Искусственное озеро Трюйер тянулось на несколько километров. Над ним возвышался знаменитый виадук Гараби, по которому проходила железная дорога. Франсуа уже был здесь однажды, но сейчас он впервые спустился к воде. Крутые берега Трюйера заканчивались кое — где маленькими пляжами, которые, впрочем, теперь увеличились благодаря засухе, что создавало идеальные условия для ловли форели на сухую муху. Франсуа сам собрал удочку, сам выбрал сухую муху, подошел к воде, рассчитал бросок и… хоп!

«В сарае издохнут, — думал Зотов. — Нешто и впрямь к Игнату?»

— Нет, нет, не годится, — запротестовал Массерон. — Леска не должна цепляться за дно, но не должна и лежать на воде. Форель не обманешь. Давайте — ка еще раз.

Франсуа старался изо всех сил, только леска свистела! В конце концов, муха начала — таки садиться на воду правильно, с непринужденностью усталого насекомого. Массерон был весьма строг. Он критиковал буквально все: положение рук, ног; то ему кисть слишком дрожит, то недостаточно подвижна, то стоит Франсуа слишком прямо. Черт возьми!.. Массерон твердил, что в движении должно быть больше легкости, как если бы рука, поднятая для удара, закончила жестом сеятеля. Очень скоро Франсуа все это надоело. Он выполнял указания, а сам думал о своем. Если в самом деле кто — то выдал Густу фашистам, виновник должен был позаботиться об алиби. А самое лучшее алиби — внезапная болезнь. Это вполне уважительная причина для отсутствия на месте сражения. Тогда возникает вопрос: кого из членов отряда не было на ферме в тот злополучный день? Удастся ли это выяснить, ведь с тех пор прошло столько лет?..

Изба Игната стояла на выгоне, в шагах ста от шлагбаума. Зотов, еще не решивший окончательно и не зная, что делать, направился к ней. У него кружилась голова и темнело в глазах…

— Браво, Франсуа. Просто идеально!

— Спасибо.

Мало он помнит из того, что произошло во дворе живодера Игната. Ему помнится противный тяжелый запах кожи, вкусный пар от щей, которые хлебал Игнат, когда он вошел к нему. Точно во сне он видел, как Игнат, заставив его прождать часа два, долго приготовлял что-то, переодевался, говорил с какой-то бабой о сулеме; помнится, что лошадь была поставлена в станок, после чего послышались два глухих удара: один по черепу, другой от падения большого тела. Когда Лыска, видя смерть своего друга, с визгом набросилась на Игната, то послышался еще третий удар, резко оборвавший визг. Далее Зотов помнит, что он, сдуру и спьяна, увидев два трупа, подошел к станку и подставил свой собственный лоб…

Франсуа в очередной раз убедился, что в момент броска надо расслабиться и не пытаться контролировать свои движения. Вот и доказательство: в следующий раз, забрасывая удочку, он проследил за положением кисти, тела, плеча, и — леска безжизненно плюхнулась на воду. Полный провал… Ну зачем так себя мучить?

— Давайте передохнем, — вздохнул он. — Я устал.

— Тогда попробуйте немного половить на утопленную муху, — предложил Массерон. — Заодно и отдохнете. Вы пока присядьте, а я вам приготовлю другую удочку.

Потом до самого вечера его глаза заволакивало мутной пеленой, и он не мог разглядеть даже своих пальцев.

Уф! Скорее бы оказаться подальше отсюда! Франсуа утомленно сел на песок, не отрывая взгляда от медленно текущей воды. Он где — то слышал, что аспиды хорошо плавают в тихой воде… Франсуа сжал кулаки и стукнул себя по лбу. Когда же наконец этот змеиный кошмар перестанет его преследовать?!

— Вот, попробуйте, — окликнул его Массерон. — Я вам приделал тройник.

Первый любовник

Мальчик легко забросил удочку и проследил за сносом лески. Рука его готова была отреагировать на малейшее касание, а сам он пока обдумывал новый вопрос. Интересно, вражда между Малэгом и Вилладье началась до войны или после?

— Вы давно живете в этих местах? — спросил Франсуа Массерона.

— Лет двадцать, — ответил тот.

Евгений Алексеевич Поджаров, jeune premier[82], стройный, изящный, с овальным лицом и с мешочками под глазами, приехав на сезон в один из южных городов, первым делом постарался познакомиться с несколькими почтенными семействами.

— А вы не помните, в каких отношениях были Малэг и Вилладье, когда вы приехали?

— Как не помнить. Они были на ножах! Где — то в семидесятых у них была настоящая схватка из — за участка земли, который в итоге достался городу, и на нем был открыт общественный парк. А Малэг хотел получить эту землю, чтобы заново отстроить свой завод.

— Да-с, сеньор! — часто говорил он, грациозно болтая ногой и показывая свои красные чулки. — Артист должен действовать на массы посредственно и непосредственно; первое достигается служением на сцене, второе — знакомством с обывателями. Честное слово, parole d’honneur[83], не понимаю, отчего это наш брат актер избегает знакомств с семейными домами? Отчего? Не говоря уж об обедах, именинах, пирогах, суарэфиксах[84], не говоря уж о развлечениях, какое нравственное влияние он может иметь на общество! Разве не приятно сознание, что ты заронил искру в какую-нибудь толстокожую башку? А типы! А женщины! Mon Dieu[85], что за женщины! Голова кружится! Заберешься в какой-нибудь купеческий домище, в заветные терема, выберешь апельсинчик посвежее и румянее и — блаженство. Parole d’honneur!

— Какой завод?

В южном городе он познакомился, между прочим, с почтенной семьей фабриканта Зыбаева. При воспоминании об этом знакомстве он теперь всякий раз презрительно морщится, щурит глаза и нервно теребит цепочку.

— По производству коробочек для плавленого сыра и всяких таких вещей. Эти коробочки делаются из легкого материала, который моментально воспламеняется. Никто так и не узнал, кто поджег завод. Малэг обвинял Вилладье и даже подал в суд, но у Вилладьеуже тогда были связи в мэрии, и он сумел за себя постоять, так что последнее слово осталось за ним. И оно действительно чуть было не стало последним, потому что вскоре Вилладье едва не погиб в автомобильной катастрофе из — за разрыва тормозного шланга. Поговаривали о вредительстве, но дело, конечно, было не в этом. Просто Вилладье так скуп, что все еще ездил на своем довоенном «рено».

Однажды — это было на именинах у Зыбаева — артист сидел в гостиной своих новых знакомых и по обыкновению разглагольствовал. Вокруг него в креслах и на диване сидели «типы» и благодушно слушали; из соседней комнаты доносились женский смех и звуки вечернего чаепития… Положив ногу на ногу, запивая каждую фразу чаем с ромом и стараясь придать своему лицу небрежно-скучающее выражение, он рассказывал о своих успехах на сцене.

Внезапно рука у Франсуа дернулась. Леска натянулась, будто зацепившись за камешек на дне или за ветку дерева.

— Тяните! Тяните! Ух, какая здоровая!

Массерон был тут как тут, держа наготове сачок.

— Я актер по преимуществу провинциальный, — говорил он, снисходительно улыбаясь, — но случалось играть и в столицах… Кстати расскажу один случай, достаточно характеризующий современное умственное настроение. В Москве в мой бенефис мне молодежь поднесла такую массу лавровых венков, что я, клянусь всем, что только есть у меня святого, не знал, куда девать их! Parole d’honneur! Впоследствии, в минуты безденежья, я снес лавровый лист в лавочку и… угадайте, сколько в нем было весу? Два пуда и восемь фунтов! Ха-ха! Деньги пригодились как нельзя кстати. Вообще, артисты часто бывают бедны. Сегодня у меня сотни, тысячи, завтра ничего… Сегодня нет куска хлеба, а завтра устрицы и анчоусы, чёрт возьми.

— Килограмм, не меньше! Тихонько… Она уже не уйдет. Вот так, подтягивайте ее к сачку… Хоп! Иди сюда, красавица! А ведь правильно говорят, что новичкам везет!

И вот форель уже лежала на траве, трепеща, открывая и закрывая рот, как после быстрого бега. На ее губе сидела отвратительная черная муха.

Обыватели чинно хлебали из своих стаканов и слушали. Довольный хозяин, не зная, чем угодить образованному и занимательному гостю, представил ему приезжего гостя, своего дальнего родственника, Павла Игнатьевича Климова, мясистого человека лет сорока, в длинном сюртуке и в широчайших панталонах.

— Отцепите ее сами, — сказал Массерон. — Готово? А теперь рыбу надо убить. Да — да, непременно! Делается это так: берете ее за жабры и рывком отводите назад голову. Видите, она больше не дергается, не страдает. А на сковородке она сохранит свой великолепный вкус!

— Рекомендую! — сказал Зыбаев, представляя Климова. — Любит театры и сам когда-то игрывал. Тульский помещик!

Руки у Франсуа дрожали. Это было великолепно, незабываемо! Он даже немного испугался. Щеки у него горели, он вдруг почувствовал, что страшно устал. Он был сейчас таким могучим и таким изнуренным! Страсть внезапно проникла в его кровь, в мускулы, во все тело — и на всю жизнь! Франсуа не было больше дела до опасностей скрытых в траве, ручьях, между теплых камней. То, что плавает, куда важней, чем то, что ползает. Франсуа испытывал такую всепоглощающую радость, что ему даже не хотелось больше рыбачить. Хватит на сегодня! Он был потрясен, он мечтал поскорее остаться одни. Он сказал об этом своему наставнику, и тот не стал спорить: ему тоже пора было сменить в магазине жену.

Поджаров и Климов разговорились. К великому удовольствию обоих, оказалось, что тульский помещик живал в том самом городе, где jeune premier два сезона подряд играл на сцене. Начались расспросы о городе, об общих знакомых, о театре…

— Я знаю, что это такое! — улыбнулся он. — После первой форели подкашиваются ноги! Теперь вы начнете ловить на утопленную муху, и тут я смогу многому вас научить. Каждый ловит по — своему; я, например, предпочитаю сухую муху. Думаю, теперь нам понадобится другая удочка, подлиннее и с более жестким удилищем.

— Знаете, мне этот город ужасно нравится! — говорил jeune premier, показывая свои красные чулки. — Какие мостовые, какой миленький сад… а какое общество! Прекрасное общество!

И Массерон пустился в пространные объяснения. Все ясно — запахло новыми покупками.

— Да, прекрасное общество, — согласился помещик.

— Не выпить ли нам по стаканчику? — предложил Массерон.

— Город торговый, но весьма интеллигентный!.. Например, э-э-э… директор гимназии, прокурор… офицерство… Недурен также исправник… Человек, как говорят французы, аншантэ[86]. А женщины! Аллах, что за женщины!

Только тут Франсуа заметил, что умирает от жажды. Он кивнул: дар речи к нему еще не вернулся.

— Да, женщины… действительно…

Массерон остановил машину в начале улицы Источников. Перед супермаркетом толпились зеваки. Массерон подошел поближе.

— Что — нибудь случилось?

— Пока нет, — ответил кто — то.

— Быть может, я пристрастен! Дело в том, что в вашем городе мне, не знаю почему, чертовски везло по амурной части! Я мог бы написать десять романов. Например, взять бы хоть этот роман… Жил я на Егорьевской улице, в том самом доме, где помещается казначейство…

— Что значит — пока?

— В продовольственный отдел заползла гадюка. Похоже, приехала на грузовике, который доставил овощи. Ее ищут.

— Это красный, нештукатуренный?

5

— Да, да… нештукатуренный. По соседству со мной, как теперь помню, в доме Кощеева жила местная красавица Варенька…

Толпа, сдерживаемая полицейскими, полукругом обступила вход в магазин. Франсуа пролез в первый ряд, где волнение было особенно сильным. Змею заметила одна курортница, которая отвечала теперь на многочисленные вопросы

— Во — от такая! — говорила женщина, разводя руки. — И она так быстро ползла, вы представить себе не можете!

— Не Варвара ли Николаевна? — спросил Климов и просиял от удовольствия. — Действительно, красавица… Первая в городе!

— Здесь ее не так — то просто будет найти, — сказал один молодой человек, которого, похоже, все происходящее очень забавляло. — Порядочно придется побегать!

— Первая в городе! Классический профиль… большущие черные глаза и коса по пояс! Увидала она меня в Гамлете… Пишет письмо à la пушкинская Татьяна… Я, понятно, отвечаю…

Другая курортница заметила:

Поджаров огляделся и, убедившись, что в гостиной нет дам, закатил глаза, грустно улыбнулся и вздохнул.

— В этом году просто нашествие всяких тварей! У нас на Лазурном берегу, например, полно тараканов.

— Прихожу однажды после спектакля домой, — зашептал он, — а она сидит у меня на диване. Начинаются слезы, объяснения в любви… поцелуи… О, то была чудная, то была дивная ночь! Наш роман потом продолжался месяца два, но эта ночь уж не повторялась. Что за ночь, parole d’honneur!

— Давайте с вами поменяемся! — откликнулся мясник, которого легко было узнать по фартуку, забрызганному кровью.

— Эй, вы что? Не толкайтесь!

— Позвольте, как же это? — забормотал Климов, багровея и тараща глаза на актера. — Я Варвару Николаевну отлично знаю… Она моя племянница!

Тут все заговорили разом:

— Надо вызвать пожарных!

Поджаров смутился и тоже вытаращил глаза.

— Да чем они помогут? Только зальют продукты водой. Гадюке — то на это наплевать!

— Как же это-с? — продолжал Климов, разводя руками. — Я эту девушку знаю, и… и… меня удивляет…

— А может, это уж?

— Очень жаль, что так пришлось… — забормотал актер, поднимаясь и чистя мизинцем левый глаз. — Хотя, впрочем… конечно, вы как дядя…

— Уж это или гадюка, — примирительным тоном сказал учитель, — нельзя оставлять змею в общественном месте. Мадам, где вы ее видели?

Гости, доселе с удовольствием слушавшие и награждавшие актера улыбками, смутились и потупили глаза.

— Вон там, между банками с горошком. Она свернулась клубочком и сама походила на банку. Я до нее едва не дотронулась… — Женщина поднесла руку к горлу. — Кошмар какой! Я чуть было не упала в обморок.

— Нет, уж вы будьте так любезны, возьмите ваши слова назад… — сказал Климов в сильном смущении. — Прошу вас!

— А потом?

— Если вас э-э-э… это оскорбляет, то извольте-с! — ответил актер, делая рукою неопределенный жест.

— А потом она медленно развернулась и уползла. Она, наверное, все еще там.

— И сознайтесь, что вы сказали неправду.

— Я? Нет… э-э-э… я не лгал, но… очень жалею, что я проговорился… И вообще… не понимаю этого вашего тона!

Учитель растерянно оглядел ряды консервных банок, бесконечные прилавки, пирамиды коробок… Надо ведь все это перевернуть! Да, пожалуй, придется — таки вызвать пожарных. Он поговорил с кассиршами, которые, разумеется, давно оставили свои кассы. А из репродуктора между тем несся сопровождаемый вкрадчивой мелодией призыв: «Не забудьте купить наше новое туалетное мыло „Вечерний бриз“. Это мыло кинозвезд!»

Климов заходил из угла в угол молча, как бы в раздумье или нерешимости. Мясистое лицо его становилось всё багровее и на шее надулись жилы. Походив минуты две, он подошел к актеру и сказал плачущим голосом:

— Нет, уж вы будьте добры, сознайтесь, что солгали насчет Вареньки! Сделайте милость!

Прибежал расстроенный директор магазина.

— Странно! — пожал плечами актер, насильно улыбаясь и болтая ногой. — Это… это даже оскорбительно!

— Стало быть, вы не желаете сознаться?

— Это правда? Нам подкинули удава?

— Н-не понимаю!

— Не желаете? В таком случае извините… Я должен буду прибегнуть к неприятным мерам… Или я вас тут сейчас же оскорблю, милостивый государь, или же… если вы благородный человек-с, то извольте принять мой вызов на дуэль-с… Будем стреляться!

— Нет, не удава, а гадюку.

— Извольте! — отчеканил jeune premier, делая презрительный жест. — Извольте!

— Но кто это сделал?

Смущенные до крайности гости и хозяин, не зная, что им делать, отвели в сторону Климова и стали просить его, чтобы он не затевал скандала. В дверях показались удивленные женские физиономии… Jeune premier повертелся, поболтал и с таким выражением, будто он не может более оставаться в доме, где его оскорбляют, взял шапку и, не прощаясь, удалился.

— Никто. Она приползла сама, как те, которых нашли на почте и в банке. Они уже весь город заполонили, хуже муравьев. Даже в больнице видели двух гадюк. Но здесь, в магазине, это еще опаснее. Кругом слишком много людей, и, если не принять меры, она может кого — нибудь укусить.

Идя домой, jeune premier всю дорогу презрительно улыбался и пожимал плечами, но у себя в номере, растянувшись на диване, почувствовал сильнейшее беспокойство.

Лапуж, корреспондент газеты «Ля Монтань», был уже здесь и внимательно прислушивался к разговорам. На шее у него болталась «Лейка», и он готов был фотографировать.

«Чёрт его возьми! — думал он. — Дуэль не беда, он меня не убьет, но беда в том, что узнают товарищи, а им отлично известно, что я соврал. Мерзко! Осрамлюсь на всю Россию…»

— Могу дать совет, — сказал он. Сходите за Густу. Гадюки его знают.

Поджаров подумал, покурил и, чтобы успокоиться, вышел на улицу.

«Поговорить бы с этим бурбоном, — думал он, — вбить бы ему в глупую башку, что он болван, дурак… что я его вовсе не боюсь…»

Директор, несколько работников магазина, журналист и еще два — три человека, которых Франсуа не знал, отошли в сторону посовещаться. Любопытные продолжали толпиться у дверей… И наконец репродуктор, издав вначале какой — то невнятный скрежет, разразился следующим объявлением: «Просим посетителей не загораживать вход в магазин. Сохраняйте спокойствие, непосредственной опасности нет. Пока неизвестно, где находится змея, но ее скоро найдут. — Помолчав немного, директор заключил: — Просим вас отойти от магазина, смотреть под ноги и не поддаваться панике».

Jeune premier остановился перед домом Зыбаева и поглядел на окна. За кисейными занавесками еще горели огни и двигались фигуры.

— Подожду! — решил актер.

Массерон, стоявший позади Франсуа, сказал:

Было темно и холодно. Как сквозь сито, моросил противный, осенний дождик… Поджаров облокотился о фонарный столб и весь отдался чувству беспокойства.

— Надо же, какая неприятность! Торговля от этого сильно проиграет. Сейчас люди еще смеются, но очень скоро поймут, что гадюка может заползти в любой магазин. И, если какой — нибудь идиот распустит слух, что змею видели, скажем, в булочной, в парке или на вокзале, вообще никто не рискнет выйти из дома.

Он промок и измучился.

— Вы думаете, это возможно?

В два часа ночи из дома Зыбаева начали выходить гости. После всех в дверях показался тульский помещик. Он вздохнул на всю улицу и заскреб по тротуару своими тяжелыми калошами.

— Конечно, — вмешался учитель. — Впрочем, то, что происходит сейчас у нас, случалось и в других местах, где были ураганы или наводнения. Животные спасаются на первом попавшемся участке суши, не обращая внимания на тех, кто находится рядом. Кобры оказываются рядом с коровами, удавы — с людьми… Мы с вами являемся свидетелями небольшого биологического катаклизма, который не может продолжаться долго.

— Ну, наконец — то что — то новенькое! — вдруг воскликнул журналист и весело защелкал своим аппаратом.

— Позвольте-с! — начал jeune premier, догоняя его. — На минутку!

Один из сотрудников магазина начал раздавать добровольцам метлы, чтобы обшарить каждый уголок торгового зала. Операция по описку змеи началась с полок, где стоял зеленый горошек, потом перешла к банкам с тушеной капустой и фасолью. Размахивая метлами, охотники задевали пирамиды банок, которые рушились и катились по всему магазину.

— Бесполезно, — воздохнул Массерон. — Как представлю, что мне тоже придется перебирать все полки!.. Извините, я должен ехать. Ваше снаряжение я пока заберу к себе. До завтра!

Климов остановился. Актер улыбнулся, помялся и заговорил, заикаясь:

Закончив с консервами, охотники перешли в отдел напитков. Самый храбрый из сотрудников магазина вступил туда на цыпочках, как будто боясь разбудить спящего хищника. медленно протянув руку, он вытащил бутылку минеральной воды. Толпа замерла. А из громкоговорителя между тем доносилась реклама стирального порошка на фоне арии Кармен.

Среди бутылок гадюки тоже не оказалось. Возможно, она в отделе хозяйственных товаров?

— Я… я сознаю… Я солгал…

— Вот она!

— Нет-с, вы извольте публично сознаться! — сказал Климов и опять побагровел. — Я этого дела не могу так оставить-с…

— Но ведь я извиняюсь! Я прошу вас… понимаете? Прошу, потому что, согласитесь сами, дуэль вызовет толки, а я служу… у меня товарищи… Могут бог знает что подумать…

Этот вопль был слышен даже на улице. Радостные крики, аплодисменты… Но, увы, на метле болтался лишь галстук, забытый каким — то клиентом в кабине моментальной фотографии. Группа охотников вернулась к месту, откуда были начаты поиски, и принялась совещаться. Директор заявил, что они только попусту теряют время, смеша народ, и что лучше всего будет закрыть магазин денька на два. Он официально признал свое поражение.

Jeune premier старался казаться равнодушным, улыбаться, держаться прямо, но натура не слушалась, голос его дрожал, глаза виновато мигали и голову тянуло вниз. Долго он бормотал еще что-то. Климов выслушал его, подумал и вздохнул.

— Представляете, что произойдет, если змея кого — нибудь укусит? Говорят, в аптеке кончилась сыворотка!

— Ну, так и быть! — сказал он. — Бог простит. Только в другой раз не лгите, молодой человек. Ничто так не унижает человека, как ложь… Да-с! Вы молоды, получили образование…

Директор взволнованно заглядывал в лица окружающих, надеясь на неожиданную идею, которая могла бы спасти его авторитет. И в этот момент на улице раздались крики, превратившиеся постепенно в веселый гомон:

Тульский помещик благодушно, родительским тоном читал наставление, а jeune premier слушал и кротко улыбался… Когда тот кончил, он оскалил зубы, поклонился и виноватой походкой, ежась всем телом, направился к своей гостинице.

— Вот он, Густу! Густу идет!

Ложась спать полчаса спустя, он уже чувствовал себя вне опасности и в отличном настроении. Покойный, довольный, что недоразумение так благополучно кончилось, он укрылся одеялом и скоро уснул, и спал крепко до десяти часов утра.

Появился Густу, поглядывая на толпу из — под длинного козырька своей кепки. Он был в своем ужасном рединготе, напоминавшем старый комбинезон парашютиста, выгоревший на солнце и иссеченный ливнями; через плечо, как всегда, перекинуты два мешка — один для бутылок, а другой… Наверняка он уже собрал свой дневной урожай змей и нес их в мэрию, когда его остановили и направили сюда. Он вошел в магазин, бросил безразличный взгляд на совершенно необычное зрелище: группа мужчин с метлами, банки, раскатившиеся по полу, толпа, с надеждой взирающая на него. Густу жестом остановил директора, пытавшегося что — то ему объяснить: старик сам знал, что надо делать. Он спокойно стянул свой редингот, тыльной стороной руки стряхнул с него пыль, аккуратно сложил и положил на табурет, как делают обычно рабочие, которым предстоит тяжелая работа. Потом Густу снял шерстяной жилет (как только он носит его в такую жару?), разложил его прямо на полу и принялся вытаскивать из карманов очень странные инструменты. Первый из них — это что — то наподобие ножниц. Если развести два конца этого устройства в стороны, то два других превращаются в мощные щипцы. Франсуа догадался, что этой штукой Густу хватает змей. Был и другой, не менее странный инструмент, похожий на длинный деревянный пинцет. Закончилось все появлением складного ножа и большой жестяной коробки. Густу развел концы первого инструмента и пощелкал им.

В потемках

Столпившийся вокруг народ, не ожидавший увидеть в руках этого горемыки такое солидное снаряжение, притих. С резким щелчком раскрылся складной нож, выпустив острое лезвие. Затем Густу взялся за длинный пинцет и запустил его себе под рубашку. Франсуа показалось, что он просто почесался, — но нет! Как настоящий фокусник, Густу вытащил из — под рубашки змею, схватил ее за шею, и хвост змеи обвился вокруг его руки. Публика ахнула! Франсуа чуть было не стало плохо, но он, к счастью, быстро сообразил, что это всего лишь знаменитый ручной уж Густу.

Муха средней величины забралась в нос товарища прокурора, надворного советника[87] Гагина. Любопытство ли ее мучило, или, быть может, она попала туда по легкомыслию, или благодаря потемкам, но только нос не вынес присутствия инородного тела и подал сигнал к чиханию. Гагин чихнул, чихнул с чувством, с пронзительным присвистом и так громко, что кровать вздрогнула и издала звук потревоженной пружины. Супруга Гагина, Марья Михайловна, крупная, полная блондинка, тоже вздрогнула и проснулась. Она поглядела в потемки, вздохнула и повернулась на другой бок. Минут через пять она еще раз повернулась, закрыла плотнее глаза, но сон уже не возвращался к ней. Повздыхав и поворочавшись с боку на бок, она приподнялась, перелезла через мужа и, надев туфли, пошла к окну.

И действительно — Густу, закончив осмотр поля предстоящей битвы, выпустил ужа в секцию моющих средств. Уж несколько раз свернулся, вытянулся — и устремился в самую гущу коробок с порошками. Оттуда, словно молния, выскочила лесная мышь и бросилась в груду консервов. Самые любопытные, толпившиеся в первых рядах, испуганно отступили. Кто — то даже вскрикнул, но Густу никак на это не отреагировал. Он даже на мышь не взглянул. Старик решительно направился к стиральным порошкам и раздвинул коробки, угрожающе пощелкивая своим пинцетом.

На дворе было темно. Видны были одни только силуэты деревьев да темные крыши сараев. Восток чуть-чуть побледнел, но и эту бледность собирались заволокнуть тучи. В воздухе, уснувшем и окутанном во мглу, стояла тишина. Молчал даже дачный сторож, получающий деньги за нарушение стуком ночной тишины, молчал и коростель — единственный дикий пернатый, не чуждающийся соседства со столичными дачниками.

Тишину нарушила сама Марья Михайловна. Стоя у окна и глядя во двор, она вдруг вскрикнула. Ей показалось, что от цветника с тощим, стриженым тополем пробиралась к дому какая-то темная фигура. Сначала она думала, что это корова или лошадь, потом же, протерев глаза, она стала ясно различать человеческие контуры.

Франсуа, затаив дыхание, наблюдал за Густу. Он был поражен, как разительно изменился этот человек. Это уже не было ходячее пугало, которое так любили фотографировать туристы: теперь это был солдат, ведущий бой с оружием в руках, готовый к схватке с противником. Вот он что — то видит и на мгновение замирает в позе дикого зверя, который готовится к прыжку… И вдруг произошло нечто, чего никто потом не смог описать. Просто все вдруг увидели гадюку, голова которой была зажата деревянным пинцетом. Змея яростно извивалась, тщетно пытаясь вырваться. И хотя она никого уже не могла ужалить, все присутствующие испуганно отступили.

Засим ей показалось, что темная фигура подошла к окну, выходившему из кухни, и, постояв немного, очевидно в нерешимости, стала одной ногой на карниз и… исчезла во мраке окна.

«Вор!» — мелькнуло у нее в голове, и мертвенная бледность залила ее лицо.

Густу, безразличный к волнениям толпы, встал на одно колено, раскрыл нож и спокойно, одним ударом отсек гадюке голову. Франсуа охватил настоящий ужас. А Густу неторопливо поднялся, пересек проход, вернулся в секцию хозяйственных товаров, нагнулся и тихонько посвистел. Он протянул руку, и уж послушно обвил его кисть. Густу что — то прошептал ему и распахнул рубашку. Уж быстро проскользнул за воротник и с довольным урчанием устроился на теле хозяина, в своем уютном гнездышке. Все это было выполнено так просто и точно, что все присутствующие зааплодировали, словно в цирке.

И в один миг ее воображение нарисовало картину, которой так боятся дачницы: вор лезет в кухню, из кухни в столовую… серебро в шкапу… далее спальня… топор… разбойничье лицо… золотые вещи… Колена ее подогнулись и по спине побежали мурашки.

Магазин моментально заполнился народом. Толпа повела Густу в кафе. Не сопротивляясь, но и без улыбки он согласился принять стакан минеральной воды, который выпил залпом. Потом, раздвинув любопытных, быстро вышел, бормоча себе под нос что — то неразборчивое, кажется, о гестапо и какой — то засаде.

Франсуа был восхищен. Как много волнений выпало ему за сегодняшний день! Он оглядел толпу у бара. После таких переживаний всем хотелось пить, пиво и содовая раскупались с невероятной быстротой. Обезглавленное тело гадюки все еще лежало там, где Густу его оставил. Издали виднелись два ярких пятна: черное и желтое. Чуть дальше валялась крохотная головка. Затем пришел рабочий с метлой и мешком и бросил на кровавое пятно пригоршню песка.

— Вася! — затеребила она мужа. — Базиль! Василий Прокофьич! Ах, боже мой, словно мертвый! Проснись, Базиль, умоляю тебя!

— Н-ну? — промычал товарищ прокурора, потянув в себя воздух и издавая жевательные звуки.

Над головами вдруг завопило радио: «Вы можете выиграть приз! Он находится внутри коробки с чаем известной марки „Чай моей милой“».

— Проснись, ради создателя! К нам в кухню забрался вор! Стою я у окна, гляжу, а кто-то в окно лезет. Из кухни проберется в столовую… ложки в шкапу! Базиль! У Мавры Егоровны в прошлом году так же вот забрались.

— Ко… кого тебе?

Жизнь продолжалась. Франсуа быстро вышел: ему вдруг стало трудно дышать. Однако его воображение — то, что он называл «привычкой думать», — работало, несмотря на усталость, на всю катушку. Вместо того чтобы сразу отправиться в гостиницу, мальчик присел в тени у пруда, на берегу которого, на эстраде, небольшой оркестр играл по вечерам «Дунайские волны» и «Миллионы арлекинов». А что, если в такой час, когда один за другим зажигаются фонари, в толпе вдруг кто — то крикнет «гадюка!»? Ох, что тут начнется! Суета, столпотворение! Опрокинутые стулья, паника, затоптанные жертвы!.. А кому все это на руку? Тому, кто заинтересован в разорении Общества целебных источников… Мысли Франсуа приняли новый оборот. Уж не подкинули ли эту гадюку специально, чтобы навредить? Если принять эту версию, то сразу возникает вопрос: случайно ли Густу оказался поблизости от магазина? Густу — знаток змей и, по крайней мере в данный момент, человек, работающий на Вилладье. Предположим, кто — то приказал ему подкинуть гадюку в супермаркет… Черт возьми, логично получается! «И если я прав — а я прав, — думал Франсуа, — то теперь очередь Малэга, который наверняка постарается подложить свинью Вилладье… Ну что ж, посмотрим!»

— Боже, он не слышит! Да пойми же ты, истукан, что я сейчас видела, как к нам в кухню полез какой-то человек! Пелагея испугается и… и серебро в шкапу!

— Чепуха!



— Базиль, это несносно! Я говорю тебе об опасности, а ты спишь и мычишь! Что же ты хочешь? Хочешь, чтоб нас обокрали и перерезали?

Товарищ прокурора медленно поднялся и сел на кровати, оглашая воздух зевками.

— Что это ты здесь делаешь? С рыбалкой покончено?

— Чёрт вас знает, что вы за народ! — пробормотал он. — Неужели даже ночью нет покоя? Будят из-за пустяков!

— Но клянусь тебе, Базиль, я видела, как человек полез в окно!

Это был мсье Робьон. Он стоял рядом с сыном, обмахиваясь соломенной шляпой. К Франсуа сразу вернулось хорошее настроение.

— Ну так что же? И пусть лезет… Это, по всей вероятности, к Пелагее ее пожарный пришел.

— Что-о-о? Что ты сказал?

— Я поймал огромную форель! — сообщил он. — Она у господина Массерона. Похоже, я научился! Надо только правильно утопить муху, и… А как продвигается твое расследование?

— Я сказал, что это к Пелагее пожарный пришел.

— Тем хуже! — вскрикнула Марья Михайловна. — Это хуже вора! Я не потерплю в своем доме цинизма!

— Очень медленно. Я провел два часа у Жермены Вейр, которая была директрисой местной школы. Несмотря на возраст, память у нее — дай Бог каждому. Оказывается, ссора Вилладье и Малэга имеет глубокие корни. У Вилладье, равно как и у Малэга, были в роду фермеры, земли которых соседствовали. Из — за этого возникали бесконечные споры о границах, о праве прохода по территории соседа и т. д. А потом у Малэга — не у этого, которого ты знаешь, а у его прадеда — возникла идея производства коробочек для сыра. Идея была удачная, и он быстро разбогател. Малэги скупили у Вилладье все луга, а те в качестве реванша отдали сына в учение. С тех пор так и пошло: чем больше богатели Малэги, тем выше поднимались по общественной лестнице Вилладье. Не смейся! Такие вещи кончаются иногда перестрелкой. Что, кстати, и произошло. Старый Малэг и отец Вилладье вместе были в партизанах. Они прятались на ферме Густу и, кажется, не ссорились. Но тут вдруг появляется Симона Лабори, и все мужчины отряда сразу влюбляются в нее. Дальше мне не все ясно, но я уверен, что к Малэгу именно тогда вернулась ненависть, которую испытывал его род к семейству Вилладье. И вот в один прекрасный день на ферму нападают немцы… Кто на кого донес? Неизвестно. Об этом мог бы рассказать один только Густу… Все это, конечно, должно остаться между нами, мой дорогой Франсуа. Но ничто не мешает нам думать, что эта распря длится и по сей день и все, что доставляет неприятности одному радует другого.

— Экая добродетель, посмотришь… Не потерплю цинизма… Да нешто это цинизм? К чему без толку заграничными словами выпаливать? Это, матушка моя, испокон веку так ведется, традицией освящено. На то он и пожарный, чтоб к кухаркам ходить.

— Нет, Базиль! Значит, ты не знаешь меня! Я не могу допустить мысли, чтоб в моем доме и такое… этакое… Изволь отправиться сию минуту в кухню и приказать ему убираться! Сию же минуту! А завтра я скажу Пелагее, чтобы она не смела позволять себе подобные поступки! Когда я умру, можете допускать в своем доме циничности, а теперь вы не смеете. Извольте идти!

Франсуа ужасно нравился этот доверительный разговор. Ведь у отца обычно никогда не бывало времени с ним пообщаться. Мальчику было всего тринадцать лет, но сейчас отец разговаривал с ним как с двадцатилетним. Они беседовали, обсуждали происходящее, они были на равной ноге, словно настоящие партнеры. Все, что говорил один, внимательно выслушивал другой. И даже эта история с гадюкой в супермаркете не вызвала у отца улыбки.

— Чёррт… — проворчал Гагин с досадой. — Ну, рассуди своим бабьим, микроскопическим мозгом, зачем я туда пойду?

— Ты думаешь, что кто — то хотел навредить Малэгам? Это остроумно, но маловероятно.

— Базиль, я падаю в обморок!

— Послушай, папа, но если я прав, Малэги непременно предпримут ответный ход. Спорим?

Гагин плюнул, надел туфли, еще раз плюнул и отправился в кухню. Было темно, как в закупоренной бочке, и товарищу прокурора пришлось пробираться ощупью. По дороге он нащупал дверь в детскую и разбудил няньку.

— Дело слишком серьезное, чтобы заключать пари. А я — то думал, ты здесь скучаешь! Но, вижу, ты оседлал своего любимого конька… Ну что ж, пойдем полюбуемся на твою форель.

— Василиса, — сказал он, — ты брала вечером мой халат чистить. Где он?

— Я его, барин, Пелагее отдала чистить.

6

— Что за беспорядки? Брать берете, а на место не кладете… Изволь теперь путешествовать без халата!

В тот вечер жители города собрались в мэрии. Как бороться с нашествием лесных мышей и гадюк? Интересную идею высказал учитель. По его мнению, люди так боятся этих тварей потому, что ничего о них не знают. Для начала можно, например, посмотреть на гадюку вблизи, потрогать ее, осторожно изучить, и тогда страх отступит. Он даже принес с собой мертвую гадюку — разумеется, тут ему помог Густу — и пригласил всех подойти и посмотреть на нее. Разложив змею на белой подстилке, учитель обратил внимание присутствующих на рисунок ее кожи. Это был великолепный экземпляр длиною около метра от головы до хвоста.

Войдя в кухню, он направился к тому месту, где на сундуке, под полкой с кастрюлями, спала кухарка.

— Вы уверены, что она мертва? — спросил кто — то.

— Пелагея! — начал он, нащупывая плечо и толкая. — Ты! Пелагея! Ну, что представляешься? Не спишь ведь! Кто это сейчас лез к тебе в окно?

— Вот видите, — воскликнул учитель, — до какой степени мы напуганы! Да вы подойдите ближе, потрогайте…

— Гм!.. здрасте! В окно лез! Кому это лезть?

Но никто не рискнул воспользоваться его приглашением. Все только вытягивали шеи, цокали языками — да, мол, прекрасный экземпляр.

— Да ты того… нечего тень наводить! Скажи-ка лучше своему прохвосту, чтобы он подобру-поздорову убирался вон. Слышишь? Нечего ему тут делать!

— Ну вот вы, мадам, не хотите попробовать?

— Да вы в уме, барин? Здрасте… Дуру какую нашли… День-деньской мучаешься, бегаючи, покоя не знаешь, а ночью с такими словами. За четыре рубля в месяц живешь… при своем чае и сахаре, а кроме этих слов другой чести ни от кого не видишь… Я у купцов жила, да такого срама не видывала.

Неловкий смешок.

— Ну, ну… нечего Лазаря петь! Сию же минуту чтобы твоего солдафона здесь не было! Слышишь?

— Нет, спасибо. Она такая холодная, скользкая… Бр — р, подумать страшно!

— Грех вам, барин! — сказала Пелагея, и в голосе ее послышались слезы. — Господа образованные… благородные, а нет того понятия, что, может, при горе-то нашем… при нашей несчастной жизни… — Она заплакала. — Обидеть нас можно. Заступиться некому.

— Да чего вы боитесь? Вы же готовите угря? Так это то же самое.

Франсуа очень хотелось попробовать дотронуться до гадюки, но его останавливал какой — то суеверный страх: вдруг она оживет под его пальцами, задрожит, дернет хвостом, и тогда…

— Ну, ну… мне ведь всё равно! Меня барыня сюда послала. По мне хоть домового впусти в окно, так мне всё равно.

— Вот ты, мальчик, — учитель показал на Франсуа, — подойди сюда, не бойся. Ты, наверное, впервые видишь гадюку так близко? Так я и думал. Дотронься до нее рукой. Не бойся, смелее!

Товарищу прокурора оставалось только сознаться, что он не прав, делая этот допрос, и возвратиться к супруге.

По спине у Франсуа побежали мурашки, но отступать было некуда. Он не имел права ударить лицом в грязь, иначе потом все будут говорить: «Это, кажется, сын адвоката? Слишком они умные, эти парижане!»

— Послушай, Пелагея, — сказал он, — ты брала чистить мой халат. Где он?

Он зажмурился, протянул руку… и тут же снова открыл глаза. Это было вовсе не то, чего он ожидал. Змея оказалась твердой, но упругой, — и, главное, совсем не холодной. И более сухой, чем, например, форель. Если нажать посильнее, можно ощутить под пальцами сетку из чешуек. И эта восхитительная гибкость! Чуть подтолкнешь — и она извивается, словно собирается уползти…

— Ах, барин, извините, забыла вам положить его на стул. Он висит около печки на гвоздике…

Гагин нащупал около печки халат, надел его и тихо поплелся в спальню.

Франсуа убрал руку, взволнованный и гордый собственной смелостью. Он знал, что впереди у него еще один рубеж — встреча с живой гадюкой. Конечно, он не будет дотрагиваться до нее, он просто посмотрит, как она распрямляется и уползает в кусты. Такой случай уже был с ним на кладбище, но неизвестно, была ли то гадюка или просто уж. В общем., в следующий раз, когда он встретит змею, надо, чтобы она сначала посмотрела прямо на него, а только потом развернула свои кольца и уползла — не спеша, с достоинством… Тогда она сумела бы хорошенько его рассмотреть, а Франсуа бы успел, не мигая, поглядеть в ее пустые глаза…

Марья Михайловна по уходе мужа легла в постель и стала ждать. Минуты три она была покойна, но затем ее начало помучивать беспокойство.

«Как долго он ходит, однако! — думала она. — Хорошо, если там тот… циник, ну, а если вор?»

Все это он довольно невразумительно изложил отцу за ужином, пока тот наслаждался великолепной форелью.

И воображение ее опять нарисовало картину: муж входит в темную кухню… удар обухом… умирает, не издав ни одного звука… лужа крови…

— Я бы просил тебя, — отозвался адвокат, — не заходить слишком далеко в своих безрассудных экспериментах. Мне нравится твоя храбрость, но что у тебя за мания прыгать выше собственной головы! Оставь гадюк в покое и купи себе у Массерона хорошую палку для прогулок.

Прошло пять минут, пять с половиной, наконец шесть… На лбу у нее выступил холодный пот.

А Массерон тем временем вовсю развернул торговлю. Вернувшись к себе в магазин, он собрал старые удилища, палки, служившие когда — то подпорками для помидор, обломки удочек и тому подобный мусор и, сложив все это в кучу перед входом в магазин, вывесил объявление: «Осторожно, гадюки! Из — за сильной жары наш район наводнили пресмыкающиеся. Власти рассчитывают на вашу помощь. Каждый должен запастись легкой палкой или прочной тростью и всегда носить ее при себе. Это может спасти вашу жизнь! Гадюк надо убивать коротким, сильным ударом. Помните, что они заползают всюду, даже в ваши жилища. Спешите купить палку против гадюк! Сто франков любая!»

— Базиль! — взвизгнула она. — Базиль!

— Вам я отдам бесплатно, — сказал Массерон.

— Ну, что кричишь? Я здесь… — услышала она голос и шаги мужа. — Режут тебя, что ли?

И сам выбрал для Франсуа тонкую и гибкую бамбуковую тросточку.

Товарищ прокурора подошел к кровати и сел на край.

— Может, отложить еще одну для мсье Робьона? Нет?.. Ну разумеется, у него нет времени для прогулок, когда такие дела творятся! Вы, конечно, в курсе дела относительно вскрытия?

— Нет!

— Никого там нет, — сказал он. — Тебе примерещилось, чудачка… Ты можешь успокоиться: твоя дурища, Пелагея, так же добродетельна, как и ее хозяйка. Экая ты трусиха! Экая ты…

— Да что вы? Значит, отец вам ничего не рассказывает? Он все об этом знает. Его часто видят вместе с помощником прокурора Андре Лубейром. Слухи — это, понимаете ли, наше единственное развлечение. И, разумеется, такая вещь, как вскрытие…

И товарищ прокурора начал дразнить свою жену. Он разгулялся и ему уже не хотелось спать.

— Вскрытие кого? — спросил Франсуа, небрежно поигрывая тросточкой.

— Как кого? Да того неизвестного, который был убит недавно. Его, конечно, уже похоронили, а сейчас по приказу из Клермон — Феррана будут эксгумировать. А это означает, что расследование возобновится.

Естественно, когда Франсуа спросил обо всем мэтра Робьона, тот только удивленно поднял брови. Но мальчик хорошо знал своего отца, и обмануть его было трудно.

— Экая трусиха! — смеялся он. — Завтра же ступай к доктору от галлюцинаций лечиться. Ты психопатка!

— Прошу тебя не верить нелепым слухам. Никаких новых данных в этом деле не появилось; необходимо просто проверить одну очень хрупкую версию, а именно — не был ли погибший отравлен. Ну что, ты доволен? И больше никаких вопросов!

Отравлен? Это надо обдумать…

— Дегтем запахло… — сказала жена. — Дегтем или… чем-то таким, луком… щами.

Между тем Массерон вознамерился продать мсье Робьону снаряжение для ловли раков. Адвокат с улыбкой выслушивал его разглагольствования.

— Но ведь воды почти нет! — заметил он.

— М-да… Что-то такое в воздухе… Спать не хочется! Вот что, зажгу-ка я свечку… Где у нас спички? И кстати покажу тебе фотографию прокурора судебной палаты. Вчера прощался с нами и дал всем по карточке. С автографом.

— Что вы! На озере Трюйер еще можно поймать не одну дюжину раков. Ясли вы мне не верите, спросите Густу! Вот таким сачком…

И они пустились в дискуссию о достоинствах квашеной телячьей головы по сравнению с телячьими потрохами.

— Лучшая приманка для раков — это потроха, — утверждал Массерон. — Из — за гадюк в этом году люди избегают ходить к реке, и раки расплодились как никогда! Я всегда держу в глубине сада кусочек протухшего мяса, и как только выпадает свободная минута…

Гагин чиркнул о стену спичкой и зажег свечу. Но прежде чем он сделал шаг от кровати, чтобы пойти за карточкой, сзади него раздался пронзительный, душу раздирающий крик. Оглянувшись назад, он увидел два больших жениных глаза, обращенных на него и полных удивления, ужаса, гнева…

— Я слышал, — понизил голос мсье Робьон, — что при ловле раков используются наркотические вещества?

— Ты снимал в кухне свой халат? — спросила она, бледнея.

— Точно. К приманке примешивают кое — какие средства, которые буквально опьяняют все, что плавает. Конечно, вам бы лучше поговорить с химиком… — Он потащил адвоката в глубь магазина. — Я знаю некоторых рыбаков, которые за соответствующую сумму, — он подмигнул, — достают одно болеутоляющее средство, из которого они делают такое… Но больше я вам ничего не скажу.

Четверть часа спустя Франсуа спросил у отца:

— Ты, наверное, имел в виду того несчастного? А что, его отравили одной из таких смесей?

— А что?

— Да замолчи ты, дурачок!

Но от Франсуа не так просто было отделаться.

— Погляди на себя!

— Надо было мне послушаться маму и оставить тебя в Париже!

Но постепенно адвокат разговорился.

Товарищ прокурора поглядел на себя и ахнул. На его плечах, вместо халата, болталась шинель пожарного. Как она попала на его плечи? Пока он решал этот вопрос, жена его рисовала в своем воображении новую картину, ужасную, невозможную: мрак, тишина, шёпот и проч., и проч. …

— У него был бинокль, понимаешь? Нельзя об этом забывать. Он упал не от головокружения, а от удара дубиной, и произошло это в тот момент, когда он за чем — то наблюдал. Раз уж тебя это так интересует, скажу, что самое трудное — собрать воедино внешне вроде бы не связанные между собой события. На самом деле между ними есть связь; я наткнулся на нее случайно, исходя из того, что в партизанском отряде Густу был предатель. Пока я еще не знаю, какое отношение события 1944 года имеют к убийству незнакомца с биноклем, но ручаюсь, что связь есть! Предстоящее вскрытие даст ответ на вопрос, как умер этот человек. Я подозреваю, что осмотр тела был произведен на скорую руку. Судебные медики ведь тоже страдают от жары! Но только, Франсуа, прошу тебя, не забывай, что у меня нет никаких полномочий заниматься этим делом. Единственное, что я могу, это дать совет кому — то из местных специалистов. У меня есть кое — какой опыт, и до настоящего времени к моим советам прислушивались. Но и только. И учти — ты ничего об этом не знаешь, я тебе решительно ничего не рассказываю! Я просто занимаюсь от нечего делать историческими исследованиями на тему партизанского движения в Рюйне, а тебя это мало интересует. Зато ты страшно увлечен рыбной ловлей. Ты меня понял?

— Понял, папа.

Пустой случай

— А теперь пойдем поедим. Надеюсь, что все эти истории не лишили тебя аппетита!

Они сели за столик около окна, выходящего на улицу, здесь шум голосов был не таким надоедливым. Сегодня, из — за гадюки, заползшей в магазин, разговоры в ресторане были особенно громкими. Господин Робьон остановил проходившего официанта.

Был солнечный августовский полдень, когда я с одним русским захудалым князьком подъехал к громадному, так называемому Шабельскому бору, где мы намеревались поискать рябчиков. Мой князек, в виду роли, которую он играет в этом рассказе, заслуживал бы подробного описания. Это высокий, стройный брюнет, еще не старый, но уже достаточно помятый жизнью, с длинными полицеймейстерскими усами, с черными глазами навыкате и с замашками отставного военного. Человек он недалекий, восточного пошиба, но честный и прямой, не бреттер, не фат и не кутила — достоинства, дающие в глазах публики диплом на бесцветность и мизерность. Публике он не нравился (в уезде иначе не называли его, как «сиятельным балбесом»), мне же лично князек был до крайности симпатичен своими несчастьями и неудачами, из которых без перерыва состояла вся его жизнь. Прежде всего, он был беден. В карты он не играл, не кутил, делом не занимался, никуда не совал своего носа и вечно молчал, но сумел каким-то образом растранжирить 30—40 тысяч, оставшиеся ему после отца. Один бог знает, куда девались эти деньги; мне известно только, что много, за отсутствием досмотра, было расхищено управляющими, приказчиками и даже лакеями, много пошло на займы, подачки и поручительства. В уезде редкий помещик не состоял ему должным. Всем просящим он давал и не столько из доброты или доверия к людям, сколько из напускного джентльменства: возьми, мол, и чувствуй мою комильфотность! Я познакомился с ним, когда уж он сам залез в долги, узнал вкус во вторых закладных и запутался до невозможности выпутаться. Бывали дни, когда он не обедал и ходил с пустым портсигаром, но всегда его видели чистеньким, одетым по моде, и всегда от него шел густой запах иланг-иланга[88].

— Что это с ними со всеми сегодня?

— Как, вы не знаете? В супермаркете полно гадюк! Его даже пришлось закрыть. Представляете? И это в разгар сезона! Сегодня утром гостиницу покинули пятеро постояльцев. Если так пойдет дальше, это будет катастрофа!

Вторым несчастьем князя было его круглое одиночество. Женат он не был, родных и друзей не имел. Молчаливый, скрытный характер и комильфотность, которая тем резче выступала на первый план, чем сильнее хотелось скрыть бедность, мешали ему сближаться с людьми. Для романов он был тяжел, вял и холоден, а потому редко сходился с женщинами…

Подъехав к лесу, я и этот князек вылезли из брички и пошли по узкой лесной тропинке, прятавшейся в тени громадных листьев папоротника. Но не прошли мы и ста шагов, как из-за молодого, аршинного ельника, точно из земли выросши, поднялась высокая, жидкая фигура с длинным овальным лицом, в потертом пиджаке, в соломенной шляпе и в лакированных ботфортах. В одной руке незнакомца была корзинка с грибами, другою он игриво теребил дешевенькую цепочку на жилетке. Увидав нас, он сконфузился, поправил жилетку, вежливо кашлянул и приятно улыбнулся, точно рад был видеть таких хороших людей, как мы. Потом, совершенно неожиданно для нас, он, шаркая по траве длинными ногами, изгибаясь всем телом и не переставая приятно улыбаться, подошел к нам, приподнял шляпу и произнес слащавым голосом, в котором слышалась интонация воющей собаки:

— Э-э-э… господа, как мне ни тяжело, но я должен предупредить вас, что в этом лесу охота воспрещается. Извините, что, не будучи знаком, осмеливаюсь беспокоить вас, но… позвольте представиться: я — Гронтовский, главный конторщик при экономии госпожи Кандуриной!

— Очень приятно, но почему же нельзя охотиться?

— Такова воля владетельницы этого леса!

Я и князь переглянулись. Минута прошла в молчании. Князь стоял и задумчиво глядел себе под ноги на большой мухомор, сбитый палкой. Гронтовский продолжал приятно улыбаться. Всё лицо его моргало, медоточило, и казалось, даже цепочка на жилетке улыбалась и старалась поразить нас своею деликатностью. В воздухе на манер тихого ангела пролетел конфуз; всем троим было неловко.

— Пустое! — сказал я. — Не дальше как на прошлой неделе я тут охотился!

— Очень может быть! — захихикал сквозь зубы Гронтовский. — Фактически здесь все охотятся, не глядя на запрещение, но раз я с вами встретился, моя обязанность… священный долг предупредить вас. Я человек зависимый. Если бы лес был мой, то, честное слово Гронтовского, я не противился бы вашему приятному удовольствию. Но кто виноват, что Гронтовский зависим?

Долговязый субъект вздохнул и пожал плечами. Я начал спорить, кипятиться и доказывать, но чем громче и убедительнее я говорил, тем медовее и приторнее становилось лицо Гронтовского. Очевидно, сознание некоторой власти над нами доставляло ему величайшее наслаждение. Он наслаждался своим снисходительным тоном, любезностью, манерами и с особенным чувством произносил свою звучную фамилию, которую он, вероятно, очень любил. Стоя перед нами, он чувствовал себя больше чем в своей тарелке. Только судя по косым, конфузливым взглядам, которые он изредка бросал на свою корзинку, одно лишь портило его настроение — это грибы, бабья, мужицкая проза, оскорблявшая его величие.

— Не ворочаться же нам назад! — сказал я. — Мы пятнадцать верст проехали!

— Что делать! — вздохнул Гронтовский. — Если бы вы изволили проехать не пятнадцать, а сто тысяч верст, если бы даже король приехал сюда из Америки или из другой какой-нибудь далекой страны, то и тогда бы я счел за долг… священную, так сказать, обязанность…

— Этот лес принадлежит Надежде Львовне? — спросил князь.

— Да-с, Надежде Львовне…

— Она теперь дома?

— Да-с… Вот что, вы съездите к ней — полверсты отсюда, не больше — если она даст вам записочку, то я… понятно! Ха-ха… хи-хи-с!..