Я согласен, — сказал я.

Мы условились встретиться с ним через две недели».

Эта беседа в Риджентс-парке состоялась в начале июня 1934 года. Человеком на скамейке был советский разведчик-нелегал Арнольд Дейч, он же Отто. Филби с этого времени в оперативной переписке стал именоваться «Зенхен», что в переводе с немецкого на русский означает «Сынок».

Итак, в июне 1934 года Ким Филби начал свою работу в советской разведке. Первое, что попросил его сделать Дейч, это прекратить все контакты с коммунистами, с людьми, даже просто сочувствовавшими коммунистам, чтобы выглядеть безупречным в глазах английского истеблишмента. Жена Филби Литци, которая знала о его связи с советской разведкой, должна была сделать то же самое. Нужно было также избавиться от левой литературы в домашней библиотеке. Второе, что предстояло сделать Филби, — это внимательно присмотреться к своим друзьям и знакомым, в том числе по Кембриджу, с точки зрения их пригодности для работы в разведке. И наконец, третье — определить свою карьеру, опять же с точки зрения решения разведывательных задач.

В июле 1934 года перед нелегальной разведывательной группой в Лондоне Центром была поставлена долговременная задача проникновения в британскую разведку — Интеллидженс сервис — и получения информации о ее намерениях и конкретных действиях в отношении Советского Союза. В какой мере Ким Филби, за плечами которого был один из самых престижных университетов не только Великобритании, но и мира, мог решить эту задачу? Дипломатическая карьера оказалась для него недоступной из-за отказа университетского преподавателя экономики Робертсона, старого друга отца, рекомендовать «радикального социалиста», каким он считал Кима, на работу в Фо-рин офис. Его друзья сами только лишь начинали свой жизненный путь и ничем помочь ему не могли. Отец, которого в прессе того времени сравнивали со знаменитым разведчиком Лоуренсом Аравийским, почти ничем не помогал сыну в его карьере и был счастлив, когда тот избрал профессию журналиста и стал редактором малозначительного журнала «Ревью оф ревьюз». Казалось бы, пути для проникновения в разведку нет.

Иначе думал резидент-нелегал А.М. Орлов — очень опытный, изобретательный и темпераментный разведчик, с которым Филби стал работать в конце 1934 года. Именно журналистика открыла Филби путь в английскую разведку. Ким мог встречаться и беседовать с самыми различными людьми. Кое-что рассказывал ему отец. В 1935 году от Филби стала поступать иногда более, иногда менее ценная политическая информация. В июне 1935 года Филби сообщил о закрытом заседании Центрально-Азиатского общества, где его отец делал доклад об Англо-Персидской нефтяной компании, информацию о короле Ибн Сауде и английской политике в отношении Саудовской Аравии.

Особый интерес для Центра представили полученная им копия ответа саудовского посла Министерству иностранных дел Великобритании с согласием на строительство англичанами на Ближнем Востоке военно-воздушной базы, а также обзор деятельности Военного министерства и его разведки с характеристиками на некоторых ее сотрудников.

Последняя информация была получена от университетского приятеля Кима Филби Тома Уайли, который занимал должность секретаря постоянного помощника военного министра. В июне 1935 года Орлов писал в Центр:

«К числу новых агентурных наметок относится имеющийся у «Зенхен» подход к его университетскому товарищу, некоему Уайли, работавшему в последние годы на неинтересной для нас должности и назначенному месяца три тому назад секретарем постоянного помощника военного министра Криди… Уайли — способный и образованный малый… Я дал «Зенхен» задание ничего не предпринимать по существу, возобновив только дружбу с ним». Эта дружба дала возможность Филби длительное время получать от Уайли ценную информацию.

А.М. Орлов нашел путь, как можно использовать журнал, где работал Филби, в интересах разведывательной работы резидентуры. В расчете выйти на секретарей интересовавших советскую разведку английских учреждений он дал через «Зенхен» объявление в газету о том, что требуется машинистка-стенографистка, способная работать по линии экономико-политической литературы. «Среди моря предложен ий, изъятых нами из почтового ящика, — писал Орлов в Центр, — наиболее подходящей оказалась стенотипистка центрального секретариата морского министерства. Чтобы познакомиться с ней поближе, «Зенхен» взял ее на вечернюю работу в свою редакцию (2 раза в неделю). Теперь перед нами задача подыскать ей «любовника». Сами понимаете, что исход такого дела всегда чрезвычайно загадочен». В архиве сохранилась резолюция Центра на письме: «Использование «Зенхена» для вербовки категорически запретить». Центр понимал перспективность Филби. Его ждали большие дела. Изучение секретарши морского министерства было поручено сотруднику резидентуры.

И все же главная задача, поставленная Центром перед лондонской группой, — проникновение в британскую разведку — была далека от решения.

Вскоре, однако, открылись новые возможности для использования Филби.

Том Уайли познакомил его со своим другом Тэлботом, который уже несколько лет редактировал журнал под названием «Англо-русская торговая газета». Это издание было органом ассоциации тех английских финансистов и бизнесменов, которые имели деловые интересы в дореволюционной России и хотели бы получить кое-что назад. Их давление на парламент в этом направлении успеха не имело, с возрастом они отходили от активных дел, журнал постоянно терял денежную поддержку и тихо умирал. Тэлбот, встретив как-то Филби, сказал ему:

— Слушай, поскольку мой журнал умирает, что если мне начать новый, такого же рода, но на англо-германской основе, для активизации англо-германской торговли?

Филби эта мысль показалась весьма интересной, и они обсудили ее.

— Я уже в возрасте, — сказал Тэлбот. — Я слишком стар, чтобы начинать еще один журнал. Мне нужен молодой редактор. Почему молодой — чтобы он не запросил слишком много денег.

Нетрудно догадаться, что он имел в виду своего собеседника. Была названа сумма, которая устраивала Филби, и он сказал: «О’кей». «Мне кажется, — говорит Ким, — что вот это мое согласие и было началом моей действительной работы для Советского Союза». К тому времени А.М. Орлов уехал и работой Филби снова руководил Отто.

Как редактор нового журнала Филби вступил в Англо-германское содружество — организацию, которая существовала в то время для улучшения отношений между Англией и нацистской Германией. У него появились знакомые в немецком посольстве, а через них и доступ туда. Он начал получать малодоступные сведения о неофициальных контактах между Англией и Германией через финансистов, промышленников, специалистов по экспорту и импорту — всех тех, кто был заинтересован в сближении двух стран.

Филби стал часто ездить в Берлин — примерно раз в месяц на неделю. Будучи представлен Риббентропу, еще когда тот был послом в Лондоне, он продолжал встречаться с ним и его сотрудниками и в Германии. Завязались, естественно, и контакты с геббельсовским Министерством пропаганды.

Весьма продуктивная и полезная в разведывательном отношении, эта работа была особенно тяжела для Кима Филби психологически. Он оказался среди тех, кого ненавидел и из-за ненависти к которым, собственно, принял решение сотрудничать с советской разведкой.

Горьким воспоминанием отзывался у Филби визит к одному старому знакомому. Увидев его, тот спросил: «Скажи, пожалуйста, а когда ты был в Австрии, ты уже работал полицейским осведомителем против нас?»

Однако дело разведки, которому посвятил себя Филби, стало для него делом жизни. Он был готов идти на такие жертвы. Отто постоянно напоминал ему, что его задачей является вылепить из себя не образ нациста, а образ независимо мыслящего англичанина, который воспринимает гитлеровскую Германию как фактор европейской жизни середины 30-х годов и пытается извлечь из этого экономические и культурные выгоды для своей страны.

Можно только поражаться интуитивному, а может быть, и осознанному чувству меры Арнольда Дейча, так же как и его дальновидности и прозорливости. Как бы сумев заглянуть в будущее, он предполагал, что Англия будет воевать с Германией. И тогда, если переусердствовать в подаче Филби как пронацистски настроенного журналиста, ему не миновать тюремного заключения в период Второй мировой войны. Именно так и случилось с Кэрролом, редактором нацистского листка, который заменил в конце 1936 года журнал, издававшийся Филби.

На следующей же встрече с Отто Филби рассказал ему об этом разговоре с контактом в Министерстве пропаганды, который сообщил ему о прекращении финансирования журнала. Тот, к его удивлению, ничуть не огорчился и сказал:

— Ну и черт с ними. Это как раз вовремя, потому что ты едешь в Испанию.

— Куда? — переспросил обрадованный Филби. Он с детства очень интересовался Испанией. Но в 1936 году там уже шла война. — Куда я еду? В Мадрид, в Барселону, в Валенсию? — Филби назвал районы, занятые республиканцами.

— О нет, ты едешь на другую сторону. На какой еще стороне может находиться Ким Филби, английский журналист и «искренний друг нацистской Германии»?

В этот период работы советской разведки с Филби в составе лондонской нелегальной резидентуры появился новый резидент, который сменил выехавшего в конце 1935 года в другую страну Орлова. Это был Теодор Малли, проходящий по делам внешней разведки под псевдонимом Манн. Но Филби и его друзья по кембриджской группе знали его как Тео. С апреля 1936 года он как резидент стал руководить работой А. Дейча, совместно с ним разрабатывал и планировал операции по наиболее эффективному использованию возможностей Филби и его продвижению в британские спецслужбы. Малли лично провел несколько встреч с Филби в Лондоне и Берлине, куда он для этого специально выезжал. На этих встречах наряду с прочими обсуждался и вопрос о поездке Филби в Испанию.

Теодор Малли был далеко не ординарной личностью. Венгр по национальности, католический священник, он служил в годы Первой мировой войны капелланом в австро-венгерской армии, на Карпатском фронте попал в плен к русским и до 1917 года находился в лагерях для военнопленных. Революция освободила его. К этому времени Теодор Малли многое переосмыслил. Ужасы развязанной империалистическими державами кровавой войны поколебали его прежнюю веру. Он решил, что для борьбы за общечеловеческие идеалы нужно идти другим путем. Он участвовал в Гражданской войне в рядах Красной Армии, а затем был приглашен Ф.Э. Дзержинским для работы в ЧК. Хорошее образование и интеллигентность, умение находить пути к сердцам людей и устанавливать с ними доверительные отношения, знание нескольких иностранных языков и западного образа жизни — все это помогло Малли стать превосходным разведчиком-нелегалом. Он успешно работал с нелегальных позиций в Австрии, Германии, Франции, Англии, приобретя для советской внешней разведки немало ценнейших источников информации. Он посвятил свою жизнь борьбе с надвигающейся угрозой фашизма, понимая, что она неминуемо ведет к новой мировой войне.

Однако судьба этого замечательного человека оказалась трагической. В июне 1937 года он был отозван в Москву и репрессирован. Впоследствии Теодора Малли полностью реабилитировали. Его имя навечно останется в памяти российских разведчиков. Фотография Теодора Малли занимает почетное место в Кабинете истории внешней разведки.

Поездка Кима Филби в воюющую Испанию была задумана не только и не столько с целью сбора информации о положении дел у франкистов. Она была в большей степени продолжением реализации плана советской разведки по расширению разведывательных возможностей Филби и созданию предпосылок для последующего внедрения его в английскую разведку. Перед Кимом была поставлена задача создать себе репутацию смелого, яркого журналиста, способного привлечь внимание английской разведки. Лучшего места, чем Испания, наиболее «горячая» в то время точка планеты, для этой цели не было.

Филби ехал в Испанию как независимый журналист, то есть за свои деньги, надеясь компенсировать расходы публикацией в Англии статей, которые он будет посылать с фронтов Гражданской войны. В действительности же, конечно, его поездка полностью финансировалась советской разведкой. Но чтобы «легендировать» эти средства, Филби пришлось продать часть своих книг.

Перед отъездом он получил адрес в Париже, на который должен был направлять почтой свои донесения, и несложный код для их зашифровки, исполненный на листочке тонкой, но очень прочной бумаги. Этот листочек в случае необходимости можно было смять и проглотить.

Путь в Испанию лежал через Португалию. В Лиссабоне Филби получил франкистскую визу не в посольстве, которого у мятежников тогда еще не было, а в так называемом «агентстве» Франко. В конце января он прибыл в Севилью, откуда и начал действовать. Приблизительно через две недели Филби начал отправлять свои письма на парижский адрес и старался писать каждую неделю. Военные действия, которые он мог наблюдать непосредственно как журналист, велись активно. Он мог видеть собственными глазами временные аэродромы, которые только строились, наблюдать перемещения войск и не только по петлицам и погонам определять, что это за войска. Кроме того, у него установились некоторые контакты с испанцами. Они любили поговорить и подчас так хвастались, что Филби даже не нужно было задавать вопросов.

В марте 1937 года произошел тот самый эпизод с кодом, который подробно описан в книге Филби «Моя тайная война». После того как при чрезвычайных обстоятельствах Ким вынужден был проглотить листочек с кодом, ему пришлось писать письмо в Париж с просьбой выслать новый. «Сложность состояла в том, — вспоминает Филби, — что у нас не было кодового слова для слова «код», поэтому я написал в письме, что потерял книжку, которую мне дали, и просил прислать новую».

Вскоре он действительно получил ответ от своего друга по Кембриджу Гая Берджесса, который назначил ему встречу в отеле «Рок» в Гибралтаре. Эта встреча состоялась и была наибольшим сюрпризом для Гая, так как он, по утверждению Филби, не знал до этого момента о его сотрудничестве с советской разведкой. Филби же прекрасно знал о работе Берджесса, поскольку сам рекомендовал его. Через некоторое время Берджесс «отплатил» Филби тем, что помог ему поступить на службу в Интеллидженс сервис.

В Гибралтаре Гай передал Киму новый код и деньги. Они вместе поужинали и весь вечер проговорили. Филби сообщил старому другу максимум информации о франкистах. На следующий день Гай уехал.

Вскоре и сам Филби вернулся в Лондон. Его первый трехмесячный испанский период закончился. На встрече с ним Отто начал Кима поддразнивать:

— Слушай, ты писал письма прекрасной женщине в Париже мадемуазель Дюпон. И как же тебе не стыдно было писать такие скучные письма?

— Попробуй написать интересное письмо, если в каждом пятом слове ты должен сообщать что-то серьезное, — отшутился Филби (таково было правило кода, которым он пользовался).

— Твоя информация, тем не менее, была очень важной, и Центр благодарит тебя за это, — сказал Отто. — Но теперь твое пребывание в Испании надо использовать уже на все 100 процентов. Тебе нужно двигаться в большую журналистику. Нам хотелось бы, чтобы ты снова поехал к Франко, но уже от какой-нибудь крупной газеты, чтобы иметь больше доступа ко всем вопросам. Для этого тебе надо опубликоваться в каком-нибудь солидном издании.

Филби написал статью о своих впечатлениях от Испании. Писал свободно, не связанный оковами франкистской цензуры. Потом пошел за советом к своему отцу. Тот сказал: «Надо начинать с самого верха. Пошли ее в “Таймс”».

Ким послал статью в «Таймс». Ему повезло. «Таймс» как раз лишилась своих двух корреспондентов во франкистской Испании. Один погиб в автомобильной катастрофе, другой не смог выдержать давления цензуры и подал в отставку.

И вскоре Киму позвонил его отец: «Я только что встретил в своем ютубе заместителя редактора «Таймс» Берингтона Вуда. Он сказал мне, что ты написал вполне приемлемую статью, и они будут рады напечатать ее. Более того, они были бы счастливы, если бы ты согласился поехать от них обратно в Испанию в качестве их постоянного корреспондента». «Я с удовольствием сделаю это», — ответил Ким.

АЛЬБЕР КАМЮ

РАЗМЫШЛЕНИЯ О ГИЛЬОТИНЕ

Незадолго до первой мировой войны некий убийца, чье преступление было на редкость зверским (он зарезал крестьянскую чету вместе с детьми), был приговорен к смертной казни в городе Алжире. Преступник был батраком, которого обуял какой-то кровавый бред; преступление отягчалось тем, что, расправившись со своими жертвами, он еще и ограбил их. Дело получило широкую огласку. Общее мнение сводилось к тому, что смерть под ножом гильотины — слишком мягкое наказание для такого чудовища. Так думал, как мне говорили, и мой отец, которому убийство детей казалось особенно гнусным. Отца я почти не помню, но точно знаю: он самолично хотел присутствовать при казни. Ему пришлось встать затемно, чтобы поспеть на место экзекуции на другой конец города вместе с огромной толпой. Но о том, что отец увидел в то утро, он не проронил ни слова — никому. Мать рассказывала: он с перекошенным лицом опрометью влетел в дом, бросился на кровать, тут же вскочил — и тут его вырвало. Ему открылась жуткая явь, таившаяся под личиной напыщенных формул приговора. Он не думал о зарезанных детях — перед глазами у него маячил дрожащий человек, которого сунули под нож и отрубили ему голову.

Надо полагать, что этот ритуал оказался слишком чудовищным и не превозмог возмущение простого и прямодушного человека: кара, которую он считал более чем заслуженной, в конце концов только вывернула его самого наизнанку. Когда высшее правосудие вызывает лишь тошноту у честного человека, которого оно призвано защищать, трудно поверить в то, что оно призвано поддерживать мир и порядок в стране. Становится очевидным, что оно не менее возмутительно, чем само преступление, и что это новое убийство, вовсе не изглаживает вызов, брошенный обществу, и только громоздит одну мерзость на другую. Это столь очевидно, что никто не решает напрямую говорить об этой церемонии. Чиновники и газетчики, которым волей-неволей приходится о ней распространяться, прибегают по этому случаю к своего рода ритуальному языку, сведенному к стереотипным формулам, словно они понимают, что в ней есть нечто одновременно вызывающее и постыдное. Вот так и получается, что за завтраком мы читаем где-нибудь в уголке газетного листа, что осужденный «отдал свой долг обществу», что он «искупил свою вину» или что «в пять утра правосудие свершилось». Чиновники упоминают об осужденном как о «заинтересованном лице», «подопечном» или обозначают его сокращением «ПВМН» — «приговоренный к высшей мере наказания». О самой же «высшей мере» пишут, если можно так выразиться, лишь вполголоса. В нашем цивилизованнейшем обществе о тяжелой болезни принято упоминать только обиняками. В буржуазных семьях полагалось говорить, что старшая дочь «слаба грудью» или что отца «беспокоит опухоль», ибо туберкулез и рак считались болезнями в известном смысле постыдными. Тем более это справедливо по отношению к смертной казни, поскольку все и каждый исхитрялись выражаться на сей счет только посредством эвфемизмов. По отношению к общественному телу она все равно что рак по отношению к телу отдельного человека, с тою лишь разницей, что отдельный человек не станет говорить о необходимости рака, а вот смертная казнь обычно рассматривается как печальная необходимость, оправдывающая узаконенное убийство, потому что без него не обойтись, и замалчивающая его, потому что оно достойно сожаления.

Я же, напротив, намерен говорить о ней безо всяких околичностей. Но не из любви к скандалам и, мне кажется, не из-за врожденной порочности моей натуры. Как писателю мне всегда претили такого рода самооправдания; как человек я считаю, что отталкивающим явлениям нашей действительности, уж коли они неизбежны, нужно сопротивляться только молча. Но если умолчание или словесные уловки потворствуют заблуждениям, которые можно искоренить, или бедам, которые можно отвратить, у нас нет иного средства, кроме прямой и ясной речи, раскрывающей все бесстыдство, таящееся под прикрытием пустословия. Франция разделяет с Испанией и Англией сомнительную честь быть одной из последних стран по сю сторону железного занавеса, где в арсенале наказаний числится смертная казнь. Сохранение этого варварского пережитка стало у нас возможным лишь благодаря безответственности или глухоте общественного мнения, привыкшего обходиться навязанными ему условными фразами. Когда воображение спит, слова лишаются смысла: пораженный глухотою народ рассеянно внимает сообщению о казни того или иного человека. Но покажите ему машину смерти, заставьте его коснуться дерева и железа, из которых она состоит, и услышать стук отрубленной головы — и внезапно пробужденное общественное мнение устыдится и собственного пустословия, и самой казни.

Когда в Польше нацисты проводили прилюдные казни заложников, они затыкали рты жертв повязками, пропитанными гипсом, опасаясь, что из уст казнимых прозвучат призывы к сопротивлению и свободе. Нельзя цинично сравнивать участь этих невинных жертв с участью осужденных преступников. Но — исключая то обстоятельство, что у нас идут на гильотину не одни лишь преступники, — метод остается тем же самым. Мы скрываем медоточивыми речами правду о высшей мере наказания, о законности которой можно рассуждать лишь после того, как вникнешь в ее действительную суть. Прежде чем говорить о необходимости смертной казни, а затем ее замалчивать, нужно сначала сказать о том, чем она является на самом деле, а уж потом решать, необходима ли она.

Что касается меня, то я считаю ее не только бесполезной, но и по-настоящему вредоносной, и, перед тем, как перейти к сути дела, обосную свое убеждение. Бесчестно было бы утверждать, будто я пришел к этому заключению после многодневных расспросов и поисков, посвященных данной проблеме. Но столь же непорядочно было бы приписывать это заключение одному только всплеску эмоций. Я, как никто другой, чужд дряблому умилению, до которого так падки всякого рода человеколюбцы, и в котором стираются грани между достоинством и ответственностью, все виды преступлений приравниваются один к другому, а невиновность в конце концов лишается всех прав. Вопреки мнению многих знаменитых современников, я не считаю, что человек по природе своей — общественное животное. Правду сказать, я думаю совсем иначе. Другое дело, что, как мне кажется, он уже не может жить вне общества, чьи законы необходимы для его физического существования. Из этого следует, что шкала его ответственностей должна быть установлена таким образом, чтобы отвечать велениям разума и приносить пользу обществу. Но высшее оправдание закона — в том благе, которое он приносит или не приносит обществу в данном месте и в данное время. Много лет я видел в смертной казни всего лишь кару, невыносимую для воображения и нерадивый разлад, неприемлемый для моего рассудка. При этом я готов был согласиться, что моя позиция определялась воображением. Но, сказать по правде, мои многодневные поиски не увенчались чем-то таким, что пошатнуло бы мои убеждения или изменило ход моих размышлений. Как раз наоборот: к аргументам, с которыми я давно сжился, прибавлялись все новые и новые. И теперь я целиком разделяю убеждение Кестлера: смертная казнь позорит наше общество и ее сторонникам не под силу найти для нее разумные оправдания. Не пересказывая его резкую обвинительную речь, не нагромождая факты и цифры, которые можно повернуть так и этак — тем более, что Жан Блок-Мишель с убийственной точностью обосновал их бесполезность — я только разовью положения Кестлера, призывающие к немедленной отмене высшей меры наказания.



Главный аргумент защитников смертной казни общеизвестен: она служит острасткой для других. Головы рубят не только затем, чтобы наказать тех, кто носил их на плечах, но и затем, чтобы этот устрашающий пример подействовал на тех, кто решился бы подражать убийцам. Общество не мстит, а лишь предупреждает и предотвращает. Оно потрясает головой казненного перед лицом кандидатов в убийцы, чтобы они прочли в его чертах свою судьбу и одумались.

Этот аргумент был бы неотразим, если бы мы не были вынуждены констатировать:

1) Общество само не верит в «острастку», о которой говорит;

2) Никем не доказано, будто смертная казнь заставила отступить хотя бы одного человека, решившего стать убийцей, тогда как яснее ясного, что она не оказала никакого эффекта, кроме завораживающего, на тысячи преступников;

3) Во многих отношениях она являет собой отталкивающий пример, последствия которого непредсказуемы.

Итак, прежде всего общество не верит в то, что само провозглашает. Если бы верило, оно и впрямь демонстрировало бы отрубленные головы. Оно воспользовалось бы казнями для рекламной шумихи, которую обыкновенно поднимают вокруг государственных займов или новых марок аперитива. На деле все обстоит как раз наоборот: казни у нас уже не совершаются публично, они происходят во дворе тюрьмы перед узким кругом специалистов. Менее известно, почему и с каких пор так происходит. Речь идет о сравнительно недавнем нововведении. Последняя прилюдная экзекуция состоялась в 1939 году: казнили некоего Вейдмана, совершившего несколько убийств; его «подвиги» получили широкую огласку. Тем утром в Версале собралась огромная толпа, в которой было несколько фотографов. Пока Вейдман был перед казнью выставлен на обозрение, фотографы успели сделать множество снимков. Несколько часов спустя «Пари-суар» опубликовала целую страницу фотографий, иллюстрирующих это пикантное событие. Добрый парижский люд смог таким образом удостовериться, что легкая и точная машина, которой пользовался палач, столь же отличается от знакомой ему по истории гильотины, как автомобиль марки «ягуар» от допотопного «дион-бутона»^{1}. Противу всякого ожидания, администрация и правительство весьма неодобрительно отнеслись к этой великолепной рекламе и заявили, что газетчики хотели подогреть кровожадные инстинкты читателей. Поэтому было решено, что экзекуции больше не будут производиться публично; это распоряжение чуть позже значительно облегчило деятельность оккупационных властей.



Логика в данном случае изменила законодателям. Ведь нужно было бы, напротив, наградить лишним орденом директора «Пари-суар», чтобы в следующий раз он действовал с еще большим размахом. И в самом деле: если мы хотим, чтобы казнь действительно была показательной, следовало бы не только размножить снимки, но и установить эшафот с гильотиной посреди площади Согласия не на рассвете, а в два часа дня, зазвать туда весь парижский люд, а для отсутствующих произвести телесъемку. Вот что надо было сделать — или же прекратить болтовню о показательных казнях. Как может быть показательным убийство, свершающееся ночью, тайком, во дворе тюрьмы?

Сообщения о такого рода казнях могут, самое большее, периодически напоминать гражданам, что их ждет смерть, решись они на убийство; то же самое можно обещать и тем, кто никакого убийства не совершал. Чтобы быть по-настоящему показательной, казнь должна быть устрашающей. Тюо де Ла Буври, представитель народа, оказался куда логичнее наших теперешних правителей, когда в 1791 году провозгласил в Национальном собрании: «Чтобы сдерживать народ, надлежит устраивать для него ужасающие зрелища».

А сегодня мы лишены каких бы то ни было зрелищ, их заменили слухи да редкие сообщения в прессе, приукрашенные обтекаемыми формулировками. Каким образом преступник в момент убийства может помнить о грозящей ему санкции, которую власти исхитрились сделать как можно более абстрактной? И уж если они в самом деле хотят, чтобы санкция эта накрепко засела у него в памяти, чтобы она могла сперва поколебать, а затем и пересилить его безрассудное решение, не следовало ли бы запечатлеть эту санкцию в каждой душе всеми средствами образности и словесной убедительности?

Вместо того, чтобы туманно напоминать о долге, который в это самое утро кто-то возвратил обществу, не стоило ли бы воспользоваться подходящим случаем, расписав перед каждым налогоплательщиком подробности той кары, которая может ожидать и его? Вместо того, чтобы твердить «Если вы совершите убийство, вас ждет эшафот», не лучше ли сказать ему без обиняков: «Если вы совершите убийство, вам придется провести в тюрьме долгие месяцы, а то и годы, терзаясь то недостижимой надеждой, то непрестанным ужасом, и так — вплоть до того утра, когда мы на цыпочках проберемся к вам в камеру, чтобы схватить вас во сне, наконец-то сморившем вас, после полной кошмаров ночи. Мы набросимся на вас, заломим вам руки за спину, отрежем ножницами ворот рубахи, а заодно и волосы, если в том будет необходимость. Мы скрутим вам локти ремнем, чтобы вы не могли распрямиться и чтобы затылок ваш был на виду, а потом двое подручных волоком потащат вас по коридорам. И, наконец, оказавшись под темным ночным небом, один из палачей ухватит вас сзади за штаны и швырнет на помост гильотины, второй подправит голову прямо в лунку, а третий обрушит на вас с высоты двух метров двадцати сантиметров резак весом в шестьдесят кило — и он бритвой рассечет вашу шею».

Чтобы этот пример был еще убедительнее, чтобы наводимый им ужас обратился в каждом из нас в столь слепую и могучую силу, что она могла хотя бы на миг противостоять необоримой тяге к убийству, следовало бы пойти еще дальше. Вместо того, чтобы со свойственной нам бессознательной кичливостью бахвалиться столь молниеносным и человечным орудием[1] уничтожения смертников, нужно было бы распечатать в тысячах экземпляров, огласить в школах и университетах медицинские свидетельства и отчеты касательно состояния тела после экзекуции. Особенно желательным было бы издание и распространение недавнего отчета Академии медицинских наук, составленного докторами Пьедельевром и Фурнье. Эти мужественные медики, приглашенные — в интересах науки — для осмотра тел после казни, сочли своим Долгом подвести следующий итог своим чудовищным наблюдениям: «Если нам позволительно высказать свое мнение на сей счет, признаемся: зрелища такого рода невыносимо тягостны. Кровь хлещет ручьем из рассеченных артерий, затем она мало-помалу сворачивается. Мышцы судорожно сокращаются, ошеломляя наблюдателя; кишечник опорожняется, сердце работает с перебоями, через силу. Губы по временам искажаются страдальческой гримасой. Глаза отрубленной головы неподвижны, зрачки расширены; их невидящий взгляд еще не отуманен трупной поволокой, он ясен, как у живых, но смертельно пристален. Все это может длиться много минут, а у субъектов с крепким здоровьем — и часов: смерть наступает отнюдь не мгновенно… Таким образом, все жизненные отправления продолжаются и после обезглавливания. Этот кошмарный опыт производит на медика впечатление убийственной вивисекции, за которой следует поспешное погребение»[2].

Думаю, найдется немного читателей, которые могли бы бесстрастно ознакомиться со столь ужасным отчетом. Стало быть, можно рассчитывать на его впечатляющую силу и способность к устрашению. Ничто не мешает дополнить его сообщениями свидетелей, лишний раз подтверждающими наблюдения медиков. Говорят, искаженное лицо Шарлотты Корде залилось краской от пощечины палача. Стоит ли этому удивляться, принимая во внимание рассказы более современных наблюдателей? Один подручный палача, чья должность не очень-то располагает к романтике и чувствительности, следующим образом описывает то, чему он был свидетелем: «Человек, которого мы швырнули под резак, казался одержимым, его сотрясал настоящий приступ delirium îremens. Отрубленная голова тут же перестала подавать признаки жизни, но тело буквально подпрыгивало в корзине, словно его дергали за веревочки. Двадцать минут спустя, на кладбище, оно все еще содрогалось»[3]. Теперешний капеллан тюрьмы Санте, преподобный отец Девуайо, вроде бы не являющийся противником смертной казни, в своей книге «Преступники» идет еще дальше, как бы воскрешая историю осужденного Лангийя, чья отрубленная голова подавала признаки жизни, когда к ней обращались по имени[4]. «В утро казни осужденный пребывал в сквернейшем расположении духа и отказался от исповеди и причастия. Зная, что в глубине души он таил привязанность к жене, ревностной католичке, мы обратились к нему: „Послушайте, соберитесь с духом хотя бы из любви к жене!“ Осужденный последовал нашему совету. Он долго предавался сосредоточенным раздумьям перед распятием, а потом перестал обращать на нас внимание. Во время казни мы находились неподалеку от него; голова осужденного скатилась в лоток перед гильотиной, а тело было тут же уложено в корзину, но, вопреки обыкновению, ее закрыли крышкой, забыв поместить туда голову. Подручному палача, принесшему голову, пришлось немного подождать, пока корзину снова откроют. Так вот, в течение этого короткого промежутка времени мы успели заметить, что оба глаза казненного смотрят на нас с умоляющим выражением, словно взывая о прощении. В безотчетном порыве мы осенили голову крестным знамением, и тогда ее веки затрепетали, выражение глаз смягчилось, а потом красноречивый взгляд окончательно потух…» Читатель может принять предложенное священником объяснение сообразно со степенью своей религиозности. Но «красноречивый взгляд» не нуждается ни в каком толковании.

Я мог бы привести другие, не менее впечатляющие свидетельства, но не хочу заходить слишком далеко. Как бы там ни было, я не считаю смертную казнь назидательной, это мучительство представляется мне грубой хирургической операцией, производимой в условиях, сводящих на нет весь ее поучительный характер. А вот обществу и государству, насмотревшимся и не на такие операции, легче легкого переносить подобные детали. Будучи поборниками назидания, они должны приучать к тому же и своих граждан, чтобы никто не оставался в неведении относительно кары и чтобы раз и навсегда устрашенное население обрело кротость Святого Франциска. Но на кого рассчитывают они нагнать страху этим невнятным примером, угрозой наказания мягкого, мгновенного и, в общем, более сносного, чем раковая опухоль, — наказания, увенчанного риторическими цветочками? Уж во всяком случае не на тех, что слывут порядочными людьми (и, конечно же, таковыми являются), поскольку в час казни, не возвещенной им заранее, они спят сном праведников, в час поспешного погребения уписывают бутерброды и узнают о свершившемся правосудии только из слащавых газетных сообщений, которые растают в их памяти, как сахар. И однако именно эти кроткие создания поставляют наибольший процент убийц. Многие из этих порядочных людей не подозревают, что они — потенциальные преступники. По мнению одного судьи, подавляющее большинство душегубов, с которыми ему довелось сталкиваться, утром, во время бритья, даже не предполагали, что вечером посягнут на человеческую жизнь. Значит, в целях острастки и ради общественной безопасности следовало бы не накладывать грим на лицо казненного, а сунуть его отрубленную голову прямо в лицо всем обывателям, мирно бреющимся по утрам.

Но ничего подобного нет и в помине. Государство представляет казни в розовом свете и замалчивает тексты и свидетельства вроде тех, что приведены выше. Стало быть, оно само не верит в назидательную ценность смертной казни, а если и верит, то разве что по привычке и лености мысли. Преступника убивают потому, что так делалось столетиями, да и сами эти убийства совершаются в той форме, что установилась в конце XVIII века. В силу своей косности мы повторяем аргументы, бывшие в ходу столетия назад, обессмысливая их мерами, которые стали необходимыми с ростом общественной чувствительности. Мы прибегаем к закону, который уже не способны осмыслить, и наши смертники становятся жертвами вызубренных наизусть параграфов и гибнут во имя теории, в которую давно не верят их палачи. Верили бы — у них сжималось бы сердце. Что же касается гласности, то она, и впрямь пробуждая кровожадные инстинкты, непредсказуемые последствия которых могут разрешиться новым убийством, может, кроме того, вызвать гнев и отвращение общества. Было бы куда труднее производить казни одну за другой, как это по сей день и делается у нас, если бы каждая запечатлевалась в народном восприятии в виде животрепещущих образов. Того, кто прихлебывает кофе, почитывая заметку о «свершившемся правосудии», стошнило бы от упоминания малейшей детали. А приведенные мною тексты наверняка вызвали бы кислую мину у тех профессоров уголовного права, которые, будучи неспособными оправдать эту устаревшую меру наказания, утешаются, повторяя вслед за социологом Тардом, что лучше уж претерпеть безболезненную казнь, чем всю жизнь казниться. Именно поэтому заслуживает одобрения позиция Леона Гамбетта, который, будучи противником высшей меры наказания, голосовал против проекта закона, отменявшего публичные экзекуции, заявив при этом: «Отменив это ужасное зрелище, совершая казни за стенами тюрем, вы подавите всплеск народного возмущения, проявившегося за последние годы, и тем самым будете способствовать упрочению смертной казни».

И в самом деле, следует либо казнить прилюдно, либо признать, что никто не давал нам права на казнь. Если общество оправдывает ее необходимостью устрашения, ему следовало бы оправдаться и перед самим собой, позаботившись о необходимой публичности. Пусть оно обяжет палача после казни выставлять напоказ руки, пусть принудит смотреть на них чересчур чувствительную толпу — и в первую очередь тех, кто вблизи или издали подзуживал этого палача. В противном случае ему придется признать, что оно убивает, либо не ведая, что творит, либо сознавая, что эти отвратительные церемонии не только не могут устрашить общество, но, напротив, способны породить новые преступления или стать причиной растерянности и разброда. Кто мог бы прочувствовать все это лучше, чем судья в конце своей карьеры, — я имею в виду господина советника Фалько, чье мужественное заявление стоит того, чтобы над ним поразмыслить: «Был у меня единственный за всю жизнь случай, когда я высказался против смягчения приговора, за казнь подсудимого. Мне казалось, что присутствие на экзекуции не лишит меня душевного равновесия. Преступник, кстати сказать, был личностью вполне заурядной: он всего-навсего замучил свою маленькую дочь и швырнул ее тело в колодец. И что же? Спустя недели и даже месяцы после казни, она продолжала преследовать меня по ночам… Я, как и многие, прошел войну, видел, как гибнут ни в чем не повинные молодые люди, но могу сказать, что при виде этого ужасного зрелища не испытывал таких угрызений совести, какие пережил, став соучастником организованного убийства, именуемого высшей мерой наказания»[5].

Но почему же, в конце концов, общество продолжает верить в назидательность таких примеров, — ведь они не в силах остановить волну преступлений, а их воздействие, если оно и есть, остается незримым? Прежде всего, высшая мера не способна смутить человека, не подозревающего о том, что его ждет участь убийцы, того, кто решается на убийство в считанные секунды, готовит роковой шаг с лихорадочной поспешностью или под влиянием навязчивой идеи; не остановит она и того, что отправляется на встречу с кем-то для выяснения отношений. Он прихватывает с собою оружие, только чтобы запугать отступника или противника, и пускает его в ход, сам того не желая или думая, что не желает. Словом, угроза смертной казни — не препона для человека, попавшего в преступление, как попадают в беду. То есть угроза эта в большинстве случаев оказывается бессильной. Справедливости ради заметим, что в подобных случаях она осуществляется лишь изредка. Но само слово «изредка» способно бросить нас в дрожь.

Отпугивает ли она хотя бы тех, против кого главным образом и направлена, тех, кто живет преступлением? Маловероятно. У Кестлера можно прочесть, что в ту пору, когда в Англии вешали карманников, оставшиеся на свободе воры изощрялись в своем ремесле среди толпы, окружавшей виселицу, на которой вздергивали их собрата. Согласно статистическим данным, опубликованным в начале нашего века в той же Англии, из 250-и повешенных 170 ранее сами присутствовали при двух-трех смертных казнях. Еще в 1886 году 164 из 167-и смертников, прошедших Бристольскую тюрьму, были свидетелями по меньшей мере одной экзекуции. Такого рода статистика стала теперь невозможна во Франции по причине покрова тайны, окутывающей смертные казни. Но собранные в Англии данные наводят на мысль, что среди зевак, стоявших рядом с моим отцом в то утро казни, было предостаточно будущих преступников — и уж их-то не мучили приступы тошноты. Устрашение действует только на боязливых, которые и не помышляют о преступлении, но отступает перед сорвиголовами, которых она как раз призвана обуздывать. У Кестлера и в других специальных трудах можно отыскать еще более убедительные цифры и факты, относящиеся к данному вопросу.

При всем при том невозможно отрицать — люди боятся смерти. Лишение жизни — тягчайшее из наказаний, источник невыразимого ужаса. Страх перед смертью, зародившийся в самых темных глубинах человеческого существа, пожирает и опустошает его; жизненный инстинкт, поставленный под угрозу, безумствует и корчится в мучительном смятении. Законодатели, стало быть, руководствовались мыслью, что их закон воздействует на один из самых тайных и мощных рычагов человеческой натуры. Но закон всегда неизмеримо проще натуры. И когда, стремясь возобладать над нею, он сбивается с пути в слепых пространствах человеческой души, ему более, чем когда-либо, грозит опасность оказаться бессильным перед той сложностью, которую он намерен одолеть.

Страх перед смертью, таким образом, очевиден, но существует и другая очевидность: как бы ни был силен этот страх, ему не пересилить страстей человеческих. Прав был Бэкон, говоря, что даже самая слабая страсть способна преодолеть и укротить страх перед смертью. Жажда мщения, любовь, чувство чести, скорбь, какой-то другой страх — все они торжествуют над страхом перед смертью. А если это под силу таким чувствам, как любовь к тому или иному человеку или стране, не говоря уже о безумной тяге к свободе, то почему бы то же самое не доступно алчности, ненависти, зависти? Век за веком смертная казнь, подчас сопряженная с изощренными мучительствами, пыталась взять верх над преступлением, но ей это так и не удалось. Почему же? Да потому, что инстинкты, ведущие между собой борьбу в человеческой душе, не являются, как того хотелось бы закону, неизменными силами, пребывающими в состоянии равновесия. Это изменчивые сущности, поочередно терпящие поражение или одерживающие победу; их взаимная неустойчивость питает жизнь духа, подобно тому, как электрические колебания порождают ток в сети. Представим себе ряд психических колебаний, от желания похудеть до страсти к самоотречению, которые все мы испытываем в течение одного дня. Умножим эти вариации до бесконечности — и получим представление о нашей психологической многомерности. Эти противоборствующие силы обычно слишком мимолетны, так что ни одна из них не может целиком взять власть над другой. Но бывает, что какая-то из них, словно срываясь с цепи, завладевает всем полем сознания; тогда ни один инстинкт, включая волю к жизни, уже не может противостоять тирании этой неодолимой силы. Для того, чтобы смертная казнь и впрямь была устрашающей, следовало бы изменить человеческую натуру, сделать ее столь же устойчивой и ясной, как сам закон. Но это была бы мертвая натура.

Между тем она полна жизни. Вот отчего, сколь бы поразительным это ни казалось тому, кто не прослеживал и не испытывал на себе всю сложность человеческой натуры, убийца, в большинстве случаев, в момент преступления чувствует себя невиновным. Каждый преступник оправдывает себя еще до суда. Он поступает так если не по праву, то хотя бы в силу смягчающих обстоятельств. Он ни о чем не думает и ничего не предвидит, а если и думает, то лишь для того, чтобы предвидеть свое полное и окончательное оправдание. С какой же стати ему бояться того, что представляется ему в высшей степени невероятным? Страх смерти овладевает им только после суда, но не до преступления. Посему необходимо, чтобы закон, стремясь к устрашению, не оставлял убийце ни малейшего шанса, чтобы он был заранее неумолим и не учитывал никаких смягчающих обстоятельств. Но кто из нас решился бы требовать такое?

А если бы и решился, ему пришлось бы столкнуться еще с одним парадоксом человеческой натуры: тяга к жизни, сколь фундаментальным инстинктом ее ни считай, не фундаментальнее другого инстинкта, о котором помалкивают записные психологи, — тяги к смерти, направленной подчас на самоуничтожение и на уничтожение других. Вполне вероятно, что тяга к убийству нередко совпадает со стремлением к самоубийству, саморазрушению[6]. Таким образом, инстинкт самосохранения уравновешивается, в разных пропорциях, инстинктом саморазрушения. Только он полностью объясняет разнообразные пороки — от пьянства до наркомании, — помимо воли человека ведущие его к гибели. Человек хочет жить, но бесполезно надеяться, что этим желанием будут продиктованы его поступки. Ведь он в то же время жаждет небытия, стремится к непоправимому, к самой смерти. Вот так и получается, что преступник зачастую тяготеет не только к преступлению, но и к вызванному им собственному несчастью, и чем оно безмернее, тем вожделенней. Когда это дикое желание разрастается и становится всепоглощающим, то перспектива смертной казни уже не только не сдерживает преступника, но, может статься, с особой силой влечет его к всепоглощающей бездне. И тогда, в известном смысле, он решается на убийство, чтобы погибнуть самому.

С учетом всех этих странных особенностей становится понятно, отчего мера наказания, задуманная для острастки нормальных людей, лишается всей своей силы при столкновении с обычной психологией. Вся без исключения статистика, относящаяся к тем странам, где смертная казнь отменена, и ко всем прочим, показывает, что не существует никакой связи между ее отменой и уровнем преступности[7]. Последняя не растет и не сокращается. Гильотина существует сама по себе, преступление — само по себе; их связывает только закон.

Все, что мы можем заключить из цифр статистики, сводится к следующему: веками смертной казнью каралось не только убийство, но и другие преступления, однако постоянно применяемая высшая мера не помогла искоренить ни одного из них. Теперь они давно уже не караются смертью, тем не менее, число их не возросло, а кое-какие из них даже пошли на убыль. Равным образом, карой за человекоубийство столетиями служила казнь, но несмотря на это, Каинов род не перевелся до сих пор. В тридцати трех странах высшая мера либо отменена, либо не применяется на практике, но в результате количество убийств нисколько не увеличилось. Кто решится заключить из всего этого, что смертная казнь и в самом деле служит устрашением?

Консерваторы не в состоянии отрицать эти факты и цифры. Но их последний и решающий довод против подобных выкладок сам по себе знаменателен и служит объяснением парадоксальной позиции общества, тщательно скрывающего казни, которые оно же считает назидательными. «Ничем, в самом деле, не подтверждается, — говорят они, — что смертная казнь назидательна; ясно как день, что она не сумела устрашить тысячи и тысячи убийц. Но мы не можем судить и о том, скольких она все-таки отвратила от преступления; посему мнение о ее неэффективности тоже ни на чем не основано». Выходит, что страшнейшее из наказаний, влекущее за собой бесповоротное уничтожение осужденного и являющееся наивысшим правом общества, основывается лишь на вероятности, которая не поддается проверке. А ведь смерть не знает ни о каких степенях и вероятностях. Все, чего она коснулась, застывает в непоправимом окоченении. Тем не менее, у нас прибегают к ней, руководствуясь одновременно и случаем, и расчетом. Даже будь этот расчет разумным, не следовало бы подкрепить его достоверностью, прежде чем посылать кого бы то ни было на самую верную из смертей? А пока преступника рассекают надвое не столько за совершенное им преступление, сколько во имя всех преступлений, которые могли бы совершиться и не совершились, которые еще могут произойти, но не произойдут. Самая зыбкая неопределенность торжествует здесь над самой неколебимой достоверностью.