— Твоя?

Он покачал головой:

— Хотелось бы. Отцовская. Я в сарае нашел.

— «Черное крыло», — прочитала Соня. — Твой отец сочинял?

— Я даже никогда и не думал, однако…

— Хорошо написано?

— Хорошо, — сказал Скотт, — только не до конца.

— Он так и не дописал?

Скотт снова тряхнул головой, встал, принялся заваривать кофе. Через минуту спустились Оуэн с Генри, Соня обоим отрезала по треугольному куску шоколадного торта. Генри пил апельсиновый сок, внимательно разглядывая картинки захваченного с собой комикса, Соня с Оуэном оживленно обсуждали правила приготовления настоящего коктейля «Маргарита».[2] Скотт старался не глазеть на нее, хотя это было почти невозможно, особенно когда она на него оглядывалась с улыбкой, заправляя прядь волос за ухо, поворачивалась на стуле, задевая его под столом коленом.

— Эй, братан, — сказал Оуэн, — на самолет не опоздаешь?

— Всегда можно перерегистрироваться на другой рейс.

— Придется заплатить лишнее, — заметила Соня. — Когда твой самолет? Куда летишь?

— В Сиэтл.

— Большой город.

— Ну да, а мы тут остаемся, — вставил Оуэн, стряхивая крошки со щетинистого подбородка. — Спроси, сколько заплачено вот за эти ботинки. Давай спроси. При этом сукин сын, жмот, не разорился на прокатную машину. Рассчитывает, что я повезу его через весь штат, как обычный шофер.

— Я могу отвезти, — вызвалась Соня.

— Что за глупости. — Лицо Скотта вспыхнуло от смущения, как под солнечной лампой. — Вовсе не обязательно.

— Ты рехнулся, старик? Пусть везет. — Оуэн уже направился за своим поясом с инструментами, оставляя их втроем на кухне. — Кое-кому и на жизнь зарабатывать надо. Генри, собирай барахло, и покатим.

Мальчик пристально смотрел поверх книжки на дядю, как бы опасаясь, что он попытается ускользнуть не попрощавшись. В тот миг в воображении Скотта нарисовалась краткая, но в высшей степени заманчивая картина жизни с Генри. Места в доме много, он позволил бы племяннику обставить комнату по своему усмотрению, ездил бы с ним на рынок «Пайк-Плейс», на гору Рейнир, по выходным они ходили бы в горы, плавали на пароме на острова в заливе Пьюджет-Саунд, смотрели на китов.

— Иди сюда. — Он поднял мальчика со стула, крепко стиснул. — Вы с папой приедете ко мне на Рождество, ладно?

Генри тоже изо всех сил его обнял, прижался головой к плечу, кивнул.

— Будь осторожен, смотри за собой, — сказал Скотт.

Возьми его. Очень просто: хватай и беги.

Но Генри уже поцеловал его, обхватил, послушно отпустил, чуя детским чутьем, что сделка состоялась. Скотт выглянул в коридор и крикнул:

— Оуэн! Я поехал.

— Пока, — гулко прозвучал голос брата. — Передай от нас привет прекрасным людям.

Соня заморгала, явно озадаченная краткостью прощания, но Скотт ничего другого и не ожидал. Члены его семьи никогда не умели прощаться. Даже мать, которая никогда не забывала расцеловать сыновей в щеки перед уходом в школу, в конечном счете не нашла лучшего способа попрощаться, чем умереть.

Глава 4

Они ехали по городу в безупречно ухоженной «королле» Сони. Она переключала радиоканалы, легонько держа пальцами руль, управляла машиной легкими точными движениями, не глядя на дорогу.

— Сколько лет ты здесь не был?

— Пятнадцать.

— После похорон матери?

Скотт кивнул и задумался, не означает ли это, что смерть — единственный неотразимый повод вернуться в прошлое. Соня, кажется, отвлеклась, погрузилась в собственные мысли. Перед машиной выскочила жирная белка, проскакала через дорогу, зарылась в кучу сухих листьев. В ярко освещенной дали проплыла струйка древесного дыма, аромат яблок уравновесил едкий запах. Запахи и визуальные представления обрели необычную четкость, и Скотт вспомнил, что сегодня — и вчера, если на то пошло, — не принимал таблетку.

— А ты давно вернулась?

— Почти два года назад.

— Не пошла в юридическую школу?

— Бросила колледж Лойолы после второго курса… — Соня вытащила из держателя на дверце стаканчик с кофе, хлебнула, поставила обратно. — Временно. Из-за болезни отца.

— Правильно, — сказал он, и оба вновь замолчали.

— А на тебя любо-дорого посмотреть. — Она окинула его быстрым взглядом с макушки до ботинок, как бы сняв мерку. — У тебя-то все в полном порядке.

На лбу выступили первые едкие капельки пота. Салон автомобиля вдруг стал слишком тесным. Не надо было с ней ехать, поддаваться мимолетному внутреннему трепету при новой встрече, не подумав о намеках, которые неизбежно возникнут в беседе за полтора часа пути. Ну, теперь ничего не поделаешь.

— Ты всегда хотел стать писателем, — напомнила Соня. — Стал?

— Пишу тексты для поздравительных открыток.

Она кивнула:

— Ангелочек с открытки? Теперь поняла.

— Однако удается писать и кое-что свое. — Скотт постарался слегка сгладить чистую ложь и добавил: — Правда, сейчас почти нет времени. Честно сказать, «Рэндом Хаус»[3] в дверь не стучится.

— Ладно, не переживай, — сказала она. — Уже хорошо, что тебе платят за то, что ты пишешь. Кому это когда-нибудь удавалось?

— Ну, я пока еще не написал великий американский роман.

Соня криво усмехнулась.

— Разносить пиво не совсем то же самое, что охранять закон. Только, по-моему, не всегда получается так, как хочется.

— Да, пожалуй.

Молчание вновь затянулось на многие мили, и стало еще тяжелее. Скотт чувствовал, как между ними сидит прошлое, вроде пешехода, голосовавшего на дороге и подсаженного в машину. Должно быть, это абстрактное ощущение внушило очередную мысль, которая пришла в голову и уже не уходила.

— Не возражаешь сделать небольшой крюк по пути к аэропорту?

Соня нахмурилась:

— А самолет?

— Успею.

— Уверен?

Скотт кивнул:

— Сейчас налево, дальше прямо.

Через полмили дал следующие указания, гадая, догадалась ли она о цели. Если и догадалась, то промолчала. Шоссе сменила грязная проселочная дорога, которая шла вверх и вниз без каких-либо знаков и указателей, кроме попадавшихся время от времени почтовых ящиков, и доходила до перекрестка, отмеченного только черными следами автомобильных шин и ярко-желтой смолой на сломанном дереве.

— Это здесь твой отец… — Соня на полуслове умолкла.

— Да.

Он вылез с легкой дрожью, жалея, что забыл принять таблетку, но не желая вытаскивать пузырек у нее на глазах. Под подошвами на обочине скрипел мелкий песок. Все, что осталось от отца, — пара черных следов от колес, осколки разбитого лобового стекла и погибшая сосенка. Тут вдруг вспомнилась рукопись, другие следы на пустой поверхности, на другой мертвой древесной пульпе. Взгляд под другим углом вернулся к проселочной дороге, ответвляющейся от главного шоссе. Что здесь делал такой человек, как Фрэнк Маст?

То ли действительно сверкнуло старое железо, спрятанное в лесу за сто ярдов отсюда, то ли померещилось. Скотт вернулся к машине, махнул рукой на дорогу:

— Давай туда.

— Зачем?

— Хочу посмотреть. — Уселся, наблюдая за Соней, и в тот самый момент частичка прошлого странно вклинилась в настоящее. — Не возражаешь?

Она, пожав плечами, медленно двинулась дальше по плохой дороге, помня о подвеске и днище, которое скрежетало на кочках. Деревья сгущались, нависали над дорогой, ветви сосен шуршали по крыше, как метла по металлу. Через несколько минут Скотт увидел старые ворота, стоявшие на своем месте, частично скрытые сосновой порослью. Они были распахнуты настежь, словно последний посетитель не успел их закрыть за собой. Он разглядывал их, проезжая; проехав, оглянулся.

Потом впервые увидел дом.

Глава 5

Дом стоял сам по себе, смотрел на них с поляны между деревьями. Одни части в три этажа, а другие в четыре; кажется, если идти по периметру, он будет гораздо длиннее ожидаемого. Крылья и купола расположены не вполне упорядоченно, пристройки как бы сооружались впоследствии. В результате получилась бесформенная, нескомпонованная постройка, с виду достаточно большая, чтобы в ней заблудиться.

«Гладкость там, где должны быть углы, — писал отец, — углы там, где должна быть гладкость».

— Настоящий, — сказал Скотт больше себе, чем Соне, выходя из машины.

— Что?

— Круглый дом. В точности соответствует описанию.

Сделав несколько шагов по направлению к дому, он поднял глаза и почуял упавшую на нос дождинку. Небо над верхушками деревьев снизилось, запестрело, слышалась угроза ливня, звучавшая из окружавшего леса.

Перед самым дождем Скотт прошел по запущенному газону к парадному. Старое дерево в крытом портике молчало под ногами. Из почтового ящика торчала хрустящая, скрутившаяся в свиток рекламная листовка, которая наверняка рассыплется в пыль, если к ней прикоснуться. В нее воткнута выцветшая визитная карточка местного агентства недвижимости. Он ее вытащил, сунул в карман, оглянулся на машину. Присутствие рядом Сони, всего в пятидесяти ярдах, ободряет. То ли из-за поляны, то ли из-за внезапной осенней непогоды расстояния увеличились, перспектива исказилась, будто огромные размеры дома создавали собственное гравитационное поле. Выражения женского лица не разглядеть сквозь дождь.

Скотт потрусил обратно к машине, сел на место.

— Насквозь промок, — заметила Соня. — Что тебя интересует?

— Дом. Его описал мой отец в том рассказе. Я думал, это выдумка, а он действительно существует. — Скотт увидел, как покраснела ее шея, вспыхнув на фоне темных волос. — Что?..

— Ничего, — ответила она. — Надеюсь, у тебя найдется сухая одежда для полета.

Он набирал телефонный номер с визитки.

— Кому звонишь?

— Риелтору.

— Серьезно?

— Интересно внутри посмотреть.

— На самолет не хочешь успеть?

Он хотел успеть на самолет. Только в данный момент абсолютно об этом забыл.



Маркетта Лютер, агент по продаже недвижимости, прибывшая открыть для него двери дома, представляла собой невозмутимую афроамериканку лет сорока пяти, с черным зонтом, в практичных черных ботинках. Женщина совсем не того типа, который Скотт привычно связывал с этим районом Нью-Гэмпшира, и если бы все его внимание не было обращено на дом, трудно было бы удержаться от вопроса, как она тут оказалась.

Молотивший по поляне дождь утих к ее приезду, но воздух оставался абсурдно ледяным, пробираясь под одежду к мокрой коже. Челюстные мышцы ныли от напряжения, сдерживая стучавшие зубы. Поднявшись на крыльцо, Скотт с Соней ждали, пока Маркетта, согнув правую ногу в колене, счищала с подошвы прилипшие листья.

— Собственно, надо еще просмотреть наши листинги,[4] — сказала она. — Я даже не знала про этот дом, а работаю в агентстве уже шестнадцать лет. — Вытащила из сумки ключ с привязанным бумажным ярлычком, попробовала отпереть дверь, и ничего не вышло. — Странно. Ключ точно отсюда. — Она вынырнула из темного портика, разглядывая бирку.

Скотт протянул руку, толкнул створку. Она щелкнула и легко открылась без всякого сопротивления.

— Похоже, открыто.

— Шутите!

Соня позади недоверчиво хмыкнула и показала жестом: «После вас». Почти посмеиваясь над предчувствием, что он движется к своей судьбе, Скотт шагнул в прихожую.

Отчасти — может быть, большей частью — он надеялся попасть в грязь и сырость, в груды разбросанных старых газет, залитых водой, в окружение старой, ободранной мебели, в паутину и толстые слои пыли среди разбитых окон. Но воздух был сухой, голые доски пола в прихожей и смежной с ней комнате будто только что вымыты. Рядом с открытой гардеробной стоял под окном огромный металлический радиатор, свернувшийся питоньими кольцами.

— Боже, только посмотрите на эти полы, — охнула Соня. — Интересно, сколько им лет?

Маркетта заглянула в бумаги:

— Дом выстроен в восемьсот семидесятых годах.

— Владельцев, случайно, не знаете? — спросил Скотт, направившись в другую сторону и сообразив, что сам не знает, куда идет.

— Давно пустой стоит. Действительно, мне надо было сюда заглянуть.

— Как ты его назвал? — обратилась Соня к Скотту. — Круглый дом?

— Так он назван в отцовском рассказе. — Он кивнул на стены. — Видите?

Маркетта Лютер долго разглядывала потолок, перевела взгляд на пол, на дверь, присела, ощупала дверную раму:

— Как странно… Кругом все кривое, да?

— Угу, — буркнула Соня.

Скотт на нее оглянулся:

— Что? Не нравится?

— Напоминает кое-что прочитанное о снах. Говорят, если ты не уверен, сон это или не сон, ищи место, где сходятся стены. Во сне они никогда не смыкаются под четким углом.

— Очень интересно, — сказала Маркетта, но голос прозвучал чуждо, глухо.

Скотт понял, что голос Сони точно так же его поразил — колоссальное пространство дома придает словам непривычное звучание. Он впервые подумал, что, возможно, не следовало приезжать, открывать дверь и входить.

— Тогда и этот дом из сна, — сказал он.

Соня промолчала, агентша рассмеялась послушно и сухо, намекнув, что ему лучше было бы держать язык за зубами.

Скотт прошел через гостиную, открыл застекленные двери парадной столовой, просторной, пустой, кроме нескольких случайных предметов мебели. Хотя его нога никогда не ступала сюда, показалось, будто он уже раньше стоял на этом самом месте. В отцовской рукописи именно отсюда Карл Фэрклот впервые увидел дверь в длинный черный коридор, который никуда не ведет. Он помедлил, устремив взгляд на дубовую дверь в дальнем правом углу, ничем не примечательную, кроме нелепого расположения и длинной медной ручки, точно отвечающей описанию. Дотронулся до ручки — ледяная, будто с той стороны скопилась в ожидании вся холодная тьма грядущей зимы.

Скотт выдохнул, только тогда осознав, как долго задерживал дыхание, глядя туда, где сочинение его отца разошлось, наконец, с реальностью. Первой сознательной мыслью было «Слава богу», и он сразу же обозвал себя идиотом. Чего еще следовало ожидать?

За дверью находится очередной встроенный шкаф. Пустой, простой, не больше того, что в прихожей. Естественно, нет никакого потайного крыла. Видя перед собой две пустые неокрашенные полки с легким изгибом, он невольно потянулся к задней стенке. Стукни дважды, она повернется, не правда ли? Или тут где-то спрятан рычаг? Скотт отступил на шаг со смешанным чувством разочарования и облегчения и вдруг заметил царапины на внутренней стороне створки.

Узкие и глубокие, как от резца или пилки. Три, четыре, иногда пять параллельных борозд, будто внутри сидело попавшее в ловушку животное, или, может быть, человек — отметины располагались на уровне его груди, — или даже ребенок, хотя, конечно, у ребенка не хватило бы сил оставить такие следы.

— Скотт! — Далекий голос Сони прогудел в ушах, как в детской игре в телефон из двух консервных банок, связанных веревкой. — Иди посмотри!

— Иду, — сказал он и крепко захлопнул дверь.



— Что скажешь? — спросила Соня, указывая на открытую комнату в конце коридора на втором этаже.

Длинный прямой коридор был бы абсолютно непримечательным, если б не походил на пещеру благодаря скругленному потолку и полу. Комната в его конце казалась одновременно больше и меньше, чем следовало. Скотт вошел. После дождя сквозь листву окружающих дом деревьев просачивались золотисто-оранжевые и желтые брызги дневного света. Они должны были высветить трупики насекомых, свалявшуюся пыль, но в них виднелись только свежевымытые кедровые половицы без единого пятнышка, слегка пружинившие под ногами. Вдоль стен пустые встроенные полки от пола до потолка, разделенные широкими окнами. Единственная застекленная мансарда выступает из скоса стены, выходит на лужайку и верхушки деревьев. Там вполне хватит места для письменного стола и кресла.

— Отличный кабинет. Представь, как здесь приятно писать.

— Вы писатель? — поинтересовалась Маркетта.

— Романист, — ответила Соня. — По общему мнению, стоит сразу за Никласом Спарксом.

— Правда?

— Нет. — Скотт покраснел. — Она шутит.

— Он должен закончить отцовский рассказ, — продолжала Соня, видно не замечая его взгляда. — Отец Скотта недавно умер, и он нашел незавершенную рукопись. Теперь собирается дописать до конца, причем именно здесь, в Круглом доме. Она будет опубликована под двумя именами, сына и отца, в память последнего. Правда, Скотт?

— Нет! — в ужасе всполошился он. — Я…

— Прекрасная мысль! — Маркетта задрала рукав, предъявила обнаженную руку: — У меня просто мурашки пошли по всему телу. По-моему, потрясающая идея. Обязательно закажу экземпляр. — Соне была адресована сияющая улыбка. — Вы совершенно правы, это идеальный дом для писателя… уединенный, тихий, просторный. Он наверняка сдается, только дайте мне позвонить и проверить.

Они молча вышли на крыльцо. Маркетта села в машину, захлопнула дверцу. Только тогда Скотт посмотрел на Соню.

— Стою сразу за Никласом Спарксом? — переспросил он. — Что это значит, черт побери?

Она пожала плечами:

— Ты же писатель, правда? Почему не попробовать?

— Я пишу тексты для поздравительных открыток.

— И еще что-то свое.

— Кое-что.

Высказанная ложь уже его преследует. Вспомнились однажды услышанные слова отца: «Чем больше врешь, тем больше приходится запоминать».

— Но не романы.

— Ну, может, пора собраться с силами, взяться за что-то другое. Думаешь, ты еще не готов?

— Не в том дело.

— Что плохого в интересе к этому дому? — Соня вела машину по ухабистой дороге, глядя прямо перед собой, хотя Скотту казалось, что она смотрит ему в глаза, ожидая ответа. — Опять захотел убежать ни с того ни с сего?

— Я ниоткуда не убегаю. Просто не могу отказаться от своей жизни и работы в Сиэтле и вернуться сюда.

— Сколько надо времени, чтобы закончить рассказ? Месяц, два? Скажешь, работодатель не даст тебе отпуск для приведения в порядок отцовских дел? По-моему, ты вернешься к массовому производству поздравительных открыток совсем в другом качестве.

Скотт взглянул на нее:

— Чего ты добиваешься?

— Помогаю залечивать раны.

— Теперь ты психиатр?

— Думаю, психиатр тебе не помешает.

— Уже обзавелся.

Они молчали до самого перекрестка, где проселочная дорога выходит на двухполосное шоссе к городу. Соня остановила машину, задумчиво глядя на него с расстояния тех лет, которые они прожили врозь.

— Позволь спросить, — сказала она. — Думаешь, ты сумеешь закончить историю? Имеешь какое-нибудь представление о финале?

Скотт открыл рот, чтобы ответить «нет». Это не его рассказ. А вместо того ответил:

— Не знаю. Пожалуй, есть несколько предположений.

— Тогда дай себе неделю. Посмотри, что будет. Если ничего не выйдет, проведешь лишнюю неделю с племянником.

Хотелось взглянуть на нее, велеть ехать в аэропорт. Но Скотт оглянулся на дом за деревьями.

Глава 6

На следующий день он выписал чек на шестьсот долларов плюс страховка, подписал договор на месячную аренду Круглого дома. Оуэн заехал за ним в агентство Маркетты Лютер и отвез в Манчестер, где он на это время взял напрокат машину. Позвонил в Сиэтл насчет продления отпуска, получил предсказуемый ответ: «Разумеется, сколько понадобится. Пожалуйста, обращайся за помощью без всякого стеснения». Босс принялся рассказывать о смерти собственного отца от обширного инфаркта, и Скотт чувствовал себя обязанным выслушать до конца, пока тот не сообразил, что делает, и промычал с искренним вздохом: «Будь здоров».

Если брат удивился его решению остаться в городе или увидел тут конкретный замысел, то держал свое мнение при себе. В пункт проката автомобилей ехали в тишине, не считая электронных звоночков и писков маленькой игровой приставки Генри. Скотт гадал, откуда такая дорогая игрушка. Оуэн во фланелевой рубашке поверх футболки с надписью «Я не гинеколог, но готов провести осмотр» курил сигарету, пуская дым в окно. Пепельница уже напоминала канцерогенную подушечку для булавок, утыканную пожелтевшими от никотина фильтрами.

— Тебе надо бы самому посмотреть на тот дом, — сказал Скотт.

Оуэн хмыкнул.

— Папа о нем никогда не рассказывал?

— О чем? О каком-то доме в лесу?

— Да.

— Мы с папой не особенно разговаривали.

— Значит, он не упоминал о доме?

— О каком?

— Никогда не говорил…

— Господи боже, старик, нет и нет, мать твою. — Оуэн замотал головой, необъяснимо взбесившись.

Скотт рассказал о доме, полностью отвечающем описанному отцом в «Черном крыле», но брату ни о том ни о другом явно нечего было сказать. Мелькали безликие мили, приемник в машине был сломан, издавал только треск статического электричества. Наконец доехали до конторы прокатной фирмы «Херц» рядом с аэропортом, и, когда фургон затормозил перед офисом, Генри поспешно выключил приставку, словно позабыл, что Скотт вернется в Милберн следом за ними. Оуэн хмуро, с надеждой и неудовольствием покосился на брата, прикрыв глаза от солнца.

— На бензин деньги есть?

— Конечно. — Скотт вытащил из бумажника четыре двадцатки, протянул ему: — Хватит?

Брат схватил бумажки, скомкал грязными пальцами. Скотт впервые заметил, что желтоватые ногти обгрызены до мяса.

— Я вот думаю: не поможешь ли выплыть? То есть если тут останешься на какое-то время. Пока мне работа не подвернется.

— Сколько надо?

— Сотню-другую на продукты и всякую белиберду.

— Заскочу в банкомат на обратном пути.

Оуэн кивнул, как бы ничего другого и не ожидая. Оглянулся на Генри, сжимавшего в руках игрушку.

— Сейчас же брось эту пакость. У меня уже голова раскалывается ко всем чертям. — Он развернул пикап, скрипнув шинами, и вылетел со стоянки, оставив за собой дымный хвост.

Скотт смотрел вслед, думая, что стиль вождения Оуэна опасен, когда сын сидит в машине, и его вдруг пронзил электрический ток. Разряд был столь неожиданным, что на секунду показалось, будто голова задела обнаженный провод под напряжением, хотя никаких проводов рядом не было. Он все-таки огляделся, потирая затылок и ничего не смысля от ошеломления. Спазм прошел через пару секунд. Скотт еще постоял перед дверью, прежде чем войти в контору.

Глава 7

В Круглом доме холодно.

В первый вечер Скотт натянул два свитера, побрел по первому этажу, притоптывая и обхватывая себя руками, обследуя разнообразные двери и боковые коридоры в поисках источника ледяного воздуха. Почти надеялся обнаружить распахнутое окно или дыру в стене. Некоторые двери заперты, ключ есть только от парадного. Вышел с кухни в овальный проем, попал в неимоверно старую гостиную с камином и увидел окно, выходившее не наружу, а в другую комнату размерами примерно десять на двенадцать, с двумя креслами-качалками, полками и деревянной люлькой в закругленном углу. Воздух здесь как-то особенно застоялся, точно десятки лет не двигался, и был запредельно холодным. Скотт оглядел колыбельку, пригодную только для детской куклы. Кто и когда в ней лежал?

Неужели папа сюда приезжал и писал? Мама знала об этом?

Он поднялся по лестнице на второй этаж. Там по всей длине дома тянулся извилистый коридор с закрытыми дверями, слепо смотревшими друг на друга, как застывшие за сто сорок лет трупы.

Застывшие трупы? Это еще откуда?

Рабочий кабинет, предложенный Соней, располагался в конце коридора. Дверь открыта с тех пор, как он вышел оттуда. В дом можно было войти без ключа, но большинство дверей наверху заперто.



Скотт вернулся на кухню. Привез с собой кое-что — мясные деликатесы, арахисовое масло, растворимый кофе, бутылку джина «Бомбейский сапфир», — вытащил остатки снеди, нашел в буфете пыльный стакан, сполоснул, бросил туда лед, оливку, плеснул джина. Не питая пристрастия к спиртному, приобрел бутылку на случай, если Соня вечерком заглянет, и теперь чувствовал себя странно, сидя в холодном кухонном свете, трясясь всем телом, как исследователь Арктики, выпивая в одиночку. Тем не менее сделал глоток, передернулся, еще хлебнул, постепенно изнутри согрелся.

Со временем вернулся в столовую. Почему-то разбил лагерь здесь, а не в верхних комнатах. Переноска пожитков наверх подразумевала бы некое постоянство, а хочется думать, что он тут только временно, пока не образумится и не осознает абсурдность затеи. Поэтому поставил ноутбук и чемодан в столовой рядом с прочным надувным матрасом, взятым взаймы у Оуэна вместе со спальным мешком и подушкой. Открыл чемодан, вытащил отцовскую рукопись. За неимением стола понес компьютер и бумаги к табурету, уселся и сразу почувствовал неудобство. Надо купить или взять напрокат хоть какую-то настоящую мебель. Временно или нет, за четыре недели на табуретке задницу можно стереть до крови.

Взял в руки последнюю страницу. Текст шел до самого конца, но заканчивался знаком абзаца, сделанным ручкой. Вот последнее, что напечатал отец:


Фэрклот услышал, как распахнулась дверь, оторвался от дела и поднял глаза. От увиденного перехватило дыхание, он замер в полной неподвижности.
Нечто, стоявшее на пороге, ухмыльнулось. Он сразу, в озарении от абсолютного ужаса, понял все, что здесь было до этой минуты, полностью осознал происходившее в доме и что это для него означает отныне и навеки.


Хорошо, а что там происходило?

Скотт включил компьютер, предвидя неприятности. Противно стучать по клавишам. Для поздравительной открытки требуется, как правило, не больше полусотни слов, которые всегда пишутся от руки на самоклеящихся листках, которых полно висит на пробковых досках в офисе. Особенно радует, что под хорошую фоновую музыку, создав подходящую атмосферу, можно за один вечер совершить процесс одним махом, от замысла до окончательного исполнения. Порой в игру вводится элемент самогипноза. Если надо сочинить рождественскую открытку в июле, кондиционер переводится на шестьдесят градусов,[5] надевается свитер, на стол ставится сидр. Сейчас ничего такого не требуется. Скотт с содроганием хлебнул джина.

Снова перечитал последние строки отцовского рассказа, создал новый файл, тупо уставился на пустой монитор с мигающим курсором.

Закрыл глаза, попробовал представить будущую обложку. Фрэнк Маст и Скотт Маст. «Черное крыло». На картинке темный, призрачный, слегка скругленный коридор, уходящий во тьму. Или приоткрытая дубовая дверь в углу столовой.

Он встал, пошел к той самой двери. Не за ней ли в ожидании прячется история? Взялся за холодную ручку — холодную до раскаленности, — повернул, открыл створку, глядя в пустой стенной шкаф. Почему из всех дверей в доме отец выбрал именно эту, воображая за ней потайное крыло? Скотт осмотрел царапины с внутренней стороны, прикоснулся, пробежался пальцами по беспорядочным отчаянным бороздкам.

Было уже поздно. Он начал надувать матрас, пока не закружилась опустевшая голова. Резина никак не надувалась. Видно, где-то протечка. Все равно развернул спальный мешок и улегся, почувствовав вдруг такую усталость, что даже не стал чистить зубы. Выключил фонарь. С первым дыханием в темноте ощутил во рту вкус металлической стружки, немного токсичный. В тишине слабо шипел оседавший матрас. Упругое море колыхалось, поглощало его, и он утонул в волнах.



Среди ночи разом проснулся с тяжело колотившимся сердцем. Кажется, где-то в доме раздался громкий шум — удар, треск, — разбудил и сразу затих. Кругом полная тьма. Почему не оставил какой-нибудь свет?

Нет, оставил. Точно оставил.

Скотт сел в спальном мешке на окончательно выдохшемся матрасе, ждал, отсчитывая секунды, но везде было тихо. В холодном доме хочется помочиться. Неотложная нужда и холод напомнили о школьных палаточных лагерях.

Он нашарил фонарь и вылез из мешка, полностью одетый, с отяжелевшим от джина, резиновым языком, вышел из столовой, направился по коридору к прихожей. На первом этаже несколько ванных комнат, только расположение пока не запомнилось; ближайшая оказалась прямо перед глазами под лестницей. Скотт вошел, облегчил мочевой пузырь, брызнул в лицо водой, напился из сложенных чашечкой ладоней. В воде слышится слабый привкус ржавчины. Разве она не очищается, когда долго льется из крана? Глубоко в стенах вибрируют и гудят трубы. Часы показывают три. Больше спать не придется.

Бессонница отчасти подарена матерью. В детстве ночи были наполнены утешительными звуками, доносившимися из швейной комнаты: ровным стрекотом зингеровской машинки, время от времени скрипом половиц под ногами, когда она направлялась за куском ткани или за чашкой чаю. Отец в родительской спальне громоподобно храпел, скрипел зубами, сражаясь во сне с вьетконговцами; мать шила, нажимая ногой на педаль, уезжая в никуда. По утрам, усталая и беспокойная, поджаривала тосты, наливала сок, поглаживала уголки губ пальцами, как бы стараясь что-то припомнить из прошедшей ночи. Когда Скотт и Оуэн возвращались из школы, опять была в нормальном настроении и улыбалась, только Скотт все гадал, что она ему хотела сказать после бессонной ночи. После ее смерти пришла мысль, что их отношения в целом были незавершенной беседой. Мертвая, она стала гораздо откровенней. Помнится, как на похоронах Оуэн посмотрел на него краем глаза, потом Скотт ушел в дом, поднялся в швейную, ударился головой в стену с такой силой, что треснула штукатурка. Сразу же стало лучше. Через десять лет началась терапия. Белые таблетки. Трещина в стене до сих пор на месте.

Шею справа пробил электрический ток. Он поморщился и замер в ожидании. Разряд не повторился.

Вышел из холодной ванной, вытер руки о джинсы, вернулся в столовую, полез в чемодан за лекарством. Смутно вспомнилось, что таблетки остались в отцовском доме — теперь в доме Оуэна, напомнил себе Скотт, — в доме с трещиной в стене. Трещина четко видится в памяти. Может быть, отчасти потому, что он не принял лекарство? Вспомнилось бледное лицо матери, стоявшей на кухне с подгоревшим тостом в руке, из-за чего-то плачущей. Интересно, какие еще воспоминания спят в уголках подсознания, ожидая момента, чтобы выйти на свет?

В коридоре что-то задребезжало, и кровь всплеснулась в венах. Скотт застыл на месте, затаил дыхание. Радиатор снова задребезжал, звук затих, превратившись в сдержанное желудочное урчание. Легкая кривизна окружающего производит незначительные случайные звуки. Он подумал о запертых комнатах наверху. Хорошо бы осмотреть их при дневном свете с Соней, если удастся отыскать ключи.

Он опять влез в мешок на плоском матрасе, лежал, тупо глядя в потолок, дожидаясь утра. Как всегда среди ночи, время шло причудливым образом, то ускоряясь, то замедляясь, скачками, рывками. Глядя на цифры на дисплее сотового телефона, Скотт всякий раз видел, что прошло еще двадцать минут, пока он лежал, прислушиваясь к дому и ни о чем не думая.

Настал день, и шел дождь.

Глава 8

Оуэн не разговаривал с сыном по дороге в школу. В голове стучал молоток после вечерней выпивки, мир казался далеким и все-таки слишком близким, окруженный толстым изоляционным слоем, сквозь который порой пробивался шумок или солнечный луч. Лучше всего было бы снова улечься в постель, несколько часов поспать, потом выпить крепкого кофе, но сегодня у него дела, хлопоты, не терпящие отлагательств.

Он тормознул перед школой, зажал глаза ладонями, крепко надавил до боли.

— Все взял?

Генри кивнул, потянулся за ранцем.

— Ну ладно.

— Пока, пап. — Он дотянулся, чмокнул отца в колючую щеку, выскочил и зашлепал по лужам, перепрыгивая через одну, попадая в другую.

Оуэн сидел, смотрел, как сын смешивается с другими ребятишками и, наконец, исчезает из вида. Повел фургон обратно через город под проливным дождем, включив шлепающие стеклоочистители. Дорога усыпана палыми листьями, налипающими на шины сырым коричневым месивом. Близится ноябрь, осень ко всем чертям уходит. В зрелом возрасте, в тридцать один год, это чувствует не только раскалывающаяся голова, но и распухшие костяшки пальцев и ревматические коленки. Снег здесь начинается до начала сезона охоты на оленей.

Внезапное понижение температуры постыдно застало врасплох уроженца Новой Англии. Сегодня он обещал Реду отправиться в лес Лоусона и выследить оленя. Не слишком заманчивая перспектива собраться, нагрузиться, топать среди мокрых деревьев с ружьем в руках. Зато есть заманчивая уверенность, что именно он будет свежевать тушу, сдирать с нее шкуру, пока Ред стоит в сторонке, потягивая кофе с бренди и вспоминая свои славные времена в Национальной футбольной лиге.

В любом случае никто точно не знает, что такой парень, как Ред Фонтана, делает в Милберне. В тридцать лет он был профессиональным футболистом, крупной шишкой, нью-йоркским плейбоем, мультимиллионером, женатым на сногсшибательной супермодели. Через год все кончилось, завершилось, ночное ток-шоу закрылось. Жена-супермодель скончалась в дансинге от передозировки; пошли слухи, что Ред сломался, защищаясь от подозрений в причастности к ее смерти. Прощайте, контракты и банковские чеки. Он покончил с футболом, покончил с Нью-Йорком, покончил со скандальными репортерами, которые были его лучшими друзьями. Уехал на север с новой женой, Колеттой Макгуайр, которая, тоже по слухам, вышла за него главным образом назло родителям. Присосавшись клещом к кровной линии Макгуайров, Ред въехал в их дом, завел новых друзей и подлиз всех сортов. Главным среди этих друзей и подлиз стал Оуэн по непонятным для него причинам.

Он ехал по Мейн-стрит к остаткам кинотеатра «Бижу», остановился перед почерневшим, покосившимся остовом здания, откуда рабочие выкатывали под дождь тачки с черным мусором. Все казались такими же жалкими, каким он себя чувствовал. Оуэн бессознательно злобно радовался, глядя, как они вкалывают, опустив голову, сгорбив спину. С некоторыми из этих парней он ходил в школу, гонял мячик, бегал наперегонки, строил планы на будущее. Пройдя определенную точку, кто может выбрать жизненный путь? Он старался припомнить свою критическую отметину.

Вместо этого вспомнил мать, бежавшую по проходу огненным ангелом, с воплями, с горящими волосами, воздетыми руками.

Поставил машину, вышел, закурил сигарету, пошел к временному цепному ограждению вокруг руин. Пятнадцать лет после пожара развалины «Бижу» стояли на месте, и никто ничего не делал. Они у всех на глазах разлагались, как труп. Теперь Милбернское историческое общество, возглавляемое не кем иным, как семейством Макгуайр, наконец решилось навести порядок.

Швырнув окурок в лужу, Оуэн разглядел за оградой опершегося на лопату латиноамериканца в шлеме, с серьгой в ухе.

— Эй!

Промокшая спина шевельнулась, с шлема потекла вода.

— Говоришь по-английски?

— Угу.

— Мне надо поговорить с бригадиром.

— А ты кто такой, черт возьми?

Оуэн слегка повысил голос:

— Просто пойди позови, пока я не натравил на твою задницу иммиграционную службу.

Парень бросил лопату, направился к нему. В висках запульсировал адреналин, на время пересилив боль. Утром в полдевятого уже нарвался на скандал. Опять прозевал критический момент принятия решения.

— Я американский гражданин, ослиная задница.

— Правда? — оскалился Оуэн. — Покажи документы, мешок дерьма. Или позабыл в машине со своими семнадцатью ребятишками?

— Ну-ка, повтори, мать твою.

— Ты слышал.

Парень полез через цепь, когда из трейлера высунулся мужчина в рубашке с закатанными рукавами.

— Эй!

Оуэн и парень с мокрой спиной одновременно остановились и оглянулись.

— Что тут происходит?

— Ты бригадир? — крикнул в ответ Оуэн.

Мужчина вылез, почесывая карандашом голову. Латиноамериканец уже смылся, что-то бормоча про себя по-испански.

— Нам не нужны работники, — сказал бригадир.

— Меня Ред прислал.

— Точно? — Мужчина смерил его с головы до ног явно неудовлетворенным взглядом. — Ты кто, скандалист?

— Оуэн Маст.

— Если я спрошу, он подтвердит?

— Спрашивай, не стесняйся.

— Очень хорошо. — Теперь стало видно, как бригадир устал. — Зайди с той стороны, садись в трейлер, поговори с Миком, он оформит бумаги. У нас тут двенадцатичасовые смены, полчаса на ланч, никаких льгот. Это не профсоюзная лавочка. Заболеешь, явишься с похмелья — уволим, другого шанса не будет. Мне плевать, с кем ты дружишь. Понял?

— Понял. — Оуэн уже шел к трейлеру, но рука удержала его за плечо.

— Когда-нибудь делал такую работу? — спросил бригадир.

— Какую? — переспросил он. — Разгребал обломки? — Углы потрескавшихся губ разъехались в ухмылке. — Всю жизнь.

Глава 9

За первые две недели, прожитые в доме, выработался определенный распорядок дня, хотя к вечеру Скотт не добивался ничего особенного. Утром пил кофе в импровизированном рабочем кабинете в столовой, глядя в пустой компьютерный монитор, как пассажир в иллюминатор во время трансатлантического перелета. Набирал десять слов, удалял, шел на кухню, наливал еще чашку, приходил обратно, садился, повторял то же самое заново. Изображение на экране не меняется, земли не видно.

Леди и джентльмены, капитан разрешает отстегнуть ремни, теперь можно свободно ходить по салону.

В полдень он сдавался, шел наверх, включая за собой свет, осматривал незапертые комнаты, вдыхал разнообразные причудливые запахи — нафталин в подушечках от моли, отсыревшая шерсть, подгнивающий кедр. Заглядывал в платяные шкафы и буфеты, в дверные проемы, которые никуда не вели, уверяя себя, что если здесь есть что-нибудь вдохновляющее, то он на него непременно наткнется. Но видел только пустоту, унылое, глухое пространство, которое невидимыми спицами тянется от втулки, составляющей основу дома.

Потом, в конце субботнего дня, перед самым наступлением темноты, обнаружил нечто новое, проходя по коридору мимо гостиной.

Это была старая театральная афиша, предположительно шестидесятых годов, висевшая на узкой полоске стены за еще не открывавшейся дверью. Простота исполнения почти лишала ее смысла — линейное изображение комнаты с тремя стенами, не полностью смыкающимися по углам. Под рисунком написано:


Незавершенная комната
Премьера в сентябре в театре Маккинли на 23-й улице


А еще ниже маленькими, неуверенно прыгавшими буквами значилось имя автора пьесы:


Томас Маст


Скотт уставился на плакат. Год нигде не указан, не ясно, когда выпущена афиша, о возрасте которой свидетельствует только крайне прискорбное состояние. Хотя есть в ней что-то знакомое — не только название пьесы, но и странноватое художественное оформление. Томас Маст был отцом Фрэнка Маста, дедом Скотта и Оуэна, которого Скотт никогда не видел и о котором нечасто упоминалось в семейных беседах. «Не истинный уроженец Новой Англии, — говорил Фрэнк. — Горожанин. Слишком шустрый, на свою беду». В устах отца это звучало категорическим обвинением. Откуда здесь эта афиша?

Скотт отшпилил ее от стены, загнул угол, заглянул на обратную сторону, как бы отыскивая дальнейшие сведения, которые имели бы смысл, увидел чистую бумагу, задумался о том, что ожидал увидеть. Тайное послание? Адресованное ему сообщение от дальнего родственника? Деталь, которую можно использовать лишь в вымышленном мире, где подсказки дополняют приемлемые объяснения? Даже название пьесы — «Незавершенная комната» — ничего не подсказывает, хотя надо признать его правильным. Ни один из родных никогда ничего не довел до конца. Скорее всякие вещи — огонь, амбиции, алкоголь, сумасшествие — доводили их до конца.

Он уставился в окно. Дождь прекратился, но солнце уже уплывало из западных окон, унося с собой сожаления об очередном впустую потраченном дне. Ныла спина, в желудке было кисло от кофе, компьютерный монитор оставался слепым и пустым. Скотт поднес к лицу дрожащую руку и не смог сказать, что дергается — рука или глазные яблоки. Сахар в крови обрушился, следовало бы почувствовать голод, только мысль об имеющейся провизии — зерновых хлопьях, консервированном тунце, мясной нарезке в вакуумной упаковке — лишь усилила тошноту. Вернувшись на кухню, он пошел против всякого здравого смысла — плеснул в стакан джина для успокоения нервов и позвонил Соне.

— Это я, — сказал Скотт. — Позавтракать не хочешь?

— В полпятого?