…все сильнее и сильнее…

— Ты ничего этим не добьешься. А потерять можешь многое…

…нет, действительно слишком сильно! На глаза Одри выступили слезы.

В это время послышался какой-то шум у нее за спиной. Шаги! Еще секунда — и кто-то выйдет из библиотеки!

Антуан внезапно выпустил ее руку. Сумочка соскользнула с ее плеча и упала на пол.

Нельзя воевать на два фронта. Нельзя предоставить независимость собственным тыловым базам.

Но каждый ведет свой единственный бой.

— Итак, я рассчитываю на вас, мадам Мийе, — любезным тоном произнес Рошфор.

Мы собственными руками отняли у себя планету. Неужели мы не видели, что происходит?

Одри услышала, как позади нее открылась дверь.

Едва ли.

— Надеюсь, вы будете держать меня в курсе дела, — широко улыбаясь, добавил он и шагнул в сторону, выпуская ее наружу.

Быстрота, с которой он переключился на совершенно другой тон, ошеломила Одри. Но она была слишком напугана, чтобы анализировать его способности к перевоплощению. Воспользовавшись заминкой, она подхватила с пола сумочку и быстро вышла из библиотеки.

Мы не уступили силе. Мы продали все для того, чтобы и дальше летел в пустоте этот шарик, весь в густых облаках. Для миллиарда людей почти ничего не изменится. Да и, в конце концов, пора уже разучиться обращать к себе это жлобское «вы». Сколь ни стискивай кулаки — да и челюсти тоже — трепещет что-то внутри: свобода, свобода, свобода. Для тебя. Наконец-то. И право ею распорядиться. Народ сделал свой выбор. Так ему и надо.

Она даже не обернулась, чтобы посмотреть, кто стал ее невольным спасителем, или убедиться, что Антуан продолжает смотреть ей вслед с холодной улыбкой хищника, знающего наперед все маневры своей жертвы.

Причал бесконечен и, сколько видит глаз, заполнен людьми. Впереди группа командного состава, вице-адмирал, припадая на трость, выходит навстречу, склоняет в поклоне голову. Высокий, расшитый золотом воротник мундира врезается в багровые щеки.

Одри прошла мимо опустевшей футбольной площадки, чувствуя дрожь во всем теле и едва сдерживаясь, чтобы не побежать. В глазах по-прежнему стояли слезы.

— Сир Император!

Зазвенел звонок, и она попыталась полностью сосредоточиться на этом звуке, казавшемся бесконечным, чтобы успокоиться и перевести дыхание.

Кирилл, сошедший на причал в черной форме имперского пилота, протягивает ему правую руку — для пожатия. Затем левую — с бумагами. Эреншельд пробегает глазами документы. Смотрит недоуменно, перечитывает их вновь.

Когда она поднималась по ступенькам основного здания, у нее внезапно появилась догадка. Все сведения, которые ей удалось выяснить за последнее время, вдруг связались в единое целое: Бастиан… «Гектикон»… «мерседес»!

Одри резко обернулась — со ступенек основного здания уже нельзя было увидеть вход в библиотеку, лишь второй этаж виднелся сквозь кроны деревьев, но ей показалось, что высокий человек в антрацитно-черном костюме все еще стоит возле двери. Она еще некоторое время оставалась неподвижной, не обращая внимания на поминутно задевающих ее учеников, которые возвращались с урока физкультуры, — полностью поглощенная фактами, которые неумолимо выстраивались в логическую цепочку у нее в мозгу.

— Императорским приказом, милорд, вы назначаетесь главнокомандующим ВКС Зиглинды, — подтвердил вслух сам Император. — Вы также наделяетесь правом осуществлять высшие властные полномочия, пока там, внизу, не будет создано Временное Правительство, которому вы сможете их передать. Нам нужно продержаться восемнадцать дней до подхода обещанной помощи федератов. Эскадрилью... дадите?

Антуан зачислил Бастиана Моро в лицей в обход всех правил — возможно, при содействии своей жены.

* * *

Антуан был жесток — хотя до сих пор она ничего подобного в нем не замечала (но, в конце концов, разве она так уж хорошо разбиралась в мужчинах?).

— Могу я поговорить с тобой?

У Антуана был «мерседес». Темно-синий. Она вспомнила, как он однажды сказал: «Я уже долгие годы верен этой марке… и этому цвету. Удивительный цвет — ни черный, ни синий…»

— Хммм... а у меня есть выбор?

— Теперь — да.

В номере его машины не было стоящих рядом цифр «9» и «1», но были «2» и «1»… возможно, свидетели не слишком хорошо их разглядели?..

— Ну что ж, залезай.

Народ в ангаре усиленно делал вид, будто занят делом. Кирилл опустил над собой блистер.

— Хорошо выглядишь, — сказал он. — Немыслимо. Не могу себе представить, что всю дорогу я стоял возле этого, и вот оно наконец. В моих руках. И все мы — в твоих, да?

— Ну, все мы — это сильно сказано, я полагаю.

И наконец, Антуан… боялся. Да, сейчас она понимала, что его агрессия была вызвана страхом. Насилие, угрозы — в основе всего этого лежал глубокий животный страх…

— Отнюдь. Нам нужно продержаться восемнадцать дней. На «Фреки» идет эскадрилья. Такая же. Ну, ты понял. В соответствии с первоисточником, их будет восемь. Догадайся, кого я хочу видеть командиром.

В наушниках сказали еще одно задумчивое «хммм».

Страх одного только имени: Бастиан Моро.

— Ребятам надо помочь с адаптацией. Кто справится лучше тебя? Про это не написано книг.

— Немедленная, — сказал Назгул, сладостно растягивая слова, — демобилизация для моего пилота. Иначе я и разговаривать не буду.

— Это шантаж?

Глава 30

— Нееет. Шантаж — это когда она сидит вот тут, и ничего не может, и ты — вон из шкуры, кровь из носу. И никуда не денешься. Так что давай, вперед, пока адмирал не привык еще тебе приказывать. К чести его — он всегда хотел отправить вниз всю их команду.

Квартира была обставлена очень просто: диваны из магазина «Конфорама», стеллажи плюс несколько фотографий и детских рисунков на стенах. Обычная типовая квартира, каких полно в любом городе, в том числе и в Лавилль-Сен-Жур, в квартале Вресилль. Этот квартал не был «проблемным районом» наподобие тех, что существуют в мегаполисах, но являл собой одну из тех унылых провинциальных окраин, которые напоминают о своих собратьях в больших городах.

— А что думает по этому поводу твой... твоя пилот?

— Это единственный вопрос, в котором ее голос не имеет никакого значения.

Анне-Лауре Мансар было, на взгляд Бертеги, не больше тридцати лет, и она напоминала собственную гостиную: заурядная, болезненно-бледная женщина, с кругами под глазами, которые ясно свидетельствовали о хронической усталости, — видно было, что она разрывается между низкооплачиваемой работой и повседневным безрадостным бытом матери-одиночки.

— Я говорил с ней. Она против. До поросячьего визга. Счастливец. К слову, а ты уверен, что человеком ты ей нравился больше?

— Так что же произошло? — спросил комиссар.

— Угу. Счастливец. И у тебя язык поворачивается, да?

Анна-Лаура сидела перед ним с чашкой чая в руке (ему она забыла предложить чай).

— Она, кстати, очень красива.

— Я… я не знаю… То есть я не вполне уверена…

— Только попробуй подойди к ней...

— Вы по телефону сказали мне, что ваш младший…

— Обязательно попробую. Постараюсь успеть прежде, чем она заставит галактическую науку вернуть тебе человеческий облик. У тебя всегда было все самое лучшее.

— Это возможно? Я про...

— Типьер, — перебила она. — Мы его всегда так называли.[10]

— А кто его знает? Кто бы сказал, что возможно вот это? Ну, может, не сразу, с промежуточной фазой, через, скажем, кота... Тоже хорошо, поместишься на коленях.

— Ваше Величество, вы сукин сын.

— Типьер — он что-то вспомнил?

— Не представляешь, сколько народу воспользовалось возможностью сказать мне это до тебя.

— Даже не знаю, стоило ли мне это вам рассказывать… но… О! Я так испугалась!

— И еще один момент. Обращаюсь к вам, как к государю и сюзерену...

— Это в прошлом.

— Испугались? Чего?

— Неважно. Эстергази должны услышать это из твоих уст, и ничьих иных. Я люблю эту женщину и желаю дать ей свое имя. И ключ от ячейки в генетическом банке. Не думаю, что мои устоят против такой возможности...

Она прикрыла глаза.

— Опаньки. Интересный же статус будет у этого брака! Как ты, к примеру, собираешься на церемонии присутствовать?

— Не знаю… Все, что они делали с детьми… раньше. Если они узнают, что их видели…

— Мадам Мансар, — терпеливо произнес Бертеги, — успокойтесь и объясните мне, о чем речь.

— ...с ее доброго согласия. Ее уже достаточно принуждали.

— Типьеру последние три ночи снились кошмары. Я подумала, что это нормально… то есть объяснимо после всего, что он пережил… Мать Кристофа работает в той же больнице, что и я. Она медсестра, а я сиделка… И я уверена, теперь она будет добиваться того, чтобы меня уволили… Потому что это случилось по моей вине. Они ушли и ничего мне не сказали, но… дело в том, что меня вообще не было дома в тот вечер. Я оставила их втроем — обоих своих и Кристофа… О, я редко ухожу по вечерам, но…

— Будь я при полномочиях, — ухмыльнулся Кирилл, — сказал бы, что в нынешних обстоятельствах размножение для Эстергази есть священный патриотический долг. Почему мы никогда даже не заикались о клонировании? И, кстати, почему ты ее саму не спросишь?

Женщина продолжала свои путаные объяснения, и Бертеги машинально кивал, хотя почти не слушал. Он понимал, что ее терзает смутное чувство вины из-за того, что она оказалась не лучшей матерью. Еще в ту пору, когда он сам был подростком, он таких людей повидал — родителей, отчаявшихся совладать со своими трудными отпрысками, раздраженных постоянными проблемами, нехваткой денег, беспомощностью?.. Конечно, дети мадам Мансар не были проблемными, скорее просто своевольными, но их непослушание обернулось драмой, отчего к семье было привлечено всеобщее внимание — она словно оказалась под светом ярких прожекторов. Хуже того — непослушание братьев Мансар стоило жизни их товарищу, и теперь их мать из-за этого могла лишиться работы.

— Фигу, — усмехнулся Назгул. — Я трушу.

Выговорившись, женщина понемногу успокоилась, и Бертеги, воспользовавшись паузой, напомнил:

* * *

— Вы говорили о кошмарах…

Эта огромная квартира состояла, кажется, из одних косяков. Натали все время приходилось поворачивать, и за каждым углом открывалась новая комната, впрочем, как две капли воды похожая на другие. Особенно — грудой упакованных вещей, всех привычных предметов обстановки и декора, без которых семья, обремененная традицией, не мыслит себе уюта и без которых любое обиталище кажется им временным. Натали оставалось только вовремя уступать дорогу грузовым платформам и дроидам, что при них, да следить, чтобы не наступить ненароком на щенков-бассетов, кувыркающихся иод ногами.

— Да-да… о кошмарах. Так вот, мне казалось, что это нормально, но прошлой ночью Типьер проснулся с криком: «Он гонится за мной! Он гонится за мной!» Я спросила, о ком это он, — Типьер у нас такой… впечатлительный мальчик. И тогда он мне сказал: «Там, в парке, кто-то был… совсем рядом с нами. Но он не такой, как Бруно говорил… Это не мальчик без глаз. Это призрак, только не белый. Наоборот, черный…»

Из окон открывался вид на облачную равнину, серую снизу, а отсюда, с высоты — озаренную розовыми лучами, подобно волшебным холмам.

Анна-Лаура замолчала.

Она все еще находилась в некотором ошеломлении. Судьба в очередной раз совершила крутой поворот. Князья Эстергази стали частными лицами.

— Это все? — спросил Бертеги, стараясь подавить внезапную тревогу.

Мужчины семьи, собравшись в гостиной, обсудили ситуацию и решили, что политическую и экономическую нестабильность «элементам старого мира» разумнее пережидать в безопасном удалении. Для них опять включился механизм «Большого Страха». Эмиграция — прозвучало там. Новая Надежда.

— Да, это все, что он мне сказал. Я еще утром хотела вам позвонить, но не решилась… Я не знаю, что это значит, но… — она перешла на шепот, — но ведь те… они всегда одеваются в черное, когда… убивают детей… приносят их в жертву… И я испугалась, понимаете?

Бертеги не отвечал.

Эстергази знают толк в любви. Планет много. Семья одна.

— Где ваш сын сейчас? — наконец спросил он.

Женщины семьи не возразили ни звуком.

— Здесь, в своей комнате.

Разумеется, зиглиндианские законы оказались не в состоянии предположить внятный вариант брака человеческой женщины и конструкта, в отношении которого не существовало не только прецедента, но даже определения. Юридически это было оформлено как удочерение, с последующим посещением генетического банка.

— Вы не могли бы его позвать?

Натали Эстергази.

Тяжелый вздох.

Звучало невероятно. Не более, впрочем, невероятно, чем увидеть воочию, как выносят вперед ногами саму Империю. Империи уходят. Эстергази будут еще. В таких случаях у нас говорят: «Прорвемся». «Сомкните ряды», — говорят.

— Подождите минутку…

«Я, разумеется, в курсе, чего желает семья, — сказал доктор, не отрывая глаз от стеклянной трубки. — Им нужен наследник. Но решающее слово принадлежит вам, миледи. Если вы скажете, что хотите дочку...»

Вскоре она вернулась, ведя за руку сына, мальчика лет десяти. Он был похож на нее: то же худенькое личико с острым подбородком, такие же тени под глазами — но в этих глазах еще сиял свет жизни, давно погасший в глазах матери.

— Привет, — сказал Бертеги.

Рождение девочек — примета долгого мира. Натали заколебалась было, но воспоминание о давнем счастливом сне перевесило чашу. Она пожелала сына. Покидая банк, Эстергази забрали оттуда все образцы. Никто из «новых» не распорядится ими в своих целях. Мало ли, какую технологию занесут сюда ветры перемен. Генетические материалы превосходно подходят для шантажа.

— Привет.

Бесценного содержимого драгоценный сосуд.

— Это я занимаюсь расследованием того, что случилось в парке.

Рубен дал ей столько, сколько Натали и не просила. И не мечтала. Достаток, имя, самоуважение. Если поразмыслить, то и саму жизнь: демобилизация, вытребованная им, означала именно это. Он дал ей семью. Все, кроме права слышать в его голосе бархатные ноты, будучи один на один в космической пустоте. Мы оставили сражаться того, кому... не оставили ничего иного.

— Да, я знаю. Мой брат мне про вас говорил.

Адретт звала ее от дверей, тявкали собачьи дети, арестованные на сворку: флайер, который отвезет их в космопорт, уже ждал. Еще только один взгляд на розовые холмы, пронзенные пиками башен.

— Когда я заходил в последний раз, мы с тобой не виделись. Но, я думаю, тебе есть о чем мне рассказать.

Ее зовут Нереида, и там почти ничего нет. Номер двести семьдесят третий в экономическом рейтинге кислородных планет. Только ветры и скалистые острова в океане. Слишком холодно для курортов, а добывать там нечего. Одна только сила стихий.

Мальчик обернулся к матери, и она слабо кивнула.

Через двадцать лет отсюда выйдет лучший пилот Галактики. В этой семье слишком много славы, чтобы надеяться утаить ее от сына.

— Ты говорил о каком-то типе в черном, — продолжал Бертеги.

Я не могу сказать, что все кончилось хорошо, потому что, по существу, ничто и не думало кончаться.

— Ну, я точно не знаю…

Удобные туфли на низком каблуке, платье, струящееся до самых щиколоток, модный стеганый жакет. Все ослепительно, непрактично белое. И маленькая шапочка из меха на коротко стриженной черноволосой голове.

— Просто расскажи мне обо всем, что видел, даже если в чем-то не уверен.

Ветрено сегодня.

— Ну хорошо… Когда мы туда пришли, мой брат захотел нас попугать. Он стал нам рассказывать страшные истории про этот парк — про убитых детей, которых там нашли, про их призраки… Если честно, я малость сдрейфил. Я знал, конечно, что это просто страшилки, но все-таки… И когда мы начали кататься, я все время оглядывался. На самом деле я почти ничего не видел, но у нас с собой были фонарики. И вот мне показалось, что я заметил… кое-что. Что-то, что уже раньше видел…



— Что же?

— Тень… то есть какого-то типа, похожего на тень. Или тень, похожую на какого-то типа… даже не знаю, как сказать…

Екатеринбург — Жуковский

— Ты не мог бы описать точнее, как это выглядело?

15.02.2003 — 31.03.2004

— Это трудно… Тем более что сейчас я даже не уверен — ведь был туман, и все такое… могло что-то померещиться. Мы ехали не по велосипедной аллее, а по пешеходной дорожке, через лес, чтобы срезать угол, и я светил фонариком туда-сюда. И тут я заметил, что за деревьями что-то шевелится… Что-то, похожее на человека, одетого в черное. И мне показалось, что он за нами наблюдает… потому что, как только я посветил туда фонариком, он перестал шевелиться. Я бы его не заметил, если бы не что-то блестящее… мне показалось, что это его глаза сверкают.

— Ты сказал об этом брату?

— Нет, Бруно уже далеко укатил… и мне не хотелось оставаться, чтобы выяснить точно, что это… я боялся, что оно на меня набросится…

— А Кристоф в это время где был?

— Не знаю… но далеко, потому что он оставался у ограды еще какое-то время, когда мы уже уехали…

— А в каком месте ты видел эту… тень?

Типьер кое-как объяснил, что это за место, но Бертеги понял мальчика — именно там на следующий день нашли скейтборд Кристофа Дюпюи, когда прочесывали парк. Оба брата проехали по той же самой дорожке, что и он, но раньше. Они не останавливались, к тому же были вдвоем, и это их спасло.

Но от чего? Что на самом деле произошло? Тот тип напал на Кристофа Дюпюи? Или Кристоф что-то заметил и захотел выяснить, что это?