Она вылезла из постели, надела один из бесчисленного множества купленных ей Рорком шел­ковых халатов и вышла из спальни.

Рорк оказался на нижнем этаже, у бассейна.

«Отличная идея – немного поплавать. Но сна­чала – на тренажеры», – решила Ева. Ей хоте­лось окончательно стряхнуть с себя остатки дур­ного сна.

Чтобы избежать встречи с Соммерсетом, Ева предпочла воспользоваться лифтом. Этот человек умел появляться ниоткуда, его взгляд, исполнен­ный презрительного недоверия, просто преследо­вал Еву. И ей не хотелось, чтобы день начинался с продолжения вчерашней стычки.

Гимнастический зал Рорка был оборудован по последнему слову техники. Можно было размять­ся с роботом, позаниматься штангой или пору­чить себя электромассажеру. Ева скинула халат, натянула черное трико и, решив начать утро с пробежки, встала на дорожку и включила видео. «Пожалуй, на сей раз это будет пробежка по пля­жу», – решила она. Ева чувствовала себя как дома только в двух местах – в городе и на берегу моря. А в деревенском пейзаже или в горах ей бы­вало не по себе.

Начала она с бега трусцой. Синие волны би­лись у ее ног, солнце только поднималось из-за горизонта, пронзительно кричали чайки. Ей каза­лось, что она вдыхает солоноватый и влажный тро­пический воздух. Мышцы потихоньку разогревались, и она побежала быстрее.

После первой мили Ева забыла обо всем.

В этих местах после знакомства с Рорком она бывала несколько раз и частенько выбирала для голографических путешествий именно их. А до того никаких водных просторов, кроме Гудзона, не видала.

«Жизнь меняется, – подумала она. – И дейст­вительность – тоже».

На четвертой миле, когда мышцы уже звенели от усталости, уголком глаза она заметила, что рядом с ней оказался Рорк. Волосы у него были еще мокрыми после купания.

– Бежишь куда-то или от чего-то?

– Просто бегу.

– Рановато вы встали, лейтенант!

– Предстоит трудный день.

Ева помчалась быстрее. Рорк никогда не пере­ставал удивляться тому, в какой прекрасной фор­ме она себя держит, но решил не отставать.

– Я думал, захочешь отдохнуть.

– Я тоже так думала. – Ева остановилась, на­клонилась и, опустив руки, выдохнула. – Увы, не получается. – Она подняла голову, встретилась с ним взглядом и вдруг вспомнила, что ведь теперь у них общая жизнь. – У тебя были какие-то планы?

– Все можно переиграть. – Рорк хотел пода­рить ей уик-энд на Мартинике, но решил, что это подождет. – В ближайшие сорок восемь часов я совершенно свободен. Если хочешь меня чем-то загрузить – я к твоим услугам.

Ева глубоко вздохнула. Еще одна перемена в жизни – появился человек, с которым она могла обсуждать свои рабочие проблемы.

– Посмотрим. Пока что я хочу поплавать.

– С удовольствием к тебе присоединюсь.

– Ты же только что купался.

– Могу окунуться еще разок. – Рорк коснул­ся пальцем ямочки у нее на подбородке. После бега она разрумянилась, и кожа разгладилась. – Законом это не запрещено. – Он взял ее за руку и повел к бассейну,

Вокруг изогнутого дугой бассейна росли паль­мы и вились цветущие виноградные лозы.

– Мне надо надеть купальник.

Рорк улыбнулся и спустил с ее плеч бретельки трико.

– Зачем?

Его руки ласково коснулись обнаженной груди Евы, и она удивленно вскинула брови.

– Ты что, задумал игры на воде?

– Как получится. – Он взял ее лицо в ладони, наклонился и поцеловал. – Я люблю тебя, Ева.

– Я знаю. – Она прикрыла глаза, положила голову ему на плечо. – Как же все странно и уди­вительно!

Раздевшись окончательно, Ева встала на бор­тик и нырнула. Достигнув дна, она увидела, что вода из темной стала голубовато-синей, и улыб­нулась. Этот человек умел предугадывать любые ее желания! Она проплыла бассейн из конца в конец, а потом легла на воду, раскинув в блажен­стве руки. И тут его пальцы переплелись с ее.

– Я отлично расслабилась.

– Правда?

– Ага. Настолько, что, боюсь, не смогла бы сопротивляться извращенцу, которому пришло бы в голову на меня напасть.

– Да ну? – Он обхватил ее за талию и развер­нул лицом к себе.

– Ну да! – Она обвила ноги вокруг его бедер.

Губы их встретились, и Ева почувствовала себя такой умиротворенной и успокоенной, что ей ка­залось, будто тело ее растеклось по волнам. Она провела ладонью по его густым шелковистым во­лосам. Тело Рорка было прохладным, упругим и готовым к любовным утехам, чему Ева давно перестала удивляться. Руки его ласкали ее, и она едва не мурлыкала от удовольствия.

Они нырнули в голубоватую воду, и, когда гу­бы его коснулся ее груди, Ева вздрогнула от на­слаждения. Она ловила ртом воздух, не в силах сообразить, где она и что с ней. Но, наверное, именно этого она и ждала – хотела быть беспо­мощной, а он чтобы был ненасытен… Лишь Рорк проникал в глубины ее подсознания, и то, как и что он умел дать ей, оставалось для нее самой не­разрешимой загадкой.

Ева лежала на волнах, отдавшись тому удо­вольствию, которое он ей доставлял. Медленно-медленно губы его скользили по ее бедрам, живо­ту, груди – к шее, к жилке, бившейся под самым ухом.

– Ты замечательно держишь дыхание, – выговорила она через силу и тут же страстно изогну­лась, почувствовав, как он входит в нее, – Господи!

Рорк видел, как раскраснелись ее щеки, как бродит по ее лицу блаженная улыбка. И губы, ко­торые так часто он видел упрямо поджатыми, дрожали и ждали его поцелуя. Он обхватил рука­ми ее бедра, вошел глубже, и она сладострастно застонала.

Прижавшись губами к ее губам, Рорк начал двигаться, медленно и осторожно, распаляя тем самым их обоих. Ее взгляд, часто такой присталь­ный и пытливый, затуманился, дыхание стало прерывистым. У него кровь вскипала в жилах, но он продолжал двигаться медленно, и так продол­жалось до тех пор, пока она не стала шептать его имя.

Оргазм был долгим и упоительным.

Ева с трудом выпростала руки из воды и обхва­тила его за плечи.

– Не отпускай меня, иначе я просто утону!

Рорк тихо усмехнулся, прижался губами к го­лубой жилке под ее ухом.

– Я тоже. Знаешь, мне нравится, когда ты ра­но встаешь.

– Мы когда-нибудь замучаем друг друга до смерти. Чудо, что мы сейчас не утонули.

Он вдыхал запах ее кожи и свежей воды.

– Может, еще и утонем…

– Как ты думаешь, удастся нам добраться до ступенек?

– Если не будем торопиться.

Они добрались, хоть и не сразу.

– Кофе! – прошептала Ева и, пошатываясь, побрела за халатами.

В один она закуталась, другой принесла Рорку, который уже успел запрограммировать автоповар на две чашки черного кофе. Солнце уже взошло, и его лучи золотили стеклянную стену зала.

– Есть хочешь?

Ева с наслаждением сделала первый глоток и кивнула.

– Смертельно. Но сначала – в душ.

– Тогда пошли наверх.

Ева взяла недопитый кофе с собой. Когда вслед за ней в кабинку вошел Рорк, она сказала, сурово прищурившись:

– Попробуй только сделать воду похолод­нее – и ты погибнешь страшной смертью!

– Холодная вода раскрывает поры, и человек чувствует себя бодрее.

– Ты меня и так достаточно взбодрил.

Ева отставила чашку и нырнула под струю.

Она выбралась из кабинки первой и, услышав, как Рорк переключил воду на холодную, непроиз­вольно вздрогнула.



Ева понимала, что Рорк давно уже ждет от нее рассказа о новом деле, из-за которого пришлось отменить выходной. И ей было приятно, что он терпеливо дождался, когда она наконец уселась на диване с новой порцией кофе и тарелкой с омлетом.

– Мне правда очень жаль, что я не смогла вче­ра прийти вовремя… – начала она.

Рорк пожал плечами:

– Мне что, тоже надо будет извиняться вся­кий раз, когда дела будут мешать нашим с тобой планам?

Ева открыла было рот, но тут же снова его за­крыла и покачала головой.

– Нет. Но дело в том, что мы уже выходили, когда раздался этот звонок. Анонимный. Откуда звонили, установить так и не удалось.

– Аппаратура у полиции Нью-Йорка убогая.

– Не такая уж убогая, – буркнула она. – Этот тип оказался настоящим мастером. Тебе бы тоже пришлось повозиться.

– Хочешь меня обидеть?

– Думаю, тебе еще представится возможность с ним потягаться. Он ведь обратился ко мне лич­но, так что я не удивлюсь, если он позвонит сюда.

Рорк отложил вилку, взял кофе – он старался вести себя, как обычно, но внутренне напрягся.

– Лично?

– Ага, хотел говорить именно со мной. Снача­ла нес какую-то чушь о религиозной миссии, о том, что действует по велению бога. Потом зага­дывал загадки.

Ева включила запись разговора и заметила, ка­ким сосредоточенным стал взгляд Рорка. Он все прослушал и усмехнулся.

– И ты решила проверить Лакшери Тауэрз?

– Конечно. Пентхаус. В гостиной валялись части тела жертвы. Все остальное было в спаль­не. – Она поставила на стол тарелку, встала и на­чала расхаживать из угла в угол. – Такого я еще не видела. Это было отвратительно! И прежде всего потому, что было сделано с расчетом – с расчетом на то, как все будет мерзко выглядеть. Словно хирург работал. Медэксперты полагают, что все это проводилось на живом человеке. Его накачали наркотиками, но так, чтобы он был в сознании и чувствовал боль. Можешь мне пове­рить, боль была невыносимая. Ему вспороли жи­вот.

– Господи Иисусе! – прошептал Рорк. – Это старинное наказание – за религиозные или поли­тические преступления. Смерть медленная и му­чительная.

– И еще чертовски грязная, – добавила она. – Ему отсекли обе ступни и одну руку. Он был еще жив, когда выкололи правый глаз – который, кстати, на месте преступления мы не обнару­жили.

– Прелестно. – Рорк, всегда считавший, что у него крепкий желудок, внезапно потерял аппетит и, встав, направился к гардеробу. – Око за око.

– Это о мести, да? Из какой-то пьесы?

– Это из Библии, дорогая. Всем пьесам пье­са. – Из всего многообразия костюмов он выбрал обычные брюки со складкой.

– Опять про господа… Понятно, играем в месть. Может, это месть религиозная, а может – личная. Мотив установим окончательно, когда выясним все про жертву. Но журналисты не должны ни о чем пронюхать, пока я не свяжусь с его семьей. Рорк подобрал к брюкам белую рубашку.

– Дети есть?

– Трое.

– Трудная у тебя работенка, лейтенант.

– Мне нравится, – машинально ответила Ева, а потом некоторое время молчала, закрыв лицо ладонями. – Мы думаем, что его жена и дети в Ирландии. Мне надо сегодня же их разыскать.

– В Ирландии?

– Угу. Похоже, убитый был твоим соотечест­венником. Но, думаю, с Томасом 3.Бренненом ты знаком не был. Или был? – Она усмехнулась, но, увидев, как потемнели глаза Рорка, улыбаться перестала. – Значит, ты его знал? Об этом я не подумала…

– Лет сорока с небольшим? – спросил Рорк сдержанно. – Ростом меньше шести футов, воло­сы светло-русые?

– Кажется, так. Он занимался коммуникаци­онными системами.

– Томми Бреннен… – Рорк уселся на подло­котник кресла. – Сукин сын!

– Извини. Мне не приходило в голову, что это твой друг.

– Другом он мне не был. – Рорк тряхнул го­ловой, словно отгоняя нахлынувшие воспомина­ния. – Во всяком случае, последние лет десять. Я знал его по Дублину. Наши дорожки несколько раз пересекались, мы обделывали вместе кое-какие делишки, иногда выпивали… Лет двенадцать назад Томми закрутил роман с девушкой из хоро­шей семьи. Настоящая ирландская аристократка. Его тогда сильно зацепило, и он решил встать на путь исправления, – добавил Рорк, криво усмех­нувшись. – Поэтому он прервал отношения с наи­более сомнительными из приятелей юности. Я знал, что Томми ведет какие-то дела здесь, в Нью-Йор­ке, но мы старались держаться подальше друг от друга. Думаю, жена и не догадывалась о его про­шлом.

Ева присела на другой подлокотник.

– Возможно, в том, что случилось, виноват как раз кто-то из его прошлого. Рорк, мне при­дется это расследовать: и, возможно, я узнаю что-то и из твоего прошлого…

Ева внимательно посмотрела на него и поняла, что он не слишком из-за этого волнуется. А она – переживала, и переживала серьезно.

– Я умею заметать следы, лейтенант. И я уже говорил, что друзьями мы не были. Все эти годы я никак с ним не общался. Но я хорошо его помню. У него был прекрасный голос, тенор. Умный, ве­селый… Томми очень хотел завести семью. На руку был скор, но, насколько я помню, сам не­приятностей не искал.

– Зато они его нашли… Ты знаешь, где его семья?

Рорк покачал головой.

– Но эту информацию я получу быстро, – сказал он, вставая.

– Буду тебе очень благодарна. – Ева тоже встала. – Рорк, я не знаю, что он для тебя значил, но, поверь, мне очень жаль.

– Это была просто память о прошлом. Песня в маленьком пабе в дождливый вечер… Мне тоже жаль. Я буду в кабинете. Мне нужно десять ми­нут.

– Хорошо.



Ева неторопливо одевалась. Она понимала, что Рорку нужно время не для того, чтобы собрать информацию. На это с его аппаратурой и мастерством понадобится минут пять. Ему надо было побыть одному. «Песня в дождливый вечер…» Эту песню он потерял.

Ева никогда не теряла никого из близких – может быть, потому, что была слишком осторож­на и только несколько человек стали для нее по-настоящему близки. А потом появился Рорк, и ему противостоять она не смогла. Он был нежен и настойчив. «А теперь… – Ева задумчиво дотрону­лась до золотого обручального кольца, – теперь он стал частью моей жизни».

Она медленно поднялась по лестнице и, хотя могла войти без стука, постучалась.

Жалюзи в кабинете были подняты, но небо за окнами оставалось серым и рыхлым, значит, дождь еще не кончился. Рорк сидел за огромным ста­ринным столом из полированного дерева. Пол был устлан изумительными коврами, которые он привозил из своих многочисленных путешествий.

Ева сунула руки в карманы. К великолепию, в котором она жила, Ева почти привыкла, но что делать с горем Рорка, с его тихой и сдержанной тоской, она не знала.

– Послушай, Рорк…

– Я уже записал все на дискету, – сказал он и протянул ей лист бумаги. – Подумал, что так будет удобнее. Его жена и дети сейчас в Дублине. Дети – два мальчика и девочка, девяти, восьми и шести лет.

Рорк встал, подошел к окну и взглянул на ле­жавший перед ним город. Он только что видел фотографии семьи Бреннена – хорошенькая яс­ноглазая женщина, румяные детишки, – и раз­волновался сильнее, чем предполагал.

– В материальном отношении с ними все бу­дет в порядке, – сказал он тихо, будто самому се­бе. – Томми об этом позаботился. Кажется, из него получился отличный муж и отец.

Ева подошла к нему, протянула было руку, но потом убрала ее. «Черт подери!» – подумала она, поняв, что не знает, как себя вести. Утешать? Или лучше не трогать?

– Я не знаю, как тебе помочь, – выговорила она наконец.

Рорк повернулся, в глазах его читались и горе, и злость.

– Найди того, кто это сделал. Это я могу дове­рить только тебе.

– Можешь. И не только это.

Он едва заметно улыбнулся.

– Лейтенант Даллас, как всегда, встает на за­щиту мертвых.

Он коснулся ее волос и удивленно взглянул на нее, когда она перехватила его руку.

– Оставь это мне, Рорк.

– Я разве говорил о чем-то другом?

– Я понимаю многое из того, что ты не гово­ришь. – Ева действительно отлично его знала, знала, на что он способен. – Если ты задумал действовать самостоятельно, выкинь это из голо­вы. Это мое дело, и я сама справлюсь.

– Естественно. Но ты будешь держать меня в курсе? И не забывай: я готов оказать любую по­мощь, которая тебе понадобится.

– Знаешь, в это дело тебе лучше не вмеши­ваться. Держись подальше, ладно?

– Нет, – ответил он и чмокнул ее в нос.

– Рорк!

– Ты предпочла бы, чтобы я солгал? – Не об­ращая внимания на ее свирепые взгляды, он взял со стола дискету и протянул ей. – Иди работай. Мне надо кое-куда позвонить. Думаю, в конце дня я предоставлю тебе полный список партнеров Томми, его врагов, друзей, любовниц и так да­лее. – Говоря это, он вел ее к выходу. – Эту информацию мне собрать нетрудно, а у тебя будет ясная картина перед глазами.

– Я не могу запретить тебе собирать информа­цию, – заявила Ева у самой двери. – Но не пере­ходи границ, парень! Ни на шаг.

– Сама знаешь, как я возбуждаюсь от твоей строгости.

Она с трудом подавила смех, сказала как мож­но суровее:

– Заткнись! – и, засунув руки в карманы, вы­шла.

Рорк смотрел, как она спускается по лестнице в холл, как, не глядя, берет с перил куртку, забот­ливо положенную для нее Соммерсетом.

– Опять без зонта! – пробормотал он, увидев, как она выходит под моросящий дождь.

Всего он ей не рассказал. Не мог. Он ведь не был уверен, что это имеет отношение к нынешне­му делу. И не хотел без достаточных оснований впутывать женщину, которую любит, в истории, относившиеся к его прошлому. К его прошлым грехам…

Рорк направился не в кабинет, а в специальную комнату, где стояло дорогое и не вполне законное оборудование. У входа он приложил ладонь к элек­тронному замку, после чего дверь распахнулась. Все, что здесь происходило, не попадало под могущественное око компьютерной охраны. Он уселся за длинный стол и начал работать.

Войти в компьютерную систему нью-йоркской полиции для него не составляло никакого труда. Он мысленно извинился перед женой за то, что будет работать с ее файлами, и начал с отчета экс­пертов.

Фотографии места преступления Рорк вызвал на первый экран, отчет о вскрытии – на второй, отчет следователя – на третий. Когда он увидел, что сделали с Бренненом, взгляд у него стал ледя­ным и жестким. Да, немного осталось от того юноши, которого он знал в Дублине, в прошлой жизни. Сдерживая чувства, он прочитал сухой и официальный отчет Евы, потом просмотрел пе­стрившее специальными терминами предвари­тельное заключение медэкспертов, закодировал файл и завершил работу.

Затем Рорк повернулся к внутреннему теле­фону.

– Соммерсет, поднимись, пожалуйста, сюда.

– Уже иду.

Рорк встал и подошел к окну. Да, прошлое иногда напоминает о себе. Прячется в темном уголке и наносит удар исподтишка. Почему сей­час оно настигло именно Томми Бреннена?..

Дверь распахнулась, и на пороге появился Со­ммерсет.

Генри Миллер

– Есть проблемы?

Дьеп — Нью-Хевен

– Томас Бреннен.

Итак, мне захотелось вновь, хотя бы ненадолго оказаться среди говорящих по-английски людей. Ничего не имею против французов, напротив, в Клиши я наконец-то обрел некое подобие своего дома, и все было бы чудесно, не дай моя супружеская жизнь трещину. Жена обитала на Монпарнассе, а я перебрался к своему другу Фреду, снимавшему квартиру в Клиши, неподалеку от Порте. Мы решили дать друг другу свободу: она собиралась вернуться в Америку, как только появятся деньги на пароходный билет.

Соммерсет задумался на мгновение, а потом сказал, едва заметно улыбнувшись:

Дальше — больше. Мы распрощались, и я решил, что на том все и закончилось. Как-то раз я заскочил в бакалейную лавку, и там пожилая дама доверительно сообщила мне, что недавно заходила моя жена с каким-то молодым человеком, и что вышли они, солидно отоварившись, записав расходы на мой счет. Вид у дамы был несколько растерянный и встревоженный. Я успокоил ее, уверив, что все о\'кей. И действительно все было в порядке, ибо я знал, что денег у моей жены не было вовсе, а жену, даже бывшую, нельзя морить голодом. Ее спутник тоже нисколько не заинтересовал меня: скорей всего, это какой-нибудь педик, который просто пожалел ее, и, как я полагал, на время приютил у себя. В общем, о\'кей, за исключением того, что она все еще в Париже, и Бог знает, сколько могла еще здесь оставаться.

– А, это тот молодой хакер, любитель песен протеста?

Еще через несколько дней она забежала к нам вечером пообедать. Ну а что в этом такого? У нас всегда найдется что пожевать, тогда как на Монпарнассе среди подонков, у которых ни гроша за душой, пожрать было попросту не у кого. После обеда у нее началась истерика: она заявила, что мучается от дизентерии с того момента, как мы расстались, и что виноват в этом я, что я пытался отравить ее. Я проводил ее до метро к Порте, не проронив по дороге ни слова. Я обозлился настолько, что от возмущения и обиды не мог ничего сказать в ответ. Она тоже, главным образом, из-за того, что я отказался поддерживать этот разговор. На обратном пути я решил, что это вожделенная последняя капля, и что теперь-то уж она наверняка никогда больше не появится. Надо же такое придумать! Я ее отравил! Ну что ж, если ей угодно так думать, Бог с ней. Она сама поставила все точки над \"i\".

– Он убит.

Шли дни. Вскоре я получил от нее письмо, в котором она просила немного денег, чтобы заплатить за квартиру. Похоже, она рассталась со своим педиком и вернулась в дешевый захудалый отель на задворках вокзала Монпарнас. Я не мог ей с ходу выложить требуемую сумму, поскольку у меня самого ничего не было, поэтому решил пару дней повременить и лишь после этого пошел к ней, чтобы все уладить со счетами. Пока я шел, мне доставили пневматичку, где говорилось, что ей до зарезу нужны деньги, иначе ее выставят на улицу. Будь у меня хоть какие-то деньги, ей не пришлось бы так унижаться, но в том-то и загвоздка, что их не было. Но она не поверила мне. Даже если это так, возразила она, разве не могу я у кого-нибудь одолжить, чтобы вытащить ее из дыры? В общем-то она была права. Но я не умел занимать большие суммы. Всю жизнь выпрашивал какие-то крохи, подачки, чувствуя себя счастливым, если удавалось что-нибудь получить. Похоже, она напрочь забыла об этом. И это естественно, ведь ей было горше, чем мне, уязвлена была ее гордость. Надо отдать ей справедливость, случись нам вдруг поменяться местами, деньги не замедлили бы появиться; она всегда умела их раздобыть для меня и никогда для себя. Что правда, то правда.

– Печальное известие.

Постепенно у меня в голове складывалась пренеприятнейшая картина. Я казался себе вошью. И чем хуже себя чувствовал, тем больше у меня опускались руки. Предложил ей даже вернуться ко мне, пока не сможет уехать. Она, естественно, даже слышать об этом не захотела. Хотя почему естественно? Вконец запутавшись, я уже не знал, что естественно, а что нет. Деньги. Деньги. Всю мою жизнь передо мной всегда стоял вопрос денег. Видимо, я не способен разрешить эту проблему, да никогда и не питал на это особых надежд.

– Здесь, в Нью-Йорке, – продолжил Рорк. – Дело поручено Еве. – Он заметил, как изменился в лице Соммерсет. – Его долго мучили. Потом вспороли живот.

Какое-то время я дергался, словно крыса в капкане, и тут меня осенила блестящая идея: уехать самому. Легчайший путь к решению проблемы — это просто уйти со сцены. Не знаю, с чего мне это взбрело, но я решил двинуть в Лондон. Предложи мне кто-нибудь замок в Touraine, я бы отказался. Непонятно, с чего мне так приспичило в Лондон, но никакая сила уже не могла заставить меня переменить свое решение. Объяснял я это тем, что ей никогда бы не пришло в голову искать меня в Лондоне. Она знала, что я ненавижу этот город. Но истинная причина, понял я позднее, крылась в том, что мне захотелось побыть среди людей, говорящих по-английски; сутки напролет слушать английскую речь и ничего, кроме английской речи. В моем плачевном положении это было все равно, что спрятаться под крылышком у Господа. Я пошел по пути наименьшего сопротивления и загорелся желанием окунуться в английскую среду. Видит Бог, ситуация, в которой приходится либо самому говорить на чужом языке, либо слушать других, — ибо при всем желании не заткнешь же себе уши! — что это, как не разновидность утонченной, изощренной пытки?

Соммерсет, и без того бледный, побледнел еще больше.

Ничего не имею ни против французов, ни против их языка. До тех пор, пока не появилась она, я жил как в раю. Но в один прекрасный день понял, что жизнь прокисла, как прокисает забытое на столе молоко. Поймал себя на том, что злобно бормочу себе под нос какие-то гадости про французов и особенно про их язык, что в здравом рассудке было мне абсолютно не свойственно. Я знал, что виноват во всем только я один, но от этого знания становилось только хуже. Итак, в Лондон! Отдохну немного, и, быть может, когда вернусь, ее уже здесь не будет.

– Возможно, это совпадение.

Не откладывая, я раздобыл себе визу, выложил деньги за обратный билет. Визу приобрел сроком на год, решив, что если мое мнение об англичанах переменится, то можно будет еще раз-другой туда к ним съездить. Близилось Рождество, и старый, славный Лондон, должно быть, недурное место на праздник. Возможно, мне посчастливится увидеть его не таким, каким он запомнился мне однажды; диккенсовский Лондон, мечта всех туристов. В моем кармане лежала виза, билет и какая-то наличность, которая позволит мне провести там дней десять. Я возликовал в сладостном предвкушении поездки.

– Будем надеяться. – Рорк достал из шкатул­ки тонкую сигарету, закурил. – Но тот, кто это сделал, связался непосредственно с моей женой, хотел, чтобы это дело попало именно к ней.

В Клиши я вернулся к обеду. Заглянув на кухню, увидел свою жену, которая помогала Фреду готовить. Когда я вошел, они смеялись и перешучивались. Я знал, что Фред ни словом не обмолвится о моей предстоящей поездке, поэтому спокойно сел за стол и принял участие в общем веселье. Должен сказать, еда была восхитительной, и все было бы прекрасно, если бы после обеда Фред не уехал в редакцию газеты. Меня несколько недель тому назад уволили, а он пока держался, хотя и его со дня на день ожидала та же участь. Меня уволили, так как, несмотря на мое американское происхождение, я не имел права работать в американской газете корректором. Согласно французским представлениям, эту работу мог выполнять любой француз, знающий английский. Я был удручен, и это лишь подлило масла в огонь моих недобрых чувств к французам, возникших в последние недели. Но что сделано, то сделано, теперь с этим покончено, я опять свободный человек, скоро я буду в Лондоне, буду говорить по-английски с утра до вечера и с вечера до утра, если захочу. Кроме того, вскоре должна выйти моя книга, и жизнь коренным образом изменится. Все обстояло совсем не так плохо, как несколько дней назад. Увлекшись приятными мыслями о том, как хитро я придумал выкрутиться из этой ситуации, я потерял бдительность и рванул в ближайший магазин за бутылкой ее любимого шартреза. Это было роковой ошибкой. От шартреза она раскисла, с ней сделалась истерика, кончилось все обвинениями и упреками в мой адрес. Сидя вдвоем за столом, мы, казалось, пережевывали старую, давно потерявшую вкус, жвачку. В конце концов, я дошел до черты, за которой кроме раскаяния и нежности ничего нет, я чувствовал себя таким виноватым, что не заметил, как выложил все — о поездке в Лондон, о деньгах, которые занял, и т.д. и т.п. Плохо соображая, что делаю, я, можно сказать, на блюдечке выложил ей все, что у меня было. Не знаю, сколько фунтов и шиллингов, все в новеньких, хрустящих британских купюрах. Сказал, что очень сожалею, что черт с ней, с поездкой, и что завтра я постараюсь вернуть деньги за билеты и отдам ей все до последнего пенни.

– Она – полицейский, – заметил Соммерсет с легким презрением.

И вновь надо отдать ей должное. Ей не хотелось брать эти деньги. Она морщилась от одной только мысли об этом, я видел это собственными глазами, но в конце концов, с неохотой приняла их и сунула в сумочку. Но, уходя, забыла ее на столе, и мне пришлось нестись по ступенькам ей вдогонку. Забирая сумочку, она опять сказала: «До свидания», и я знал, что это «до свидания» — последнее. «До свидания», — сказала она, стоя на ступеньках и глядя на меня с горестной улыбкой. Один неосторожный жест, и она швырнула бы деньги в окно, кинулась мне на шею и осталась навсегда. Окинув ее долгим взглядом, я медленно вернулся к двери и закрыл ее за собой. Зашел на кухню, постоял у стола, посидел немного, глядя на пустые бокалы, потом силы покинули меня и, не выдержав, разрыдался, как ребенок. Около трех ночи пришел Фред. Он сразу понял, что произошло что-то неладное. Я все ему рассказал, мы перекусили, выпили недурственного алжирского вина, потом добавили шартреза, потом переложили это коньяком. Фред заклеймил меня позором, сказав, что только круглый идиот мог выбросить на ветер все деньги. Я не стал спорить, по правде говоря, этот вопрос волновал меня меньше всего.

– Она – моя жена, – довольно резко ответил Рорк. – Если окажется, что это не совпадение, я расскажу ей все.

— И что теперь с твоим Лондоном? Или ты передумал ехать?

Соммерсет покачал головой:

— Передумал. Я похоронил эту идею. Кроме того, теперь я и не могу никуда ехать. На какие шиши, спрашивается?

Фред не считал неожиданную потерю денег таким уж непреодолимым препятствием. Он прикинул, что сможет перехватить где-нибудь пару сотен франков, к тому же со дня на день ему должны были выдать зарплату, и выходило, что он мог одолжить мне необходимую сумму. До рассвета мы обсуждали этот вопрос, само собой обильно орошая его спиртным. Когда я добрался до постели, в ушах вовсю трезвонили вестминстерские колокола и скрипучие бубенчики под окном. Мне снился грязный Лондон, укутанный роскошным снежным одеялом, и каждый встречный радостно приветствовал меня: «Счастливого Рождества!» — разумеется, по-английски.

– Нельзя так рисковать. Для убийства – даже если это было справедливое убийство – срока давности не существует.

В ту же ночь я пересек Ла-Манш. Эта была та еще ночь. Все попрятались по каютам и там дрожали от холода. У меня с собой была стофранковая бумажка и какая-то мелочь. И все. Мы решили, что, добравшись до места, я телеграфирую Фреду, а он сразу высылает мне деньги. Я сидел в салоне за длинным столом, прислушиваясь к разговорам. Я судорожно размышлял, каким образом растянуть эти сто франков на подольше, ибо сомневался, что Фред сможет немедленно достать деньги. Обрывки фраз, доносившихся до моего уха, подсказали мне, что все разговоры сегодня вертятся вокруг денег. Деньги. Деньги. Всегда и везде одно и то же. Надо было случиться, что именно в этот день Англия, морщась от нежелания, выплатила долг Америке. Англия всегда держит слово. Это пережевывалось со всех сторон, я был готов придушить всех за их распроклятую честность.

– Это она будет решать сама. – Рорк глубоко затянулся и присел на край стола. – Я не хочу, чтобы она действовала вслепую, Соммерсет. Не хочу, чтобы она оказалась в ложном положении. Ни ради себя, ни ради тебя. – Он смотрел на го­рящий кончик сигареты, и взгляд его был печа­лен. – Ни ради памяти о прошлом. Так что – будь готов.

Я собирался менять стофранковую бумажку только в случае крайней необходимости, но вся эта околесица, что Англия держит слово и то, что, как я заметил, во мне узнали американца, достали меня с такой силой, что я приказал принести мне пива и сэндвич с ветчиной. Это повлекло за собой неизбежное общение со стюардом. Он хотел узнать мое мнение о сложившейся ситуации. Видно было, что он считал тяжким преступлением то, что мы сделали с Англией. Больше всего я боялся, как бы он не взвалил ответственность за происходящее на меня, раз уж меня угораздило родиться в Америке. На всякий случай я сказал, что понятия ни о чем не имею, что меня все это не касается и что мне абсолютно безразлично, заплатит Англия долг или нет. Но он не успокоился. Нельзя безразлично относиться к тому, что происходит у вас на родине, даже если эта родина и совершает ошибки, пытался донести до меня стюард. Плевать мне и на Америку, и на американцев, отозвался я… Я сказал, что во мне нет ни грамма патриотизма. Проходивший мимо моего столика мужчина при этих словах остановился и стал прислушиваться. Я решил, что это либо шпион, либо сыщик. Немедленно сбавил тон и повернулся к мужчине, сидевшему возле меня, который тоже попросил пива и сэндвич.

Он с явным интересом воспринял мою тираду. Спросил, откуда я и что намереваюсь делать в Англии. Я сказал, что хочу отметить здесь Рождество, и затем в порыве откровенности поинтересовался, не знает ли он, где найти самую дешевую гостиницу. Он объяснил, что долгое время отсутствовал и вообще не слишком хорошо знает Лондон. Сказал, что последние годы жил в Австралии. На мою беду рядом случился стюард, и молодой человек, оборвав себя на полуслове, начал допытываться у него, не знает ли тот в Лондоне какого-нибудь приличного, но недорогого отеля. Стюард подозвал официанта и задал ему тот же самый вопрос, и тут-то подошел похожий на шпика человек и прислушался. По серьезности, с которой обсуждался этот вопрос, я понял, что допустил серьезную ошибку. Подобные вещи нельзя обсуждать со стюардами и официантами. Ощущая на себе подозрительные взгляды, пронизывающие меня насквозь, как рентгеновские лучи, я залпом осушил остатки пива и, словно желая доказать, что деньги волнуют меня меньше всего, приказал принести еще. Повернувшись к молодому человеку, спросил, не могу ли угостить его. Когда стюард вернулся с напитками, мы увлеченно обсуждали вельды Австралии. Он заикнулся было насчет гостиницы, но я прервал его, сказав, чтобы он выбросил это из головы. Это всего лишь праздное любопытство, добавил я. Мое заявление поставило его в тупик. Несколько секунд он стоял, не Зная, что делать, и неожиданно, в порыве дружеских чувств, заявил, что с удовольствием пригласит меня к себе, в собственный дом в Нью-Хэвене, если я надумаю задержаться там на ночь. Я от души поблагодарил его, попросив не волноваться за меня и пояснив, что мне все равно нужно будет вернуться в Лондон. Это не имеет значения, добавил я. И понял, что вновь ошибся, ибо непостижимым образом это стало важным абсолютно для каждого из присутствующих.

Соммерсет пожал плечами.

Делать было нечего, поэтому я смиренно внимал молодому англичанину, который в Австралии, вдали от родины вел довольно странную жизнь. Он пас баранов, и сейчас захлебывался словами, вспоминая, как их что ни день кастрировали чуть ли не тысячами. Не дай бог зазеваешься. Сложность заключалась в том, что в яйца барана нужно было вцепиться зубами, мгновенно отхватить их ножом и быстренько выплюнуть. Он пытался подсчитать, сколько дар яичек прошли через его руки и зубы, пока он жил в Австралии. За этой сложной арифметикой он время от времени машинально вытирал рот.

— У вас, должно быть, до сих пор во рту престраннейший вкус, — заметил я, невольно коснувшись губ руками.

– Если выяснится, что закон для нее важнее, расплачиваться за это придется не мне. Решай сам, но помни: ты сделал то, что следовало сде­лать.

— Это не так противно, как кажется, — спокойно ответил он. — Со временем ко всему привыкаешь. Правда, совсем не противно… Сама по себе мысль гораздо более отвратительна, чем действие. Да разве мог я представить, покидая уютный английский дом, что мне придется отплевываться бараньими яйцами, чтобы заработать на жизнь? Ко всему на свете привыкаешь, даже к мерзости.

Я сидел и думал о том же. Думал о том времени, когда выжигал кустарники в апельсиновой роще в Чула Виста. По десять часов в день под палящим солнцем носился от одного горящего куста к другому, нещадно кусаемый несметными полчищами мух. И ради чего? Чтобы доказать самому себе, что меня ничем не проймешь? Я набросился бы на любого, кто осмелился бы косо посмотреть на меня тогда. Потом вкалывал могильщиком — чтобы доказать, что я не гнушаюсь никакой работы. Гробокопатель! С томиком Ницше под мышкой, заучивающий последнюю сцену «Фауста», когда выдается свободная минутка. Верно подметил стюард, сказав, что англичанам никогда не обойти нас. Показался причал. Последний глоток пива, чтобы перебить вкус бараньих яичек, и щедрые чаевые официанту — дабы доказать, что и американцы порой платят свои долги. Неожиданно я с беспокойством обнаруживаю, что рядом никого, кроме грузного англичанина в длинном свободном пальто, перехваченном поясом, и клетчатой кепке. В любом другом месте клетчатая кепка смотрелась бы нелепо, но у себя дома он волен делать все, что ему заблагорассудится, больше того, меня даже восхитил его вид, такой внушительный и независимый. Может, англичане не так уж и плохи, задумался я.

– Так же поступит и Ева, – сказал Рорк мяг­ко. – Но, прежде чем мы двинемся дальше, надо восстановить все, что произошло. Ты хорошо по­мнишь то время и тех, кто был к этому причастен?

На палубе темно, моросит. В мой прошлый приезд в Англию мы поднимались по Темзе, тоже было темно, моросил дождь, все вокруг были одеты в черное, с пепельно-серыми лицами, а покрытые сажей, закопченные дома казались мрачными и зловещими. Проходя каждое утро по Хай-Холборн-стрит, я видел самых респектабельных, жалких оборванных нищих, каких только сотворил Господь. Серых, бледнолицых ничтожеств в котелках, в визитках и с тем нелепым респектабельным видом, который только англичане могут напускать на себя, попадая в разные передряги. Я опять втянулся в английский, и, должен сказать, он мне ни капельки не нравится: он звучит елейно, льстиво, подобострастно, липко. Произношение — это та черта, которая делит людей на классы. Мужчина в клетчатой кепке и широком пальто вылитый осел, напыщенный, чванливый; он и с грузчиками изъясняется на каком-то птичьем наречии. Я все время слышу слово «сэр». Разрешите, сэр? Куда вы сказали, сэр? Да, сэр. Нет, сэр. Черт подери, я уже вздрагиваю от этих «да, сэр», «нет, сэр». Жопа ты, сэр, выругался я про себя.

– Я не забыл ничего.

Рорк внимательно посмотрел на Соммерсета и кивнул:

Иммиграционная служба. Жду, пока до меня дойдет очередь. Как всегда, впереди сволочи с толстой мошной. Очередь почти не движется. Счастливчики, прошедшие контроль, ждут, пока осмотрят их багаж. Снуют грузчики, похожие на навьюченных ишаков. Передо мной осталось только двое. В руках у меня паспорт, билет, багажные квитанции. И вот я у цели, протягиваю паспорт. Он смотрит на большой лист бумаги, находит в нем мое имя, что-то отмечает.

– На это я и рассчитывал. Значит – за работу.

— Как долго вы собираетесь пробыть в Англии, господин Миллер? — спрашивает он, держа паспорт наготове.

— Неделю, может две.

— Вы ведь направляетесь в Лондон, не так ли?



— Совершенно верно.

— В какой гостинице вы хотите остановиться, господин Миллер?

Огоньки свечей на столе мерцали, как звезды. Он любил на них смотреть. Комната была крохот­ной и без окон, но ему это не мешало. Эти огонь­ки были для него путеводными звездами.

Меня начинают забавлять эти вопросы.

— Я еще не решил, — отвечаю я, улыбаясь. — Может, вы мне что-нибудь посоветуете?

— У вас есть друзья в Лондоне, господин Миллер?

Он был готов перейти к следующему раунду. Мальчишка, который жил в глубине его души, обожал игры. Мужчина, выросший из этого маль­чишки, готовился к священнодействию.

— Нет.

— Не сочтите за нескромность вопрос, что вы собираетесь делать в Лондоне?

Все инструменты были аккуратно разложены на столе. Он открыл сосуд со святой водой, благо­словленной епископом, и обрызгал ею пистолет, ножи, молоток, гвозди. Это были орудия кары господней. Рядом стояла статуэтка – вырезанная из белоснежного мрамора Дева Мария. Лицо – прекрасное и строгое, руки сложены на груди.

— Вообще-то я хотел немного отдохнуть. — Я все еще улыбаюсь.

— Надеюсь, у вас при себе достаточно денег, чтобы прожить в Англии?

Он, склонившись, поцеловал мраморные ступни.

— Я тоже на это надеюсь, — беспечно отвечаю я, улыбка не сходит с моего лица. Меня начинает раздражать его придирчивость, такими вопросами только людей запугивают.

— Будьте добры, не будете ли вы столь любезны показать мне ваши деньги, господин Миллер?

Внезапно ему почудилось, что на руке его блеснула капля крови, и рука задрожала… Но нет, рука была бела и чиста. Он смыл кровь врага. Ка­иновой печатью отмечены другие, но не он. Он – агнец господень.

— Бога ради, пожалуйста. — Я лезу в карман джинсов и извлекаю то, что уцелело от ста франков. Вокруг меня раздаются смешки. Я тоже делаю попытку рассмеяться, но мне это не слишком удается. Мой мучитель издает слабый звук, похожий на кудахтанье, и, буравя меня взглядом, произносит с сарказмом:

— Вы ведь не собираетесь надолго задерживаться в Лондоне, господин Миллер, не правда ли?

Скоро, очень скоро он встретится с другим врагом, и ему нужны силы – раскинуть сети, прикрыться маской дружелюбия.

И при каждой фразе «господин Миллер»! Этот сукин сын, кажется испытывает мое терпение. Мною начинает овладевать беспокойство.

— Послушайте, — дружелюбно говорю я, пытаясь сохранять беззаботный вид. — Неужели вы думаете, что я собираюсь жить на это. Как только остановлюсь в гостинице, я свяжусь с Парижем, мне пришлют деньги. Я уезжал второпях и…

Он постился, он принес жертву, он очистил сердце и душу от мирских грехов. Окунув персты в святую воду, он дотронулся до лба, до сердца, коснулся сначала левого, потом правого плеча. Опустился на колени, накрыл рукой матерчатый наплечник, благословленный самим папой, и ак­куратно засунул его под шелковую рубашку.

Он нетерпеливо перебивает меня. Не затруднит ли меня назвать свой банк в Париже.

— У меня нет счета в банке, — вынужден признать я. Мой ответ производит очень плохое впечатление на слушателя. Чувствую, как вокруг сгущается враждебность. Стоящие в очереди люди поставили на пол свои чемоданы, словно в ожидании долгой осады. Паспорт, который он держал в руках, как миниатюрную святыню, он же кончиками пальцев кладет на стойку, будто это серьезная улика.

— Откуда вы намереваетесь получить деньги? — вкрадчиво, как никогда, спрашивают меня.

— От моего друга, мы живем вместе в Париже.

Затем он поднял глаза на распятье, висевшее над столом, где были разложены инструменты, необходимые для выполнения дела. Фигура Хрис­та на золотом кресте отливала серебром. О том, как странно держать у себя сделанный из драго­ценных металлов образ Того, кто проповедовал бедность и смирение, он никогда не задумывался.

— А у него есть банковский счет?

— Нет, но у него есть работа. Он работает в «Чикаго Трибьюн».

— И вы полагаете, что он вышлет вам деньги на отпуск?

Он зажег свечи, сложил руки и стал молиться со страстью истового католика.

— Не полагаю, а знаю, — резко отвечаю я. — Какой смысл мне вам врать? Я же сказал, что уезжал в спешке. Мы условились, что мне пришлют деньги, как только я приеду в Лондон. Кроме того, это мои деньги, а не его.

— Вы предпочли доверить деньги ему вместо того, чтобы держать их в банке, я правильно понял, господин Миллер?

Он молился о благодати и готовился к убийству…

Я начал потихоньку закипать.

— Видите ли, там не такая уж большая сумма, и вообще я не очень хорошо понимаю, о чем мы спорим. Если вы мне не верите, готов подождать прямо здесь. Пошлете телеграмму и выясните все сами.

— Одну минутку, господин Миллер. Вы упомянули, что проживаете вместе… в гостинице или в квартире?

— В квартире.

— На чье имя она снята?

— На его. Дело в том, что мы снимаем ее вместе, но на имя друга, так как он француз, и так было проще уладить все формальности.

Глава 3

— Вы храните у него ваши деньги?

— Нет, не всегда. Понимаете, я покидал Париж при необычных обстоятельствах. Я…

— Минуточку, господин Миллер, — мне делают знак выйти из очереди. Одновременно он подзывает одного из своих помощников и отдает ему мой паспорт. Последний забирает его и скрывается за ширмой неподалеку. Я стою, наблюдая за тем, как проходят контроль остальные.

В помещении отдела по расследованию убийств пахло вчерашним кофе и почему-то свежей мо­чой. Ева лавировала между стоявшими чуть ли не впритык столами, стараясь не прислушиваться к гулу голосов. Уборщица старательно терла шваб­рой старенький линолеум.

— Вы пока можете пройти багажный досмотр, — его голос выводит меня из транса. Я подхожу к навесу и открываю чемодан. Поезд ждет. Он похож на упряжку лаек, готовых в любой момент сорваться с места. Паровоз пыхтит и выпускает клубы пара. Наконец я возвращаюсь обратно и оказываюсь напротив своего собеседника. Оставшиеся пассажиры торопливо теснят друг друга, спеша поскорее закончить с досмотром.

Из-за ширмы появляется длинный, тощий таможенник с моим паспортом в руке. Его вид говорит о том, что он заранее уверен в моей неблагонадежности.

Пибоди занимала крохотную, тускло освещен­ную кабинку в дальнем углу зала. Но, несмотря на размеры помещения, Пибоди содержала его в безукоризненном порядке.

— Господин Миллер, вы американский гражданин?

– Что, кто-то забыл, где находится туалет? – спросила Ева, и Пибоди, оторвавшись от разло­женных на столе бумаг, повернулась к ней:

— Как видите. — Да, от этого пощады не дождешься. Чувство юмора у него отсутствует начисто.

— Сколько времени вы живете во Франции?

– Бейли допрашивал одного бродягу, по делу о поножовщине. Бродяге не понравилось, что его вызвали в качестве свидетеля, и он выказал свое неудовольствие, опорожнив свой мочевой пузырь прямо на ноги Бейли. Судя по рассказам очевид­цев, мочевой пузырь был изрядно наполнен.

— Года два, может три. Там же написано… А в чем собственно дело? При чем тут это?

– Нам предстоит еще один день в раю! Резуль­таты обыска у Бреннена готовы?

— Вы ведь собирались провести в Англии несколько месяцев, не так ли?

— Да нет. Я собирался провести неделю или дней десять, и все. Но теперь…

– Я только что сделала им очередной втык. Обещали скоро прислать.

— И вы приобрели визу сроком на год, собираясь провести здесь всего неделю?

— Я и обратный билет купил, если вас интересует.

– Тогда начнем с просмотра видеозаписей ох­ранных систем Лакшери Тауэрз и квартиры Брен­нена.

— Обратный билет можно выбросить, — отвечает он, злобно скривившись.

– Здесь есть проблемы, лейтенант.

— Если человек — идиот, то конечно можно. Я до этого еще не дошел. Послушайте, в конце концов, мне уже надоел весь этот бред. Я переночую в Нью-Хэвене и завтра же сяду на пароход. Я передумал проводить отпуск в Англии.

— Не стоит так торопиться, господин Миллер. Надо во всем разобраться.

– Вы что, их не получили?

В эту секунду раздался паровозный свисток. Пассажиры уже заняли свои места, и поезд начал трогаться. Я подумал о чемодане, который отправил багажом в Лондон. В нем почти все мои рукописи и пишущая машинка. Хорошенькое дело, подумал я. И все из-за каких-то жалких грошей, брошенных на стойку.

– Я получила все, что можно было полу­чить. – Пибоди взяла со стола пакет, в котором лежал один-единственный диск. – Видите ли, в вестибюле пентхауса и в квартире Бреннена ох­ранные системы были отключены за сутки до то­го, как мы обнаружили тело Бреннена,

Теперь к нам присоединился толстяк-коротышка с непроницаемо-вежливой физиономией. Судя по его виду, он собирался весело провести время.

Ева кивнула и взяла пакет.