Дэн`л Дэнехи-Оукс

Шаара и Сарлакк

(История стражницы на скиффе)



Набоков Владимир

Байки из дворца Джаббы Хатта-17

Вдохновение

(Звездные войны)

Владимир Набоков

* * *

Вдохновение

Да уж, мастер Боба Фетт, дело и впрямь серьезное. Во дворце Джаббы Хатта больше ни о чем другом не говорят. Но это меня ничуть не удивляет: еще никому не удавалось вот так вот проползти под шкурой Джаббы, как сделали этот самозванный рыиарь-джедай и его дружки. Да вы сами подумайте: это ж какую надо иметь наглость, чтобы явиться во дворец, угрожать хатту, покалечить его ранкора, еще и освободить этого грошового псевдоконтрабандиста Соло… Нет, я, конечно, восхищена их храбростью, но не могу того же сказать об их здравом смысле. Так сказать, не самое умное дело — злить Джаббу Хатта подобным образом.

Творческое осознание, оживление или порыв,

Джабба в страшной ярости. На его месте я бы тоже была в ярости. Дворец — это не только его крепость, но и его дом, а кому приятно, когда над тобой глумятся в твоем собственном доме? Так что я нисколько не удивилась, когда он велел бросить всю компанию сарлакку.

особенно как они проявляются в высоких художественных

И должна добавить, для меня это великая честь — сопровождать вас. Я уверена, что Джабба Хатт решил таким образом почтить вас, выделив персональную охрану. Кроме того, я могу показать вам лучшее место, откуда можно увидеть сарлакка.

достижениях.

Да-да, мастер Боба Фетт, в таких случаях мы всегда имеем в виду нашего татуинского сарлакка. Если где-нибудь и есть другой сарлакк, я о нем никогда не слыхала. А очень хотелось бы, потому что сарлакк занимает меня с самого детства. Видите ли, моя сестра Шаара — единственное известное мне живое существо, которому удалось выбраться живым из Великого провала Каркун. Я, правда, слышала, будто Скайуокер тоже когда-то оттуда спасся, но он же известный враль, как вы сами убедились. Рыцарь-джедай? Да что вы, у него даже не было меча, когда его схватили.

/Webster, Second Ed., unabridged, 1957/

О, это длинная история. Вы не захотите… Вы хотите ее услышать? Очень хорошо.

Восторженность, которая увлекает (entraine)

поэтов. Также физиологический термин (insufflation):

\"...волки и собаки воют только по вдохновению; в этом

Все началось с импов, как и много чего в последнее время. Имперские штурмовики. Их было с полдюжины, и они пришли издалека, чтобы посмотреть на Шаару. Она на три года старше меня, а мне было двенадцать, когда все это случилось, — значит, ей было пятнадцать. Она выступала в шоу в одной кантине на окраине Мое Айсли, играла роль дроида — — надо сказать, весьма сомнительную в моральном плане. Но это была просто роль, не более того: наши родители были почтенные фермеры, которые воспитали своих дочерей как следует, без нынешней модной вседозволенности. Она была честной девушкой во всех значениях этого слова, уж будьте уверены.

легко убедиться, принудив маленькую собачку завыть

вблизи вашего лица (Бюффон).\"

/Littre, ed. integrale, 1963/

Импы, наоборот, честными не были. Среди них нет ни одного честного человека. Я думаю, они сначала сдают тест на жестокость, и только потом им разрешают впервые надеть броню. Итак, однажды вечером эти импы зашли в кан-тину и увидели Шаару на сцене. Им захотелось посмотреть, как она выглядит под металлической одеждой, ну и, наверное, еше кое-чего такого, что делается не при свидетелях.

Восторженность, сосредоточенье и необычайное

Они уговорили хозяина кантины — неприятного типа, носившего имя Даккар Дальний — пустить их за кулисы, когда шоу закончится. Мне не хочется даже думать, что бы случилось, если бы они действительно застали ее в гримерке. Но ее там не было — она разговаривала с руководителем оркестра о завтрашних изменениях в музыкальном сопровождении. Импы расположились как дома и стали ее ждать.

проявление умственных сил.

Когда Шаара, все еше одетая в ладный, бронзового цвета костюм из металла келш, открыла дверь, она увидела импов, которые снимали с себя броню и рылись в ее вещах. Смышленая сестра взяла пример с челнока Кандоса и свалила раньше времени. Они погнались за ней. Почему бы им было не погнаться за ней? В конце концов они представляли здесь закон и никто не смел им препятствовать.

/Даль, исправленное изд., Ст.-Петербург, 1904/

Через несколько минут Шаара влетела в помещение фермы наших родителей — попрежнему в своем костюме дроида. Она едва успела выпалить, что случилось, когда импы приземлились в нашем пюковом саду. Они прилетели на своем транспорте, но так как надевать снятые части брони им было лень, они представляли собой интересное зрелище. Передняя дверь не задержала их ни на долю секунды.

Творческий подъем. [Примеры:] Вдохновенный поэт.

Вдохновенный социалистический труд.

Мой старший брат Камма попытался их остановить. С тех пор у меня нет брата Каммы. Я, перепуганная двенадцатилетняя девочка, смотрела на все это из-за перегородки. Думаю, именно с того момента я так сильно невзлюбила им-пов, в результате чего ныне с выгодой для себя служу у Джаббы Хатта. Камма преуспел не более чем дверь, но ему все же удалось немного их задержать; тем временем сестра вскочила в машину и была такова.

/Ожегов, \"Словарь русского языка \", Москва, 1960/

Как вы, наверное, видели, Мое Айсли расположен у края Дюнного моря. Шаара полетела прямо в пустыню. По понятным причинам она не особо следила за картой и вскоре оказалась очень близко от Великого провала Каркун.

Импы нагоняли. Их транспорт был мощнее флаера, но их туда набилось шестеро, а Шаара была одна, и к тому же она легкая, как пушинка, так что они нагоняли ее очень медленно. Им оставалось всего несколько секунд, когда сестра метнулась к провалу. Позднее она рассказала мне, что в тот миг она плакала от страха. И я ей верю.

Специальное исследование, проводить которого я не собираюсь, вероятно, показало бы, что в наши дни вдохновение редко обсуждается даже худшими критиками нашей лучшей прозы. Я говорю \"нашей\", потому что думаю об американской художественной литературе, включающей и мои сочинения. Похоже, такая сдержанность как-то связана с чувством приличия. Конформистам мнится, что разговоры о \"вдохновении\" столь же безвкусны и старомодны, как проповедь \"башни из слоновой кости\". И все же вдохновение существует, как существуют башни и бивни.

В отчаянии она достала с полки отцовское ружье, которое лежало там на случай неприятностей, и прицелилась в имперский транспорт.

Шаара с детства метко стреляла, а в тот день, должно быть, ее руку направляла Сила. Она попала аккурат в двигательный отсек. Импов должно было бы поубивать взрывом, но они в тот момент уже натягивали на себя броню. Ни один еще не оделся полностью, а на водителе вообще не было ничего, кроме комбинезона, но им, наверное, в тот миг тоже сопутствовала невероятная удача.

Можно выделить несколько типов вдохновения, переходящих один в другой, как и все в этом нашем текучем и занимательном мире, и все же не без изящества поддающихся подобию классификации. Приуготовительное мреяние, не лишенное сходства с некой благодатной разновидностью ауры, предваряющей эпилептический припадок, -- вот явление, которое художник научается воспринимать в самом начале своей жизни. Это ощущение щекотной благодати ветвится, пронизывая его, словно красные с синим прожилки на изображении освежеванного человека в статье \"Кровообращение\". Распространяясь, оно изгоняет всякое осознание телесного неустройства -- от юношеской зубной боли до старческой невралгии. Красота его в том, что, будучи явственно различимым (как если б оно было связано с известной железой или вело к ожидаемой кульминации), оно не имеет ни источника, ни цели. Оно расширяется, разгорается и стихает, не приоткрыв своей тайны. А между тем распахивается окно, задувает утренний ветерок, зудит каждый обнаженный нерв. Но вот все исчезает, возвращаются привычные заботы, дуга боли вновь прорисовывается на лбу; однако художник знает, что он готов.

Я говорю «наверное», потому что, хотя взрыв и не убил их на месте, они взмыли в воздух и приземлились в самом провале Каркун; все бы хорошо, но только тот же взрыв свалил и флаер, и Шаара тоже полетела в яму.

Несколько минут все семеро лежали на песке, оглушенные. Затем — ив эту часть истории я сама с трудом верю — двое импов поползли к ней вокруг ямы.

Проходит несколько дней. Следующая стадия вдохновения есть нечто пылко предвкушаемое -- и теперь уже не анонимное. И в самом деле, очерк нового приступа столь определенен, что мне придется оставить метафоры и прибегнуть к конкретной терминологии. Рассказчик предчувствует, что ему предстоит рассказать. Предчувствие мы можем определить как мгновенное видение, обращающееся в стремительную речь. Если бы существовал прибор, способный отобразить это редкостное, упоительное явление, зрительная составляющая представилась бы нам переливчатым блеском точных деталей, а речевая -- чехардой сливающихся слов. Опытный автор тут же их и записывает, и делая это, преобразует то, что было ненамного большим мутного мелькания медленно проступающего смысла, в эпитеты и в построение фраз, приобретающих те же ясность и четкость, какие свойственны им на печатной странице:

Несомненно, они знали, куда их занесло. Даже имперским штурмовикам должны рассказывать о главных опасностях планеты, на которую их отправляют. Тем не менее эти парни, оказавшись у самой пасти сарлакка, думали не о спасении своих жалких жизней, а о том, как добраться до моей бедной сестры.

/Море, бьющее и отступающее с шелестом гальки, Гуан и прелестная молодая блудница -- какое имя ему назвали, Адора? кто она -- итальянка, румынка, ирландка? -- уснувшая у него на коленях, накрытая его оперным плащом, свеча, чадящая в цинковой плошке на подоконнике рядом с обернутым в бумагу букетом длинностебельных роз, его цилиндр на каменном полу, рядом с лунным пятном, -- все это в углу обветшалого, некогда походившего на дворец веселого дома, Виллы Венус, на скалистом берегу Средиземного моря, за приотворенной дверью виднеется нечто схожее с освещенной луной галереей, на деле же -полуразрушенная гостиная с обвалившейся наружной стеной, за огромным проломом которой уныло ухает и уходит, клацая мокрой галькой, голое море, будто вздохи разлученного с временем пространства./

Естественно, их возня разбудила сарлакка, и он начал шарить вокруг своими языками-щу-пальцами. Он схватил одного неподвижного импа и без звука потащил вниз. Шаара увидела это и громко взвизгнула, но сдается мне, импы решили, что это она испугалась их.

Это я набросал как-то утром, в самом конце 1965 года, месяца за два до того, как началось теченье романа. То, что я здесь привел, это его первый спазм, странное ядро книги, которой предстояло нарастать вкруг него в ходе трех последующих лет. Большая часть разросшейся ткани явственно отличается окраской и освещением от этой предугаданной сцены, чья структурная центральность, однако же, подчеркнута, со своего рода приятной опрятностью, тем, что ныне она существует в виде вставной сцены, помещенной в самую середину романа (вначале получившего название \"Вилла Венус\", затем \"Вины\", затем \"Страсть\" и наконец \"Ада\").

Затем щупальце схватило за ногу другого импа, и теперь завопил уже он. Остальные настороженно замерли — все, кроме одного. Этот имп, так и не очнувшись, съехал в пасть сарлакка — одно из щупалец обрушило песчаный склон, на котором он лежал. Не знаю, считаете вы или нет, мастер Боба Фетт, но в Великом провале Каркун (в яме, а не в желудке сарлакка) осталось всего трое им-перцев и моя сестра.

Возвращаясь к описанию более общего свойства, видишь, как вдохновение сопровождает автора в его настоящей работе над новой книгой. Оно сопровождает его (ибо теперь с нами рядом несозревшая муза) последовательными вспышками, к которым автор привыкает настолько, что внезапный отказ домашнего освещения способен поразить его как дело измены.

Те двое, которые ползли вокруг ямы, остановились и начали изо всех сил карабкаться наверх, спасаясь от пасти сарлакка. Конечно, толку с того не было никакого — песок осыпался быстрее, чем они взбирались по склону. Сарлакк немедленно заинтересовался происходящим, схватил обоих, и они с визгом полетели навстречу своей погибели. Не знаю, правду ли говорит Джабба Хатт насчет того, что жертва переваривается в желудке сар-лакка тысячу лет; откровенно говоря, относительно тех двоих я полностью «за», хотя Шаара надеется, что они умерли быстро. Наверное, она более тонкая натура, чем я. А может, просто хочет, чтобы они поскорее подохли.

Один и тот же человек может сочинять куски одного и того же рассказа или поэмы в голове или на бумаге, с карандашом или пером в руке (мне говорили, что существуют фантастические исполнители, которые прямо так и /отстукивают/ на машинке законченный продукт или, что еще невероятнее, /диктуют/ его, тепленького, пускающего пузыри, машинистке или машине!). Некоторые предпочитают ванну кабинету или постель продуваемой ветром вересковой пустоши, место значит не много, отношения между мозгом и рукой -- вот что создает странные трудности. Как говорит где-то Джон Шейд: \"И к слову, я понять не в состоянье, как родились два способа писанья в машинке этой чудной: способ /А/, когда трудится только голова, -- слова плывут, поэт их судит строго и в третий раз все ту же мылит ногу; и способ /Б/: бумага, кабинет и чинно водит перышком поэт. Тут пальцы строчку лепят, бой абстрактный конкретным претворяя: шар закатный вымарывая, и в строки узду впрягая отлученную звезду; и наконец выводят строчку эту тропой чернильной к робкому рассвету. Но способ /А/ -- агония! горит висок под каской боли, а внутри отбойным молотком шурует муза, и, как ни напрягайся, сей обузы избыть нельзя, а бедный автомат все чистит зубы (пятый раз подряд) иль на угол спешит купить журнал, который уж три дня как прочитал. Так в чем же дело? В том, что без пера на три руки положена игра... Иль вглубь идет процесс, коль нету с нами опоры лжи и фальши, пьедестала пиит -- стола? Ведь сколько раз, бывало, устав черкать, я выходил из дома, и скоро слово нужное, влекомо ко мне немой командою, стремглав слетало с ветки прямо на рукав\".

Итак, остались только Шаара и один штурмовик; они смотрели друг на друга и вниз, на языки-щупальца сарлакка. Похоже, этот имп был сообразительнее остальных: он лежал неподвижно, чтобы песок не осыпался и сарлакк не знал, где он. Шаара вела себя так же. Он посмотрел на нее через яму. Сестра потом рассказала, что на нем не было шлема и она никогда не видела у человека такого испуганного взгляда. Надеюсь, я тоже никогда его не увижу.

Да, конечно, тут и вступает в игру вдохновение. Из слов, которые я, за пятьдесят примерно лет сочинительства, по разным причинам соединял, а после отбрасывал, к нынешнему времени можно было б составить в Царстве Отверженных (туманная, но в целом не столь уж и невероятная страна к северу ниоткуда) гигантскую библиотеку вымаранных фраз, лишь с одной отличающей и объединяющей их чертой -- ожиданием милости вдохновения.

Тем временем языки сарлакка продолжали обшаривать песчаные стены ямы в поисках пищи. Один задел ногу Шаары и пополз дальше… но затем повернул обратно.

Шаара завизжала. И тут имп совершил, наверное, самый удивительный поступок во всей истории. Он достал из сапога штатный вибронож и метнул его в щупальце, схватившее сестру.

Не диво, стало быть, если писатель, который не боится признаться, что знавал вдохновение, и способен легко отличить его от пустой пены припадка, как и от избитого утешения \"нужным словом\", ищет яркий след этой услады в произведениях собратьев. Молния вдохновения поражает всегда одинаково: ты замечаешь отблеск ее в том или этом отрывке великого текста, будь то строки утонченной поэзии, или пассаж Джойса либо Толстого, или фраза в рассказе, или прилив гениальности в работе натуралиста, литературоведа -- даже в статье рецензента. Естественно, я имею в виду не всем нам знакомых безнадежных бумагомарак, но своеобразных творцов-художников, таких как Триллинг (*1) (чьи критические воззрения мне безразличны) или Тербер (*2) (например, в \"Голосах революции\": \"Искусство не спешит на баррикады\").

Щупальце отпустило ее, но тут же выхлест-нулись два других, и еще с полдюжины принялись обшаривать место, откуда вылетел нож. Тут отвага импа испарилась без следа. Он неистово заработал руками, пытаясь выбраться наверх; этим он подписал себе приговор. Одно из щупальцев опутало ногу Шаары, одетую в металл, меж тем как два других схватили импа и разорвали надвое. Шаара надеется, что он умер сразу. Я тоже надеюсь, что она права.

В последние годы множество издателей имеют удовольствие присылать мне свои антологии -- в сущности, это возвращающиеся домой почтовые голуби, ибо каждая содержит образчик творчества их получателя. Из тридцати с чем-то сборников одни щеголяют претенциозными ярлыками (\"Предания нашего времени\" или \"Мотивы и мишени\"), другие представляются более сдержанно (\"Великие рассказы\"), а уведомления на их обложках обещают читателю встречу со сборщиками клюквы и простыми работягами; но почти в каждом из них присутствует по меньшей мере два-три первоклассных рассказа.

Щупальце, державшее Шаару, подняло ее над ямой, обвилось вокруг ее тела и потащило ко рту сарлакка… но тут же со страшной силой распрямилось и отшвырнуло ее далеко за пределы провала Каркун, флаер был разбит вдребезги, но его коммуникатор кое-как работал, и Шаара могла позвать на помощь. Что она и сделала.

Старость осмотрительна, но забывчива, и, чтобы не затягивать выбор того, что можно бы перечитать в ночь орфической жажды, а что отвергнуть навек, я старательно выставляю против того или иного участника антологии пятерки, тройки и двойки с минусом. Обилие высших оценок всякий раз укрепляет мою счастливую веру в то, что в наше время (последние, скажем, пятьдесят лет) величайшие рассказы пишутся не в Англии, не в России и, уж конечно, не во Франции, но в нашей стране.

А, смотрите. Мы приближаемся к Великому провалу Каркун. Сюда, пожалуйста.

Примеры суть витражные окна знания. Из малого числа отмеченных пятеркой рассказов я выбрал полдюжины особых моих любимцев. Ниже я привожу их названия, кратко цитируя в скобках то место -- или одно из тех мест, -- в которых ясно явлено подлинное озарение, сколь бы тривиальной ни представлялась вдохновенная деталь скучному критикунчику.

Почему сарлакк отпустил Шаару? Это очень интересный вопрос, мастер Боба Фетт. Перво-наперво я обращаю ваше внимание на то, что он не отпустил ее — он ее вышвырнул. Я не знаю, почему он это сделал, но я много об этом думала все эти годы и могу предложить на этот счет несколько версий.

Возможно, он уже набрал себе достаточно пищи и просто выкинул излишки. Шааре эта версия не нравится, мне тоже. Я видела, как он за раз съедал намного больше.

Джон Чивер, \"Пригородный муж\" (\"С растерзанной фетровой шляпой в зубах Юпитер [черный ретривер] рванулся через гряды помидоров\" [*]. Рассказ представляет собою, в сущности, маленький роман, так прекрасно построенный, что ощущение некоторого переизбытка событий в нем вполне умеряется утешительной связью его тематических переплетений).

Шаара полагает, что щупальца — это действительно языки, пробующие пищу на вкус. Она думает, что сарлакк отведал ее металлический костюм и решил, что она несъедобна. Лично я в это не верю: я своими глазами видела, как он глотает различные предметы, которые по вкусу не должны напоминать органику. Кроме того, он, похоже, вообще не заметил, что импы были в броне.

---------

[*] Перевод О. Сороки.

Сама я вот что думаю. На самом деле никто ничего не знает о сарлакке. Судя по всему, он единственный в своем роде, но живые существа не эволюционируют индивидуально. И он очень, очень стар. Мы полагаем, что он не наделен разумом, но ведь вполне может быть, что он разумен. Возможно, его разум работает медленнее, чем наш, и на одну мысль у него уходят годы. И существует вероятность — всего лишь вероятность, — что он знал, что делает.

---------

Я не знаю, почему сарлакк спас мою сестру, и это все, что я могу сказать. Как говорят мои родители, они никогда не слыхали, чтобы сарлакк съел кого-то, кто бы хоть чем-нибудь этого не заслужил. Но в таком случае все мы в конечном итоге потенциальная еда для сарлакка.

Джон Апдайк, \"Никогда я не был счастливей\" (\"Всего важнее была не тема, а сам разговор, быстрые согласия, медленные кивки, приливы разных воспоминаний; он походил на панамскую корзинку, формирующуюся под водой вокруг никчемного камня\". Я люблю столько рассказов Апдайка, что выбрать для предъявления один мне даже труднее, чем отыскать в нем наиболее вдохновенное место).

А, вот мы и на месте. Отсюда вам будет видно лучше всего — даже лучше, чем с трона Джаббы Хатта. Оставайтесь на скиффе, и я обещаю вам поистине удивительное зрелище. Возможно, вы даже увидите то, что мало кому удалось увидеть и остаться в живых. Желудок сарлакка.

Дж. Д. Сэлинджер, \"Хорошо ловится рыбка-бананка\" (\"По дороге она остановилась, брыкнула ножкой мокрый, развалившийся песчаный дворец...\" [*] Это великий рассказ, слишком известный и хрупкий, чтобы отдать его здесь для промеров случайному конхиометристу (*3)).

---------

[*] Перевод Р. Райт-Ковалевой.

---------

Герберт Голд (*4), \"Смерть в Майями-Бич\" (\"И наконец мы умираем, с нашими противостоящими большими пальцами и со всем остальным\". Или чтобы в еще большей мере воздать должное этому чудесному произведению: \"Барбадосские черепахи размером с ребенка... распятые, точно разбойники... с грубой кожей, которой не скрыть их теперешней беспомощности и муки\").

Джон Барт, \"Потерявшийся в балагане\" (\"В чем суть рассказа? Амброз болен. Он потеет в темных проходах, леденцовое яблочко на палочке, смотреть приятно, есть не интересно. В балаганах нужно устроить уборные, мужские и женские, через равные интервалы\". Мне пришлось постараться, чтобы выискать нужное среди обаятельных, пестрых, стремительных образов).

Делмор Шварц (*5), \"Ответственность рождается во сне\" (\"...и роковой, безжалостный и страстный океан\". При том что в этом рассказе, так волшебно смешивающем старый фильм с личным прошлым, присутствует несколько других райских вибраций, приведенная фраза заслуживает цитирования первой благодаря ее силе и безупречному ритму).

Должен добавить, что я был бы очень доволен, если б профессор литературы испытал своих студентов в начале или при завершении терма, попросив их написать по работе, в которой обсуждались бы нижеследующие вопросы:

1. Чем так хороши эти шесть рассказов? (Воздержаться от упоминания \"убеждений\", \"экологии\", \"реализма\", \"символов\" и тому подобного.)