– Достаточно понятно.

– В самом деле?

– Он говорил, что было бы здорово собрать другую, свою головоломку из тех же самых кусочков. Тебе не кажется, что для такого малыша это необыкновенно оригинальная мысль?

– А вы кого-нибудь видите?

– Нет. Хотя мне что-то такое показалось. Пару минут назад. Что вот тут, напротив вас, кто-то сидел.

– Дети теперь рано взрослеют, – сказал Монтальбано и тут же пожалел, что у него вырвалась такая банальность. Ему никогда не приходилось говорить о детях, он мог лишь повторять чужие избитые фразы.

В затылке у Дэвида нестерпимо зачесалось.

Николо Дзито резюмировал официальное заявление тунисского правительства по поводу инцидента с рыболовецким судном. По результатам проведенного расследования тунисская сторона не может удовлетворить жалобу итальянских властей, поскольку не может позволить итальянским судам проникать в территориальные воды Туниса. Той ночью патрульный катер обнаружил рыболовецкое судно в нескольких километрах от Сфакса. Несмотря на требование остановиться, судно пыталось скрыться. Из бортового оружия была дана предупредительная очередь, которая, к сожалению, насмерть ранила тунисского моряка Бена Дхааба. Семье погибшего тунисские власти уже оказали значительную помощь. Пусть этот трагический инцидент послужит предостережением нарушителям.

– Тебе удалось что-нибудь узнать о матери Франсуа?

– Только, как он ушел, я не видел, – заметил Джордж задумчиво, как будто сам себе. – А вы?

– Да, кое-какие следы я нашел. Но они не сулят ничего хорошего, – признался комиссар.

– Со мной здесь никого нет, – повторил писатель.

– Если… если Карима больше не появится… что… что будет с Франсуа?

– Честно говоря, не знаю.

Его новый знакомый еще с полминуты оглядывал пустующий стул напротив Дэвида.

Ливия поднялась с дивана:

– Я пойду спать.

– Да и ладно, – сказал он. – Извините, что побеспокоил.

Монтальбано взял ее руку и поднес к губам:

– Не привязывайся к нему слишком сильно.

Джордж убрел обратно в дальний угол. Дэвид подождал, пока он обоснуется за столиком, после чего встал и, стараясь не привлекать к себе внимание, вышел из бара.



Он осторожно забрал Франсуа у Ливии и уложил на уже приготовленную на диване постель. Потом лег сам. Ливия прижалась к нему спиной и не противилась ласкам.

Снаружи тучи набухали дождем. Постепенно усиливался ветер. Легковушки и грузовики на парковке стояли на некотором расстоянии друг от друга – словно осторожничали. Так обычно люди ждут роковых для себя результатов анализа крови.

– А если парнишка проснется? – прошептал Монтальбано, он всегда был порядочной язвой.

На противоположном конце строения под тусклым фонарем виднелась тень. Через секунду стал слышен и голос. Судя по всему, телефонный разговор все еще длился.

– Проснется, я сумею его утешить, – прерывисто прошептала Ливия.

Дэвид решительно зашагал в ту сторону. Судя по всему, его приближение оказалось замечено: человек скользнул за угол, где тень была гуще, очевидно для того, чтобы оградить свое личное пространство. Для литератора это оказалось последней каплей: уж его пространства этот нахал не щадил ни в коей мере!

– Слушай меня, ты! – грозно объявил писатель, сворачивая к нему за угол. – Не знаю, чего тебе нужно, но если я тебя еще хоть раз увижу, то сразу же иду…



Там никого не оказалось. С этой стороны у бара было кладбище тарных ящиков. Тут и там из спутанной травы проглядывали ржавые газовые баллоны, квелыми привидениями топорщились старые мешки…

Было семь утра. Он потихоньку встал и закрылся в ванной. Первым делом, как всегда, взглянул на себя в зеркало и поморщился. Ему не нравилась эта физиономия, не стоило на нее и смотреть.

Тут раздался громкий крик Ливии. Распахнув дверь, он бросился в столовую, где Ливия в панике склонилась над пустым диваном:

А больше ничего – и никого.

– Он сбежал!

Одним прыжком комиссар очутился на веранде и тут же его увидел: черная точка двигалась по пляжу в сторону Вигаты. Не одеваясь, в одних трусах, кинулся вдогонку. Франсуа не бежал, он уверенно шагал. Услышав за спиной чьи-то шаги, он остановился, даже не оборачиваясь. Тяжело дыша, Монтальбано обогнал ребенка и преградил ему путь, ни о чем не спрашивая.

Тот незнакомец как сквозь землю провалился.

Парнишка не плакал, он смотрел куда-то поверх головы Монтальбано.

– Je veux maman[28], – сказал он.

Через мусорные завалы и травяные заросли Дэвид пробрался на тылы стоянки, которая терялась в кустах ивняка: дальше бормотал мутный, полный мусора ручей. Чтобы не сорваться по откосу в топкую прибрежную грязь, литератор предусмотрительно ухватился за щербатую стену бара и еще раз огляделся. Вокруг не было ни души.

Ливия, накинув мужскую рубашку, задыхаясь, бежала к ним, но Монтальбано махнул рукой, прося ее вернуться в дом. Он взял ребенка за руку, и они медленно пошли дальше. За полчаса они не проронили ни слова. Рядом с вытащенной на берег лодкой Монтальбано сел на песок и положил руку на плечо малыша.

– Моей мамы не стало, когда я был еще меньше тебя.

В тот момент, когда писатель озирал запустение, ему вдруг так перехватило нутро, что впору было проблеваться. Кое-как перетерпев рвотный позыв, он нетвердой поступью возвратился обратно на стоянку.

Он говорил на родном сицилийском диалекте, как говорили у него в семье, а Франсуа отвечал по-арабски. Он вдруг стал рассказывать то, чего никому никогда не доверял, даже Ливии: как плакал ночи напролет, засунув голову под подушку, чтобы не услышал отец, какое отчаяние охватывало его по утрам от сознания, что мамы нет на кухне, она не накормит его завтраком и не соберет завтрак в школу. И эту пустоту, которую уже ничто не заполнит, ты будешь нести в себе до самой смерти. Франсуа спросил, может ли он вернуть маму. Нет, ответил Монтальбано, этого никто не в силах сделать. Надо смириться. Но у тебя был отец, сказал Франсуа (это был умный мальчик, Ливия не зря хвалила его). Да, у меня был отец. И что же, спросил Франсуа, мне придется жить в одном из таких мест, куда отправляют детей, у которых нет ни мамы, ни папы?

– Нет. Я тебе обещаю, – сказал комиссар и протянул руку. Франсуа пожал ее, глядя Монтальбано прямо в глаза.

Здесь на пыльном гравии его взгляд ухватил рисунок: слегка сужающийся к основанию прямоугольник. Что за фигня? Полная бессмыслица!



Выйдя из ванной, он увидел, что Франсуа разобрал головоломку и ножницами пытается придать кусочкам другую форму. Он ни за что не хотел следовать готовому плану. Внезапно Монтальбано вздрогнул, словно его ударило током.

Тем не менее он тщательно затер изображение ногами.

– Господи! – прошептал он.

Ливия заметила, как он судорожно таращит глаза, и перепугалась:

– Сальво, ради всех святых, что с тобой?

Глава 15

Вместо ответа комиссар подхватил мальчишку, подбросил его, обнял и расцеловал:

– Франсуа, ты гений!

– Потому что я идиот, – сказал писатель.



– Это понятно. Но ты у нас всегда им был. Так что это не прощает твоей сегодняшней оплошности.

У входа в комиссариат он столкнулся с Мими Ауджелло, который собрался уходить.

Они сидели на кухне, и обсуждение касалось ужина. Точнее, его отсутствия. За их питанием всегда следил Дэвид. Это была его епархия. Все, связанное с охотой и собирательством, а также еда.

– Эй, Мими, спасибо за головоломку.

А вот сегодня он оплошал. Забыл, упустил из виду. Конечно же, из-за похода в «Кендрикс», но эту тему глава семьи предпочитал не обсуждать решительно ни с кем. По возвращении он поднялся к себе в кабинет, но вместо работы взялся дочитывать книгу Тальи. Это было проще, чем работать над своей собственной. И легче, чем думать. А еще проще и легче, чем ломать голову над тем, идти ли в полицию. Всю дорогу домой это был у Дэвида непреложный, навязчивый план «А», но он как-то выдохся, стоило ему зайти через порог в прихожую. Что он скажет полицейским? Что его допекал какой-то незнакомец, причем допекал настолько гениально и ненавязчиво, что это вряд ли сочтешь и за слежку? Что в его поведении прослеживалась фамильярность, которую нельзя расценить не только как посягательство или оскорбление, но даже как обиду? Да какое там обиду: литератор даже сам в конце почувствовал себя виноватым, словно абсурдность всего происшедшего – его рук дело! Что незнакомец затем, не попрощавшись, сгинул с барной стоянки – так, что ли? («Да, сэр, алкоголь я употреблял, но буквально чуть-чуть».)

Ауджелло остановился и уставился на него, разинув рот.

Нет. Разговора с копами не получится, во всяком случае пока. Истинная же причина его нежелания жаловаться в полицию заключалась в том, что Дэвид сам толком не мог разобраться, что же все-таки произошло. Та встреча вышла какой-то… иллюзорной. Умозрительной. Грезы, навеянные им самим. Как будто бы это произошло не наяву.

– Фацио, живо!

Но ведь это было, и не во сне!

– Слушаюсь, доктор!

В конце концов недосып и непривычное послеполуденное пиво взяли свое, и писатель сморился прямо у себя за столом, очнувшись лишь с приходом жены после собрания. В голове у него спросонья мутилось, и хотя Доун не наезжала на него, встретил он ее насупленно.

За минуту он объяснил, что надо делать.

При виде его помятой физиономии она рассмеялась:

– Галлуццо, ко мне!

– Ах, он негодный мальчишка! Ладно, прощаю. Есть нечего? Ничего, в закромах что-нибудь да наскребем. Как день-то хоть прошел?

– Есть!

Дэвид секундно насторожился:

Галлуццо тоже в одну минуту получил инструкции.

– В смысле?

– Разрешите, доктор? – Торторелла придерживал дверь ногой, потому что руки у него были заняты кипой бумаг сантиметров в восемьдесят вышиной.

– В смысле писательства, дорогуша. Или ты уже запамятовал?

– Доктор Дидио жалуется.

– Да какой я писатель, лап! Торчу у себя наверху, чтобы компьютер один не скучал.

Дидио, заведующего административным отделом полицейского управления Монтелузы, из-за его дотошности прозвали «бичом Божьим» и «гневом Божьим».

Учительница улыбнулась, хотя улыбка у нее получилась несколько натянутой.

– На что он жалуется?

– Что вы затягиваете, доктор. С бумагами, которые должны подписать, – и он поставил на стол почти метровую стопку документов.

– Да нет, – внес в разговор нотку оптимизма Дэвид. – На самом деле все гораздо лучше.

– Наберитесь терпения, доктор.



Если не считать сегодняшнего казуса, это была, так или иначе, правда. Пусть слов он особо не наплодил, но образ фантомного автостопщика может со временем вполне сработать. Надо его только выпестовать.

Час спустя, когда руку уже ломило от подписей, вернулся Фацио.

– Доктор, вы правы. Едва выехав из Вигаты, автобус до Фьякки почти сразу останавливается в местечке Каннателло. А через пять минут туда же прибывает автобус, идущий в обратную сторону.

– Появилась новая идейка, – добавил писатель.

– То есть теоретически человек может сесть в автобус, идущий во Фьякку, сойти в Каннателло и через пять минут вернуться в город на автобусе, следующем по обратному маршруту?

– Конечно, доктор.

– Вот это классно, – сказала Доун гораздо более теплым голосом. – А со мной не поделишься?

– Спасибо, Фацио. Отличная работа.

– Постойте, доктор. Я привел кондуктора с сегодняшнего рейса «Вигата-Фьякка». Его зовут Лопипаро. Сказать, чтобы вошел?

Он, понятное дело, покачал головой.

– А как же!

Лопипаро, худощавый неприветливый мужчина лет пятидесяти, тут же принялся объяснять, что он не просто кондуктор, а водитель, выполняющий функции кондуктора, так как билеты продаются в табачных ларьках, а ему остается только проверить их наличие у пассажиров.

– Ты же знаешь, как я тобой горжусь, – с чувством сказала его супруга.

– Синьор Лопипаро, то, что будет сказано в этой комнате, должно остаться между нами.

Малость опешив от такой серьезности, литератор чуть замешкался с ответом.

Водитель поднес руку к сердцу в знак нерушимой клятвы:

– Я – могила.

– Ну, надо еще посмотреть, как разойдется первая… – пробормотал он.

– Синьор Лопипаро, вы знаете вдову Лапекору, у которой недавно убили мужа?

– А как же! Она у нас постоянная пассажирка. Уж по крайней мере три раза в неделю ездит во Фьякку и обратно навестить свою сестрицу, та хворает, а эта всю дорогу только о том и трещит.

– Да брось ты! – отмахнулась жена. – Разойдется, не разойдется… Ты бы еще сказал, чтобы я сидела и ждала распродаж! Ты книгу написал, и книгу замечательную, и она скоро издастся. А все остальное от тебя не зависит. Я горжусь тем, что ты делаешь, а не тем, как тебя балует судьба.

– Я должен попросить вас напрячь память.

– Если синьор прикажет напрячься – я немедленно напрягусь.

– Ты бы, наверно, вряд ли загордилась тем, что твой муженек сейчас срубился прямо за письменным столом.

– В прошлый четверг вы видели синьору Лапекору?

– Тут и напрягаться не надо. Конечно, видал. У нас с ней даже перебранка вышла.

– Я это уже и так поняла.

– Вы поругались с синьорой Лапекорой?

– Ну да, синьор. Она – это все знают – женщина прижимистая, жадная. Так вот, в четверг утром она в половине седьмого села в автобус до Фьякки. Но в Каннателло сошла, сказала моему коллеге Канниццаро, что ей надо вернуться, потому что она забыла кое-что, что хотела отвезти сестре. Канниццаро ее ссадил. Он мне вечером того дня все это и рассказал. Через пять минут я прибыл туда из Фьякки, она проголосовала и села в мой автобус.

– Во. И как?

– А из-за чего вы повздорили?

– Как ты спустился сверху – ни дать ни взять зомби. Все это ерунда. Просто ты не выспался.

– Да она не хотела платить за билет от Каннателло до Вигаты. Говорила, что не может два раза платить за одну свою промашку. А у меня ведь как: сколько народу в автобусе, столько должно быть билетов. Я не мог на это глаза закрыть, как ей хотелось.

– А ты откуда знаешь?

– Господи Иисусе! – сказал Монтальбано. – А вы мне еще вот что скажите. Предположим, за полчаса синьора нашла то, что позабыла дома. Как ей добраться до Фьякки?

– Сесть в автобус Монтелуза-Трапани. Он уходит из Вигаты ровно в половине восьмого. И времени теряешь только час.

– А то я не чувствовала, как ты всю ночь ворочался. Да и ладно. Все равно горжусь. Только смотри не привыкни!



– Беру на заметку. Стало быть, так: я сейчас в душ, чтоб как следует проснуться, ладно?

– Гениально, – подвел итог Фацио, когда ушел Лопипаро. – Как вам это пришло в голову?

– Понял, когда смотрел, как ребенок собирает головоломку.

– Давай бегом. А то запах просто а-а-а-а! – дурашливо пропела Доун, начиная шарить по кухонным шкафам. В тот момент, когда ее муж направлялся через прихожую, она снова выпрямилась. – Да, и вот еще что…

– Зачем она это сделала? Приревновала к горничной?

– Нет, синьора Лапекора прижимистая, как сказал водитель. Ее злило, что муж тратится на эту девицу. К тому же кое-что развязало ей руки.

– Что? – снова повернулся к ней писатель.

– Что?

– Потом расскажу. Слышал, как говорит Катарелла? Жадность – великий грех. Подумать только, из жадности она привлекла к себе внимание Лопипаро, приложив столько сил, чтобы вернуться незамеченной.

– Я беременна.



– Сначала я полчаса потратил, чтобы найти ее дом, потом еще полчаса убил на уговоры: старуха напугана, всего боится. Она успокоилась, только когда я ее вывел на улицу и показал машину с надписью «полиция». Она собрала узелок и села в машину. Вы бы слышали, как мальчишка ревел, когда ее увидел! Он же не знал, что она приедет. Они обнимались крепко-крепко. Даже ваша синьора растрогалась.

Поначалу Дэвид не поверил. У него и в мыслях не было, что жена может его разыгрывать или шутить: просто последние пару лет все это напоминало получение каких-нибудь несбыточных прогнозов, где белое – это черное, а черное – белое, и вот вам снимок, чтобы в этом убедиться. И вдруг… Минут пять, пока до него наконец не дошло, мужчина просто сидел, сжимая в руке распечатку врачебного заключения и незряче в нее пялясь. Эта новость затмевала решительно все.

– Спасибо, Галлу.

– Когда мне подъехать, чтобы отвезти ее обратно в Монтелузу?

– Не беспокойся, я сам с этим разберусь.

– Вот это да… – приговаривал он, держа жену в объятиях. Она плакала, чувствуя себя разом и громоздкой, и хрупкой, хотя внешне никакой разницы между той Доун, которую он сейчас обнимал, и той, которая сегодня утром уходила на работу, не было. – Вот это да-а! Я это чувствую! Ты сделала это!

Семейство стремительно разрасталось. Теперь в доме была еще бабушка Айша.



– Мы это сделали.

Он долго ждал у телефона, но никто так и не поднял трубку – вдовы Лапекоры не было дома. Скорее всего, пошла за покупками, но ее отсутствие можно объяснить и по-другому. Монтальбано набрал номер Косентино. Ответила охранника, симпатичная женщина с усиками. Она говорила шепотом.

– Ваш муж спит?

– Нет-нет, – повторял писатель, уткнувшись лицом ей в голову и вдыхая душистый запах ее кожи и волос, – ты это сделала.

– Да, комиссар. Хотите, я разбужу его?

– Не стоит. Передайте ему от меня привет. Послушайте, синьора, я звоню синьоре Лапекоре, но никто не отвечает. Вы случайно не знаете…

На ужин они наскребли консервов и снеков из стенных шкафов. Оба весело возились на кухне и все разговаривали, разговаривали…

– Сегодня до обеда вы ее не застанете, комиссар. Она поехала во Фьякку, навестить сестру. Поехала сегодня, потому что завтра утром у нее похороны бедного…

– Путь еще неблизкий, – говорила Доун. – Наперед сказать ничего нельзя. Надо так: день прожит – и слава богу.

– Спасибо, синьора.

Дэвид был не согласен. Он знал, что на этот раз все должно состояться, и от этой перспективы ему кружило голову. Неважно, насколько прихотлива машина человеческого размножения и как неромантично выглядит мрачное сидение в приемных у докторов, когда счетчик тикает, как в такси, а ты при мысленных подсчетах внутренне обмираешь. Все это фигня собачья по сравнению с тем, что глубоко внутри, в сокровенном тигле тела Доун уже сейчас происходит волшебство! Соединились, слились между собой два невидимых глазу начала, и в результате этого слияния внутри материнской утробы начало прорастать нечто. Совершенно обособленное создание. Внутри него, этого создания, есть Доун и есть Дэвид, но этот плод – не просто сумма или усреднение их душ. Не два плюс два, что равняется четырем. Но два плюс два, что равно лотосу. Это иное. И оно есть – вернее будет – сугубо самим собой.

Он положил трубку. Что ж, так даже проще.



– Фацио!

Какое-то время оно кровью и плотью будет прикреплено к своей матери, но наступит день, когда оно будет уже вполне самостоятельно сидеть перед Дэвидом и называть его папулей – хочется надеяться, что с улыбкой на его или ее лице. Улыбкой, а не гримасой злости (хотя в разные моменты одно будет неизбежно чередоваться с другим). Это будет существо со своими, сугубо ему принадлежащими словами и эмоциями. И вот когда-нибудь оно объявит о своей предстоящей женитьбе или замужестве. А там – если предположить, что все сложится традиционным образом, – глядишь, и о предстоящем появлении на свет уже своего ребенка, их с Доун внука или внучки, тоже самостоятельного создания, дальнейшего шага на дороге в бесконечность. Всякий акт созидания лишь имитирует истинный: сотворение нового существа, что когда-нибудь отойдет от тебя в мир, дабы вершить уже свои деяния, навсегда связанные с тобой историей, хотя само оно будет их центром и единственным обитателем своей автономной вселенной. Кому есть дело до воображаемого, когда действительность сама по себе может являть такое волшебство?

– Слушаю, доктор!

– Это ключи от конторы синьора Лапекоры, спуск Гранет, двадцать восемь. Ступай туда и возьми связку ключей из ящика письменного стола. На ней висит ярлычок «дом». Видимо, он в конторе держал запасную связку. Потом пойдешь в квартиру Лапекоры, дверь откроешь этими ключами.

Когда они улеглись – раньше обычного, пересмеиваясь насчет того, что Доун теперь придется спать за двоих, – она повернулась на бок и заснула быстро и безмятежно. Ну а Дэвид лежал в темноте рядом, на этот раз несказанно довольный тем, что бодрствует, и смаковал это ощущение – даром что неспешные тени, собираясь вокруг его внутреннего ока, намекали, что нынче сирена сна придет к нему щадяще скоро.

– Секундочку. А что, если вдова дома?

Он осторожно повернулся, просунул ладонь под руку жены и нежно поместил ее Доун на живот. Тени сгустились, глубокие и теплые, и вскоре он уже спал.

– Нет, она уехала из города.

– Что я должен там сделать?

Глава 16

– В столовой стоит сервант. В нем хранятся тарелки, чашки, блюда и всякая другая посуда. Возьми что-нибудь, что тебе приглянется, и неси сюда. Смысл в том, чтобы вдова не могла отрицать, что это ее вещь. Лучше всего подошла бы чашка от сервиза. И ради бога, не забудь вернуть ключи в контору.

Позвонить Кэтрин предложила Крис. Идея пришла ей в голову во время нашего двухчасового сидения в баре на Виллидж, ну да это отдельная тема. Из того, что я подслушал из их разговора, от нашего предложения зай-ти миссис Уоррен в безумном восторге не была, но согласилась – через пару часов, после того как управится с рутиной кормления-купания-укладывания детей. Кристину покалывало нетерпение, и в ее голосе даже была нотка недоуменной обиженности, но у нее самой своих ребятишек никогда не было, а потому она не знала, что такое вечерние родительские наставления и – самое заковыристое – отход ко сну, и как зачастую непредвиденный приход гостей сводит титанические усилия пап и мам на нет. Поэтому мы какое-то время продолжали сидеть в баре, и моя подруга за это время позвонила в ресторан и пообещала Марио, что к девяти будет как штык на работе. Против Крис у Марио приемов нет, и он сказал:

– А если она, как вернется, заметит, что что-то пропало?

– Хорошо, ладно, мисс Кристина. До встречи.

– А нам плевать на это с высокой колокольни. Потом сделай вот что. Позвони Якомуцци и скажи, что мне сегодня же нужен нож, которым убили Лапекору. Если ему не с кем его прислать, заскочи к ним сам.

Наконец мы вышли в вечерний сумрак и пешком двинулись к дому Кэтрин. Дверь она открыла во всей готовности: принаряженная, слегка чопорная. Я вошел следом за своей спутницей, как подросток, которого привела в гости чужая мама. Дом представлял собой типичный вертикальный таунхаус, с черной оградой и кремовой отделкой вокруг окон – почему-то именно такие изображаются на детских иллюстрациях о жизни в большом городе. Здесь везде были книги и постеры с разнообразных выставок, а также черно-белые фотопортреты семьи и родственников (судя по всему, не так давно подновленные профессионалом). В какой-то момент мне показалось, что под одним стулом я вижу пятнышко пыли, но это оказалось лишь игрой света. На лицо Кристины лучше было не смотреть: я бы явно прочел на нем томительное желание переселиться в такой вот дом или, во всяком случае, увидел бы в ее глазах мечтательность с толикой укоризны в мой адрес (вот видишь, как люди живут? А мы…).



– Монтальбано? Это Валенте. Можешь сегодня к четырем подъехать в Мазару?

Хозяйка провела нас на кухню, где обеденная зона занимала половину поднятого первого этажа. Все здесь было ярко, просторно, а на холодильнике висели детские раскраски, с которыми мне не потягаться и сейчас. Дверь в конце кухни вела в гостиную с голыми кирпичными стенами. На одной стороне там был камин, на другой – разумных размеров плазменная панель.

– Могу, если поеду прямо сейчас. А зачем?

– Девочки спят, – сказала Кэтрин четким голосом, будто давала установку новой домработнице. – А Марк прибудет из аэропорта примерно через час, так что…

– Придет капитан «Сантопадре». Мне бы хотелось, чтобы ты присутствовал.

Крис глянула на меня, но я ничего не сказал. Вернее, я говорил ей, что вообще сомневаюсь в разумности нашего прихода, но это было еще в баре. Так что сама затеяла – пускай сама и расхлебывает.

– Спасибо. Твоему человеку удалось что-то выяснить?

– А ведь мы за тобой сегодня шли, – взяла и выложила Кристина.

– Да, и сноровки особой не потребовалось. Он говорит, рыбаки открыто об этом судачат.

– Что говорят?

Ее подруга поглядела на нас круглыми глазами, в упор, и мне невзначай вспомнился случай из моего детства. Мне тогда было лет двенадцать, и мы с дружками имели обыкновение слоняться по нашему городку. Как-то раз мы залезли на большое дерево позади библиотеки (это для нас было одним из видов времяпрепровождения). Стало быть, влезли, сидим. И вдруг там, за окном, видим девочку постарше. Мы ее знали: она по субботам подрабатывала в супермаркете, куда мы регулярно забредали в своих шатаниях по улицам. И вот она сидит у окна за столом, что-то учит. Мы заулюлюкали, замахали руками, и она в конце концов подняла голову и увидела нас.

– Расскажу, когда приедешь.

Думаю, мы ожидали – даже не знаю, чего именно. Может, что она обрадуется или что ей будет лестно – ну, хотя бы прикольно – нас видеть. Но она, судя по всему, рассудила по-иному. И отреагировала так, как с высоты прожитых мной лет я считаю абсолютно логичным. Она отреагировала, как молодая девушка, вдруг увидевшая, что за ней шпионит стайка охламонов помладше, с которыми в магазине она ведет себя вежливо. Но одно дело – в магазине, а другое – на улице или в подъезде. А когда-нибудь, и, может статься, уже скоро, эти недоростки (ей в силу возраста, в отличие от нас, такие мысли явно уже приходили) вымахают в верзил, которые заинтересуются ею уже совсем по-другому.

– Нет, расскажи сейчас, я тогда по дороге успею обдумать.

– Так вот, мы уверены, что экипаж был почти или даже совсем не в курсе происходящего. Все они твердят, что едва вышли из наших территориальных вод. И что радар показывал судно прямо по курсу.

Судя по лицу, она вначале оторопела, а затем уставилась на нас хмуро, чуть ли не с ненавистью. Что будет дальше, мы дожидаться не стали – скатились с дерева и, с нарочитой беспечностью болтая, пошли себе дальше. В душе мы себя чувствовали неловко и растерянно, как будто нам открылось нечто, чего мы прежде о себе и не сознавали. Ничего такого мы, собственно, не сделали – во всяком случае, не намеревались. Но свои субботние гуляния по супермаркету мы, помнится, тогда пресекли на весь остаток лета.

– И почему они не остановились?

Примерно то же самое я ощутил, когда на нас поглядела миссис Уоррен.

– Потому что никому не пришло в голову, что это может быть тунисский катер или что там это было. Они уверяют, что находились в нейтральных водах.

А Кристина, похоже, ничего не замечала.

– А потом?

– Знаешь, как мы о тебе переживали, – прямым текстом частила она. – Да еще, когда выяснилось, что Томас на самом деле ни при чем…

– А потом внезапно раздался сигнал «стоп». На судне, по крайней мере экипаж, за капитана не могу ручаться, – решили, что это Финансовая гвардия. Они остановились, услышали арабскую речь. В этот момент тунисец вышел на палубу и закурил сигарету. И в него выстрелили. Только тогда «Сантопадре» обратился в бегство.

– А потом?

– Что вам до Томаса? – стиснутым голосом, с вызовом спросила Кэтрин. – Что?

– А что потом, Монтальба? Сколько, по-твоему, может длиться телефонный разговор?

– В общем, мы подумали, что не мешало бы посмотреть еще разок: вдруг кто сегодня объявится?

– И когда это было?

Глава четырнадцатая

– После того, как ты забрала Эллу с Изабеллой.

– Вы что, караулили возле школы? Прятались?

В отличие от большинства моряков, Анджело Престиа, капитан и владелец «Сантопадре», был человеком грузным и потливым. Но обливался потом он по природной склонности, а не из-за вопросов, которые ему задавал Валенте, – они его не пугали, а скорее даже немного раздражали.

– Ну почему прятались? Просто… ну да.

– Ума не приложу, с чего вдруг вам вздумалось ворошить эту старую историю. Что было, синьоры, то прошло.

– Очень мило, – блеснула на нее глазами приятельница. Меня озадачивало то, что Крис не ухватывает ее настроения. Обычно она ловит на лету все, даже то, чего нет. А сейчас вот не считывала свою подругу даже на самом поверхностном уровне.

– Нам надо прояснить кое-какие детали, затем вы будете свободны, – заверил его Валенте.

– Ну, говорите тогда, что вам надо.

– Простите за нестыковку, – попытался я успокоить хозяйку. – Это моя вина. Просто после вчерашнего нашего разговора ощущение было такое… В общем, я решил сделать еще одну попытку: была не была! Гордость мачо, если хотите.

– Вы показали, что тунисский катер действовал незаконно, тогда как вы находились в нейтральных водах. Вы это подтверждаете?

Кэтрин, похоже, слегка оттаяла.

– Конечно, подтверждаю. Только вот никак не пойму, зачем вам это сдалось, портовые власти и сами разобрались.

– И вы меня тоже, – сконфуженно улыбнулась она. – Такая суета весь день, да еще Иза капризничала. Может, кофе?

– Потом поймете.

Мы сказали, что не откажемся, и Уоррен завозилась с кофемашиной (судя по виду, дорогой) на кухонном столе. Все вроде бы шло на лад.

– Нечего тут понимать, вы уж, синьоры, простите меня! Тунисское правительство сделало заявление, разве нет? В этом заявлении говорится, что это они убили тунисца, так или не так? Чего ради копаться в этом старье?

А оказалось, наоборот, да так быстро.

– Вот уже одно противоречие, – заметил Валенте.

– Какое?

Потом мы с Крис весь вечер в ресторане демонстративно не разговаривали. Причину своей злости на нее я понимал, а вот отчего дуется на меня она – нет. Хотя, по всей видимости, такова ключевая закономерность всех размолвок, и Кристина, вероятно, ощущала себя на той же волне. Только в обратную сторону.

– Вы утверждаете, что нападение было совершено в нейтральных водах, а они говорят, что ваше судно их покинуло. Не сходится. Как вы выражаетесь – так или не так?

То, что преследователем может выступать женщина, для Кэтрин было явной неожиданностью. Она спросила, как та выглядела. Мы рассказали. Хозяйка нахмурилась, пытаясь что-то сопоставить, но в конце концов оставила эти попытки. Вид у нее был несколько испуганный.

– Нет, синьор, нет здесь никакого противоречия. Это ошибка.

– Она… симпатичная? – спросила миссис Уоррен.

– Чья?

– Их. Видать, они ошиблись, когда определяли координаты.

– Да, – ответил я.

Монтальбано и Валенте переглянулись – это был сигнал переходить к следующей части допроса.

Кэтрин, глядя куда-то вглубь себя, задумчиво кивнула. Кристине сказать было нечего, и тогда я задал ее подруге банальный в общем-то вопрос:

– Синьор Престиа, ранее на вас накладывались штрафы?

– Вы думаете рассказать об этом мужу?

– Нет, синьор.

Через две минуты мы с Кристиной были уже там, откуда пришли: на улице. Хозяйка вдруг резко спохватилась, что у нее не сделана куча важных дел, сделать которые просто необходимо, и, хотя она нам очень – ну просто очень – признательна за наши хлопоты, нам надо немедленно расстаться. В смысле уйти. С Крис они созвонятся.

– Однако вы были арестованы.

Прямо-таки скоро.

– Любите вы давние истории! Меня арестовывали, да, синьор, потому что один прощелыга, один мерзавец хотел мне насолить и донес на меня. Но судья понял, что этот сукин сын клевещет, и отпустил меня.

Когда дверь за нами крепко захлопнулась, Кристина на меня зашипела и рассерженно застучала полусапожками вниз по лестнице. Я тронулся следом, не вполне, признаться, понимая, в чем кипеж. Ну да Крис до меня все вскоре довела, в своей манере. Как наехала, так и не унималась до самого Ист-Виллиджа – всю дорогу, пока мы шли:

– И в чем вас обвиняли?

– Нет, ну надо же! Что за вопрос такой коз-злиный?!

– В контрабанде.

– Насчет мужа?

– Да хоть и мужа! В смысле… Господи, Джон! Ну какого хера?

– Сигарет или наркотиков?

– Молодая женщина выслеживает женщину старше себя, замужнюю – у тебя есть объяснение более внятное?

– Да нет у него с той бабенкой ничего, говорю я тебе! Как ты вообще можешь бросать такие намеки?! Я понимаю, Кэтрин тебе не нравится, но мне-то да! И мы с ней столько раз разговаривали!

– Наркотиков, синьор.

– И что?

– А то, что брак у них прочный и что Марк классный мужик. Господи, да ты что – их дома сейчас не видел?!

– Ваш экипаж тоже попал за решетку, так ведь?

– Крис, ничего более наивного я от тебя еще не слышал. Да, дом замечательный. И что с того? Дорогие вкусы и хорошая хозяйка – это еще не показатель, что там, в глубине, все у них безупречно.

– Да, но их выпустили и оправдали всех до единого, как и меня.

– Какой судья принял решение закрыть дело?

– Не суди о людях по своим ошибкам, понял? То, что ты сам просрал свой брак, еще не значит, что все вокруг только и пыхтят, чтоб поскорей повторить твою тупизну!

– Не припомню.

Вообще-то она была недалека от истины. После того как мы с Кэрол расстались, я вступил в связь с женой Билла Рэйна, и он об этом знал. Мы тогда все разрулили, хотя это оставило в моей жизни самый неприятный осадок, и теперь я взбеленился так, что мы с Кристиной оказались примерно на одном градусе накала.

– Его звали случайно не Антонио Беллофьёре?

Это привело к тому, что я высказал: ей ли, черт возьми, рассуждать о таких вещах, с ее-то куцым опытом матримониальных отношений? Тут уж она сорвалась окончательно, на крик: у нее-де опыта посолидней, чем я думаю. А дальше больше: что я ее достал этим своим отношением к ней, как к ребенку, – и это оказалось для меня таким громом среди ясного неба, что я уже не был уверен, куда нас кривая выведет. Сноровка мне, можно сказать, изменила, и пошло-поехало…

– Ах да, кажется, так.

В общем, хотя Си-эн-эн остаток нашего пути до ресторана и не заснял, но было громко. Жар такой, что впору присылать бригаду пожарных.

– А вам известно, что в следующем году его посадили за взяточничество?

Сидеть на задах бара мне в конце концов надоело (Кристина в это время, яркоглазая и прекрасная, любезничала из-за стойки со всеми, кроме, разумеется, меня). И я ушел. А что: где мы живем, ей известно, а остальное… да ну их нах!

– Нет, не известно, я в море провожу больше времени, чем на суше.

Шкандыбая по улице, в конце квартала я неожиданно увидел Лидию. Она стояла спиной ко мне, а лицом – к проезжей части, и я, честно говоря, попытался проскользнуть мимо незамеченным.

Они еще раз переглянулись, и мяч перешел к Монтальбано.

– Не дрейфь, – сказала она вдруг, не оборачиваясь, – я их не видела.

– Оставим старые истории. Вы входите в кооператив?

– Угу, – буркнул я. – Вот и хорошо.