– Отметка чародея вызовет его сюда, – тихо пояснил Антриг регенту, который настороженно следил за манипуляциями мага, опасаясь, что пленник выкинет какую-нибудь ненужную штуку, – он в состоянии обнаружить отметку, где бы он в данный момент ни находился. Если же отметка несет в себе очень сильный энергетический заряд, то через нее чародей получает возможность воздействовать на близлежащие предметы. Он может даже, не находясь в этом месте, налагать заклятья на то, что находится возле нее.

Антриг еще некоторое время рассматривал помеченную силуэтом пламени свечи панель. Затем он вздохнул и вдруг закрыл глаза.

– Что это такое? – тревожно спросил принц, заглядывая через плечо Виндроуза.

Антриг, повернувшись, осторожно прикоснулся к стоявшему в простенке маленькому декоративному столику, покрытому замысловатой резьбой. На столике стоял серебряный подсвечник, изображавший какую-то пляшущую богиню, и розовая фарфоровая миска с водой.

– Этой отметке даже меньше двух месяцев, – сказал чародей. Голос его теперь звучал устало. – А этой вот, – маг указал на дверь гардеробной комнаты, – уже лет десять. Но я вижу, что их оставил один и тот же волшебник.

– Кто? – требовательно спросил регент, но Антриг только покачал головой.

– Вторая метка должна подкрепить силу первой, – продолжал он, указывая красноречиво на дверь, – но десять лет назад… – он замолчал, словно подбирая подходящие слова, напряженно думая. – Да, десять лет назад…

– Что там?

Антриг посмотрел на Фароса и ответил тихо:

– Даже не знаю. Скажи-ка, а это всегда были твои комнаты?

– Да. С тех пор, когда мне в возрасте восемнадцати лет были пожалованы личные апартаменты. А сейчас мне тридцать пять, но уверяю тебя, что на моей памяти ни один волшебник не входил сюда, чтобы оставить какую-то метку.

– Зная, какой стражей ты себя окружил, вполне могу тебе поверить, – признался чародей, – в этом, конечно, сомневаться не приходится.

– Ну конечно, они же обычно держались вместе и никуда не отлучались из своего Совета, – сказал Фарос. – И вот мой незабвенный отец…

Тут он помедлил в нерешительности и замолчал.

– Точно! – воскликнул Антриг. – Именно твой отец. А потом и Сердик. Я же знаю, что твой отец очень часто общался с Солтерисом, который, как известно, глава Совета.

Джоанна отметила, что при упоминании имени архимага голос Виндроуза дрогнул.

– А кстати, ты сам не знаешь еще кого-нибудь подходящего?

Принц покачал своей маленькой головой.

– Я даже не хотел знать, – признался он. – Я ведь думал, что все это… – он облизал пересохшие губы, не желая произносить нехорошее слово, но вывернулся, – я просто ничего не хотел знать обо всем этом. Не хотел.

Антриг некоторое время молчал – он напряженно думал, скрестив на груди руки.

Глаза его смотрели на окружающих отрешенно. В соседней комнате часы мелодично пробили одиннадцать, напоминая Джоанне о том, что сегодняшний день все-таки прошел. И она сразу почувствовала все, что взвалил на ее плечи этот день, – бегство до потери дыхания, страхи, и, как ни странно, волчий аппетит.

Наконец Антриг вздохнул и снял очки с носа, точно показывая, что уже пришел к определенному выводу. Он потер покрасневшую переносицу.

– Уже так поздно, – сказал он. – Мы с Джоанной невероятно устали. Я, во всяком случае, точно. За нее я говорить не могу, но если она еще полна сил, то ее тоже можно поставить на охрану. А что – дать ей пистолет, стрелять она умеет. Фарос, если ты не собираешься на всякий случай посадить нас под замок, то это хорошо.

Но все равно – прежде я хотел бы попросить тебя о двух вещах. Точнее, о трех, включая завтрак. Кстати, твой повар умеет выпекать сдобные булки?

И в первый раз Джоанна увидела, как регент рассмеялся. Его бледное лицо, к тому же еще и припудренное, засветилось изумлением и весельем.

– Мой милый Антриг, – сказал он, как-то уж слишком трогательно хватая чародея за руку, – если эти булки тебе не понравятся, то я заранее разрешаю тебе наказать моего повара. Но я тебя уверяю, что он мастер своего дела. Он ни разу не разочаровал меня. Так что ему просто грех подрывать на этот раз свою репутацию.

– Ну, тогда все просто отлично, – воскликнул чародей, водружая на нос очки. – Тогда второе, о чем бы я хотел попросить тебя: распорядись изъять и доставить сюда все оборудование из лаборатории доктора Скипфрага. И, наконец, третье – мне хотелось бы взглянуть на комнаты твоего отца.



– Кстати, – тихо поинтересовалась Джоанна, – у меня пока не было возможности сказать тебе спасибо.

Антриг, сидя на подоконнике в комнате на мансарде дворца, которую Фарос выделил ему, посмотрел на девушку удивленно и улыбнулся. Вдруг в воздухе возле него появился небольшой голубоватый огонек и медленно поплыл в сторону. Джоанна сравнила огонек с неосторожным светлячком. Крошечное пламя приземлилось прямо на одну из незажженных свечей на столе.

– Должен признаться, что все это мне чертовски приятно, – голос экс-кудесника негромко звучал в полумраке комнаты, – но только мне не понравилось нырять под железную решетку, когда мы удирали из цитадели. Честное слово, так сильно я испугался второй раз в жизни. Но самое главное удовольствие, конечно же, в том, что мы все-таки оба остались живы и невредимы… почти, – и Антриг задорно расхохотался. Девушка тоже не могла сдержать улыбки.

– А для меня это даже не удовольствие, а сплошная цепь удивлений. Просто ошеломляюще. – Джоанна подошла к окну, и Виндроуз подвинулся, чтобы она смогла сесть рядом с ним. Окно было распахнуто, поэтому в комнате отчетливо ощущался запах горелого масла от факелов. Порывы ветра доносили аромат далеких дубовых и буковых лесов. Джоанна продолжала: – Все-таки принц очень предупредителен – послал нам такой отменный ужин…

– Что верно, то верно. Даже морскими раками решил нас побаловать, – согласился Антриг, – но несмотря на то, понравятся ли мне поданные наутро к завтраку булки или нет, мне, возможно, придется покривить душой и сказать, что они были жутко вкусные. Ведь если принц говорит, что повар хорош, то не стоит разочаровывать его. К тому же мне все равно трудно угодить, а я не хочу никого огорчать своими капризами.

Джоанна рассмеялась.

– А одежда-то, одежда! – сказала она, рассматривая кружева рубашки пажа, что была на ней. – Кстати, в ворохе одежды, которую он прислал мне, есть ночная рубашка. Вся в кружевах. А слуга сказал, что одежда из гардероба его высочества.

И где только регент откопал эту рубашку?

– А может, – улыбнулся Антриг, – один из его мальчиков надевал это?

Джоанна укоряюще ткнула его пальцем в бок, но тут же посерьезнела и спросила:

– А что, кто-то из чародеев действительно собирается убить его?

– О да.

– Для того чтобы наследником трона стал Сердик?

– Если бы я был волшебником, который вмешивается в дела людей, – хмуро сказал Антриг, – то, без сомнения, я тоже стал бы заниматься этим.

Девушка вспомнила чересчур гостеприимного Сердика, который живо интересовался всем, что связано с волшебством и магией. Он был им рад главным образом потому, что Антриг был волшебником. Некоторое время девушка молча созерцала голубоватый огонек на свече, думая о том, что ей пришлось пережить. Она чувствовала непомерную усталость. Антриг тоже пригорюнился – сейчас, сидя на подоконнике с подтянутыми к подбородку коленями, он казался беззащитным, усталым. Джоанна с трудом удержалась от того, чтобы не положить, утешая, руку ему на плечо.

– Так послушай, у нас тут несколько проблем или только одна? – заговорила наконец она. – Эта иссякающая энергия. Потом чудовища. А ты сказал, что прибыл сюда, чтобы переговорить кое с кем из Совета Кудесников. И еще этот архимаг… И бедняга Керис. Кстати, что же приключилось с ним?

На губах Антрига заиграла странная улыбка.

– Я думаю, – сказал чародей, – что Керис все еще ждет меня снаружи пустого дома у южного берега реки. Когда ему что-то нужно, то он умеет быть терпеливым.

– Когда-нибудь Керис точно тебя прикончит, – сказала Джоанна уже серьезно, – и поверь мне, вовсе не из-за пропавшего архимага.

– Ну конечно, – согласился Антриг, – ведь это было… – тут он помедлил, глядя, как его собеседница хмурит брови. Антриг быстро сказал: – Керис приблизился к \"этому\" уже дважды. А если еще и учесть, на что мы все трое теперь идем… – он помолчал. – Столько событий, и кажется, что они никак не связаны между собой. Но твое похищение, смерть Нарвала, потом принц… Очень странно.

– Кстати, как и все то, что произошло двадцать пять лет назад, – добавила девушка, вспоминая свою старуху-сокамерницу. И эти \"штучки\", как выразился кто-то. Уже в который раз Джоанна вспомнила, что-то, известное когда-то Сураклину, теперь знает Антриг. Сам он никоим образом не мог убить Нарвала – ведь в ту ночь, когда погиб ученый, если Джоанна рассчитала правильно, они все трое храпели на сеновале по дороге из Кимила. Но вдруг это все-таки он?

Вдруг она подумала: а может ли проверка, подобная проведенной в комнате регента, обнаружить метку волшебника в кабинете Скипфрага?

Вдруг она осознала, что Антриг замолчал и теперь смотрит на нее глазами, в которых была какая-то странная неопределенность.

– Кстати, откуда ты узнал, что я была там? Когда я подумала об этом, мне вдруг сильно захотелось увидеть тебя. Но я не слишком удивилась, увидев тебя. Хотя, как мне сейчас представляется, удивиться мне все-таки нужно было.

– Не совсем так, – Виндроуз энергично встряхнул волосами, – вспомни, я просто искал волшебников. Обдумав, все как следует, я понял, что они, по всей вероятности, сидят в этой темнице. Когда тебя потащили в крепость, я прогуливался возле стен и, конечно же, все видел. Если я правильно понимаю, это Керис послал тебя к Нарвалу.

– Но откуда ты все это… – начала было она, но тут же прикусила язык. Джоанна вспомнила, как сама рассказывала регенту, что именно застали любопытствующие соседи в разгромленной комнате Скипфрага.

– Но это как, должно придать тебе храбрости? – спросила она. – Я имею в виду этих магов. Неужели они все сумели удрать из цитадели?

– Думаю, что большинству это удалось, – отозвался экс-кудесник. – К тому же я уже поговорил с Фаросом относительно целесообразности освобождения остальных, тех, кто не проявил должной расторопности. Конечно, мне понадобится определенное время, чтобы всех их разыскать и обстоятельно с ними побеседовать. Но сначала мне нужно осмотреть покои императора.

– А разве то, что они окажутся на свободе, не опасно для тебя? – спросила девушка. – Или ты надеешься узнать, кого именно тебе нужно бояться?

Антриг быстро и как-то странно посмотрел на собеседницу, в его глазах явственно читалась затравленность, досада на то, что его заманили в ловушку. Но это вовсе не ловушка, подумала вконец растерявшаяся Джоанна. Видя, что сейчас Антриг очень напряженно над чем-то размышляет, она спросила:

– Ответь хотя бы, почему ты боишься меня?

Антриг хотел что-то ответить, но потом раздумал и выглянул в окно, словно желая убедиться, что они тут действительно одни. Снизу не доносилось ни единого подозрительного звука, только где-то у стен перекликались стражники да перебранивались слуги. Наконец чародей нехотя сказал:

– Подобно принцу, я боюсь многих вещей. Понимаешь, большую часть жизни я провел в страхе. Меня постоянно преследовал человек, которого все считали умершим.

Наконец он спрыгнул с подоконника, Джоанна последовала его примеру. Девушка направилась к двери, Антриг пошел провожать ее; блуждающий огонек медленно поплыл вслед за ними. В дверях Джоанна остановилась и пристально посмотрела в глаза этому человеку, у которого, как она поняла, было много причин бояться ее, потому-то он так старательно ее избегал. Однако тогда по-прежнему оставалось загадкой, для чего он все это время с такой самоотверженностью выручал ее из всяких затруднительных положений?

– Мне все-таки кажется, что здесь есть несомненная связь, – в раздумье заметила девушка, – связь между потерей всеми жизненных и волшебных сил и этими чудовищами, между смертью Нарвала, исчезновением архимага и моим похищением. Но это только вершина подводной горы, все остальное не видно. Я понимаю, что ты попытаешься хоть что-то выудить из изучения всех этих игрушек Нарвала. Хотя для меня они не представляют ничего загадочного – это самый простой набор для получения электрического тока. Но скажи мне честно, что ты хочешь найти при осмотре комнат императора?

– Возможно, подтверждение теории, которая начинает выстраиваться в моей голове из разрозненных фактов, – сказал экс-кудесник, облокачиваясь на дверь, – и, возможно, ответ на давно мучающий меня вопрос. Но это только при самом лучшем раскладе.

Не ожидая ответа, она машинально спросила:

– Что это за вопрос?

После минутного колебания, Антриг, видимо, пришел к какому-то окончательному решению.

– Почему это им вдруг понадобилось объявить его сумасшедшим и держать тут, вместо того, чтобы просто убить, – полушутя полусерьезно сказал он.

В два часа ночи снова начало сильно сказываться истощение. Джоанна металась во сне, ее воспаленному рассудку представлялась старая Минхирдин с ее неразлучными друзьями-тараканами. Так продолжалось до самого рассвета.

Глава 16

– Они сказали, что это было просто решение суда, – глаза принца-регента возбужденно мерцали на бледном лице. Он возлежал на кушетке; напротив, на обитом бежевом бархатом диване, сидели мужчина и женщина. Истощение жизненной энергии повлияло на Фароса просто катастрофически. Он, казалось, обмяк и даже на проявление страха у него больше не осталось сил. Накрашенные губы регента едва шевелились: – Говорят, причина – его симпатия к кудесникам.

– Я что-то не припоминаю, чтобы на суде твой папаша проявлял ко мне излишнюю симпатию, – буркнул Антриг, – ведь выдвигалось столько заманчивых проектов решения моей дальнейшей участи: и повешение, и четвертование, и утопление, и сбрасывание с башни. Но потом у меня все-таки чудом появился шанс на спасение.

Кстати, расскажи мне, как это все произошло?

– Если бы я знал, – покачал головой принц. – Как-то по утру он проснулся таким.

— Я к тебе обращаюсь,— раздался тот же голос, и до юноши наконец-то дошло, что с ним разговаривает хищник, вальяжно развалившийся на дереве.— Что за народ пошел? О ними говоришь по-человечески, так нет, даже словечка не вымолвят. Еще раз спрашиваю: испугался?

Это произошло четыре года назад. Он… – И регент, всхлипнув, вытащил из-под кружевной манжеты черный шелковый носовой платок. – Эта внезапная перемена поразила всех. Мы знать не знали, что это такое и как долго это будет продолжаться. Конечно, мы и сейчас этого не знаем, но тогда, поначалу, все решили, что это временное затмение, что долго оно не продлится. Он боролся – даже пытался разговаривать. Но говорить могли только его глаза. Поначалу он узнавал всех. Во всяком случае, когда я стоял возле него, выражение его лица было вполне осмысленным. А теперь… – Тут, встав с кушетки, принц подошел к стене и выглянул в окно, во взлелеянный беспрестанными хлопотами десятков садовников дворцовый сад. Затем, обернувшись, регент нехотя сказал, при этом почему-то останавливая свой взгляд на Джоанне: – Когда вы увидите его, то ни на секунду не забывайте, что он больной человек.

— Н-н-не оч-чень...— выдавил из себя Фартан.

Девушка поняла, что сейчас регент едва подавил в себе желание выразить отвращение. Она подумала, действительно ли этот человек искренне сочувствует своему отцу, или же он просто считает его давно надоевшей обузой – так обычно знакомых предупреждают о том, что у соседей есть злая собака, что она, возможно, даже бешеная, и потому ее надо опасаться. И девушка вдруг испытала некое подобие жалости к этому напомаженному и надушенному принцу с его нестандартными вкусами и склонностями.

— Скажешь тоже, не очень! — фыркнула кошка, сощурившись и окидывая Фартана оценивающим взглядом.— И дураку ясно, что у тебя коленки дрожат.

– А кто были те волшебники, которые имели доступ в его покои? – деловым тоном поинтересовался Антриг. – К примеру, кто мог пробраться в его спальню?

— Н-н-но п-п-поч-чему ты... — начал вдруг заикаться юноша.

– Никто, – неожиданно быстро возразил регент, – впрочем, при желании туда можно было войти, стоило только пробраться во дворец. Взять хоть Розамунду Кентакр – отец однажды просто силком затащил ее во дворец, для того чтобы отговорить ее клясться в верности Совету Кудесников. Или вот взять Тирле…

— Почему я разговариваю? — Фартан мог чем угодно поклясться, что зверь улыбнулся.— Поживи в нашей деревне и не такое увидишь.

– А Минхирдин?

— Я... Я...— Ему явно не хватало воздуха.

– Эта старая карга? – недовольно сморщился Фарос. – Вообще-то отец интересовался волшебством, то есть теми, кто практиковал его, а не теми, кто мог потенциально это сделать. Конечно, члены Совета приходили – к примеру, тот же Солтерис. Потом госпожа Розамунда, Нандихэрроу, Идрикс, Винтел Симм, ты ведь тоже бывал, вспомни.

— Да перестань ты трястись! — рыкнула кошка.— Не съем я тебя. Я вообще людей не ем.— Она вздохнула.— Нельзя мне. Вот зверя какого-нибудь — пожалуйста.— Она снова вздохнула, а затем, сладко потянувшись, мягко и совершенно бесшумно спрыгнула вниз.— Впрочем, какие теперь звери! У тебя так стучат зубы, что даже глухой услышит. Прекрати! Ты начинаешь мне действовать на нервы.

– Ну, насчет меня не так все просто, – резко сказал чародей. – Конечно, когда меня избрали в Совет, я согласно правилам должен был быть представлен императору. Но, как я уже заметил, ко мне он относился не слишком тепло, – тут Антриг слегка нахмурился, – а во время бунтов в Меллидэйне я чувствовал, что за мной следят. Конечно, его тоже можно понять. Но я все равно не понимал – почему же именно я? Ведь мы были с ним почти незнакомы, так что оснований для этого должно было бы быть не слишком много.

— Я... Я и не боюсь уже,— попытался оправдаться Фартан.

– А тебе не доводилось знать его прежде? – начал Фарос, но потом остановился. – Нет, конечно же, у тебя не было такой возможности? Ты же тогда ходил в учениках у Сураклина. А может, в этом и кроется причина? – Принц позволил себе улыбнуться, видя, как солнце позолотило верхушки деревьев в саду. Сразу защебетали птицы. Трудно было поверить в то, что за стенами сада начинаются серые угрюмые кварталы, прокопченные дымом из труб многочисленных мануфактур, утопающие в грязи и отбросах, когда тут такая идиллия.

— Бабушке своей расскажи! — подернула плечами кошка.— Ладно. Я могу тебя понять. К этому надо привыкнуть.

— К чему привыкнуть?

Тут лицо Фароса вновь помрачнело. Он продолжал:

— Ты куда направляешься? — словно не замечая его вопроса, поинтересовалась кошка.

— Да так, никуда,— ответил Фартан.— Мир посмотреть.

– До того отец вовсе не страдал помешательством. Не было никаких признаков. А потом он съездил с архимагом в Кимил. И после этого все началось. Ужасно.

— Давно идешь? — продолжала расспрашивать кошка.

– Он, быть может, изменился потому, что увидел нечто необычное в Цитадели Сураклина, – тут же продолжил Антриг, – ведь было бы странно, если бы он ничего там не заметил.

– Пожалуй, – интонации регента стали и вовсе почти замогильными. – Иногда он начинал заговаривать об увиденном. Бормотал что-то о том, что Сураклин держит в темноте подземелий, за толстыми стенами… Нечто такое, что Сураклин то ли выращивал, то ли вызывал к жизни при помощи заклятий. Отец даже говорил, что Сураклин вскармливает это кровью, которую берет из собственных вен.

— Четвертый день.

— Устал, поди? — В ее голосе промелькнули те же интонации, что когда-то были у его матери.

— Немного,— неожиданно смутился он.

— Ну пойдем,— пригласил странный зверь.— Поживешь у нас, отдохнешь, на диковинки посмотришь. Да, кстати, меня Караной зовут, а тебя как?

— Фартаном.

Джоанна боковым зрением увидела, что Антриг вздрогнул – словно вспомнил что-то.

Кошка важно кивнула и зашагала вперед, мягко ступая крупными, сильными лапами по корням и веткам, не производя при этом ни малейшего шума. Все еще не оправившийся от изумления, Фартан послушно побрел за ней. Однако вскоре он забыл и об испуге, и об удивлении. У него вообще часто менялось настроение. Тем более Карана что-то говорила о диковинках, а ведь именно за этим он ушел из дома: как можно больше увидеть и узнать.

Вдруг она вспомнила, как еще в Кимиле видела на руках Антрига многочисленные шрамы – как раз в том месте, где проходят вены.

Шли они довольно долго. Непроглядная ночная темнота постепенно начала сменяться серыми предрассветными сумерками, когда лес неожиданно расступился и вперед показалось небольшое селение.

– И я возненавидел его за все это, – продолжал Фарос, – так же сильно, как я любил его до этого. Я действительно любил его. Но, странное дело, какая-то часть любви к нему все еще осталась во мне, – замолчав, регент нервно прижал ладони к вискам, словно желая укротить не в меру разошедшуюся память. Потом он поднес ладони с длинными пальцами, ногти на которых, покрытые прозрачным лаком, были обкусаны от многочисленных переживаний, к лицу. Теперь он говорил из-за пальцев, прижатых к глазам и ко рту, как из-за крепостной стены. – Поговаривали, что Сураклин умел властвовать над рассудком всех, кому вольно или невольно приходилось сталкиваться с ним. Говорили даже, что он любого может превратить в умалишенного. Теперь мне кажется, что это было его главным умением.

— Пришли,— повернулась Карана к своему спутнику.— Видишь, на противоположном конце деревни самый больший дом? — Фартан кивнул.— Там живет Лемпситей. Иди туда. У него и поживешь. Ему, кажется, были нужны помощники.

Она прибавила шагу и, поравнявшись с крошечным домиком, смотревшим на дорогу двумя темными окнами, одним прыжком перемахнула забор, толкнула лапой дверь и скрылась внутри.

Регент замолчал, дрожа всем телом. Джоанна почувствовала, что Антриг опять настороженно смотрит на нее. Наконец принц собрался с силами и продолжил повествование:

Юноша огляделся по сторонам. Селение, в которое придела его необычная кошка с кисточками на ушах, было самым обычным и, пожалуй, ничем не отличалось от родной деревни Фартана, кроме одного: тут дома были отделены друг от друга высокими заборами, словно селяне не доверяли кому-то или опасались, что на них могут напасть, п может, просто хранили каждый свою тайну и не хотели, чтобы посторонний увидел лишнего. Будучи по природе своей любопытным, юноша попытался заглянуть хоть в один двор, но щелей между камнями, из которых были сложены заборы, не нашел, и потому его любопытство осталось неудовлетворенным. Пожав плечами, он двинулся к дому, на который указала Карана.

– Но я тогда был еще ребенком, и потому у меня были другие проблемы. Мне было тогда всего-то десять лет – что я мог понимать?

Этот дом был самым заметным в селении. Просторный, высокий, он сразу бросался в глаза. Его тоже окружал забор, но калитка почему-то оказалась распахнутой настежь. Сочтя это за безмолвное приглашение, Фартан быстро поднялся на крыльцо дома и громко постучал кулаком в дверь. Внутри послышалась тихая возня, дверь с противным скрипом отворилась, и на пороге возник маленький сгорбленный старичок. Он был одет в какую-то серо-коричневую бесформенную хламиду, на седой голове, покрытой редкими пучками волос, ловко, даже слегка кокетливо, сидела круглая коричневая же шапочка. Из-под лохматых бровей на неурочного гостя внимательно смотрели желто-карие глаза.

– Так тебе было только десять лет? – Джоанна смотрела на принца, но видела, что Антриг продолжает наблюдать за ней. Лицо чародея было искажено ужасом. Джоанна не поняла, что тут может быть удивительного – ведь каждому человеку когда-то бывает десять лет.

— Ты Лемпситей? — спросил Фартан и, когда старик кивнул, продолжил: — Меня послала к тебе Карана.

Фарос машинально кивнул, погруженный в свои невеселые размышления. Не привлекла его внимания и Джоанна, и грохот колес кареты по брусчатке двора. Упрятав лицо в ладони, регент словно хотел спрятаться от окружающей его суровой реальности.

— Заходи,— просто ответил старик и посторонился, пропуская юношу в дом.

– Что случилось? – спросил Антриг, осторожно взяв регента за руки. Чародей настойчиво потянул руки принца книзу, лишая его последнего убежища. – Что же действительно случилось тогда, когда ты был ребенком и тебе было всего лишь десять лет? Хоть теперь-то ты можешь рассказать это?

Старик явно жил один: Фартану, не отличавшемуся особой аккуратностью, никогда еще не приходилось видеть такого беспорядка. Повсюду: на скромной мебели, на полу, на полках, висевших на стене,— толстым слоем лежала пыль. С закопченного потолка свисала паутина, всевозможный мусор валялся и тут, и там. Из комнаты вело несколько дверей, одна из которых была приоткрыта, но Фартан, сколько ни силился, ничего не смог за ней разглядеть. Повернувшись к хозяину и понимая, что молчание затянулось, он решил пояснить, что привело его сюда:

– Ничего, – принц, как затравленный заяц, посмотрел на Антрига. – С чего ты взял, что тогда должно было случиться что-то особенное?

— Я путешествую. Хочу посмотреть на мир, узнать что-нибудь новое; В лесу я встретил Карану, и она сказала, что тебе нужны помощники.

– Действительно, тогда ничего не случилось, если не считать того, что ты тронулся умом.

— Как она выглядела? — поинтересовался старик.

– Я был тогда ребенком, – казалось, Фарос говорит через силу, словно выпихивает слова из своих уст, – и потому сам я тогда ничего не мог ни сделать, ни сказать такого, чтобы навлечь на себя столь сильный гнев кого-то, способного наказать меня безумием. Но иногда я начинал грезить, уже после его возвращения, и в моих мечтах… – принц снова не в силах был говорить, его руки беспомощно затряслись в крепких ладонях Антрига. Чародей ничего не говорил, но глаза его были наполнены ужасом и каким-то странным ликованием – не из-за помешательства Фароса, а потому, что в нем Виндроуз видел отголоски собственного безумия. Уж не были ли они каким-то образом связаны между собой?

— Пятнистая крупная кошка с кисточками на ушах и коротким хвостом.— Старик кивнул, а Фартан отважился спросить: — Ты содержишь зверинец? Как ты научил эту кошку разговаривать?

– Но в моих мечтах он не был моим отцом, – наконец с рыданиями выдавил принц.

— Она умела это от рождения. Впрочем, если ты хочешь пожить у меня, лучше, наверное, будет рассказать тебе все с самого начала. Но прежде ответь на один вопрос. Что ты умеешь делать?

Слезы катились по его лицу, оставляя на щеках потеки косметики. Фарос вырвал руки их рук Антрига и вновь схватился за носовой платок. Его била крупная дрожь.

— Я могу ухаживать за животными. Правда, мне приходилось иметь дело лишь с овцами... Еще немного умею строить. По дому могу кое-что делать... — Фартан смущенно замолчал, неожиданно для себя обнаружив, что мастером на все руки его назвать нельзя.

– Мне было десять лет, десять, – повторял он судорожно. – Но я ничего и никому не мог тогда рассказать. Ведь все равно никто не поверил бы. Потом мне начало казаться, что это волшебники куда-то спрятали моего отца, похитили его у меня, а вместо него подсунули кого-то другого. Впоследствии, когда я понял, что такое вряд ли могло быть, поскольку волшебство мне казалось обычным шарлатанством и мошенничеством. Но я уже ненавидел волшебников лютой ненавистью. О Боже, как же сильно я их ненавидел. Вы не поверите, но от ненависти я кусал губы по ночам.

— Не густо,— усмехнулся Лемпситей.— Но это поправимо. Ты еще молод, у тебя вся жизнь впереди. Многому успеешь научиться. Присядь, отдохни, а я пока расскажу тебе о том, куда ты попал.

Голос и интонации этого человека, казалось, были пропитаны ненавистью. В нем что-то надломилось – теперь регент плакал без остановки. Джоанна попыталась было успокоить его, но он грубо оттолкнул ее руку. Он пытался в одиночку перебороть свое горе, как боролся в одиночку все время. Тогда руку ему на плечо положил Антриг. Он ничего не говорил, просто молчал, но это, как ни странно, подействовало, рыдания прекратились, хотя слезы продолжали с прежней силой катиться из глаз принца. Видимо, он впервые за многие годы дал волю своим чувствам.

Фартан осторожно опустился на пыльную деревянную скамью, даже не обтерев ее, чтобы не обидеть хозяина, старик сел напротив и принялся рассказывать.

В одном он точно напоминал Антрига – он уже успел повидать разверзшийся ад.

Родился Лемпситей в Коринфии, в одном из небольших городов-государств, расположенном близ Дороги Королей — торгового пути, идущего с востока на запад, благодаря которому Коринфия вела довольно оживленную торговлю.

– Он изменился, – трагическим шепотом забормотал принц, – но откуда мне было знать, в чем истинная причина? К тому же было столько разных предположений.

Лемпситей рано выучился читать и писать, а когда ему было десять лет, смышленого мальчика заметил старый цат, принадлежавший к Серому Квадрату — сообществу ученых, которые интересовались чистой наукой и магией и которых вовсе не волновали никакие моральные принципы. Они не жаждали творить ни добро, ни зло, а просто постигали суть вещей, стремясь к знанию ради самого знания. Маг этот был уже достаточно дряхлым, нуждался в ученике и помощнике, и Лемпситей с радостью согласился перейти в его дом.

– Ну, это само собой разумеется, – успокоил его Антриг, давая понять, что никто не собирается винить регента в том, в чем его наверняка уверяли лукавые придворные.

Обучение длилось долго, и когда учитель умер, ученик из забавного и любознательного мальчишки превратился уже в солидного ученого мужа. Страстью Лемпситея стало врачевание, но вовсе не потому, что он любил людей и хотел облегчить их страдания, а потому, что его интересовало, что же такое человек во всех его ипостасях. Однако слава летит быстрее ветра, и к нему со всей страны потянулись больные и увечные, которые, прослышав о его необычайных способностях, видели в Лемпситее единственную надежду на выздоровление. Врачевание страждущих отнимало столько времени, что Лемпситей понял: или помогать людям, или заниматься наукой и магией-

– Но все это зло явно исходило отсюда. Я любил отца, и они навеки забрали его у меня. И в снах… – Наконец слезы прекратили струиться из глаз Фароса, и он начал судорожно вытирать лицо. – Да будь он проклят, этот дворец. Я уверен, что все это из-за него.

Затем все трое не мешкая погрузились в заложенную по приказу принца карету и направились к императорскому дворцу. Домчались они быстро – принц то и дело высовывался из окна кареты и торопил кучера. Потом принялся смотреть в карманное зеркальце.

Тогда он принял решение собрать несколько наиболее тяжелобольных людей, обязательно с разными болезнями, обязательно разного возраста и обязательно разного пола, и удалиться с ними в какой-нибудь забытый богами и людьми уголок, основать поселение и в тишине и покое, вдали от суеты, изучать их, а может, и найти средство исцеления. Выбрав десять человек, он предложил им уйти из города, и они с радостью согласились. После долгих поисков была найдена эта большая поляна посреди леса, куда до сих пор не ступала нога человека. Так появилось эта деревня.

– Ну и вид у меня, – простонал он, разглядывая свое лицо в потеках туши и с размытой слезами пудрой.

Антриг успокоил принца.

— Сколько же лет вы тут живете? — удивился Фартан.

– Мне кажется, что твоему отцу глубоко наплевать на твой внешний вид.

— Не знаю,— пожал плечами Лемпситей,— Я не считаю годы, потому как занят делом. Но мне кажется, если ты не станешь перебивать меня, будет лучше. На чем я остановился?

По беломраморным ступеням парадного входа во дворец уже мчались одетые в белые с золотом одежды слуги, чтобы распахнуть дверцы экипажа и как подобает встретить наследника престола и его сопровождающих. Дворец был величественным сооружением, это величие дополнялось и отражающимся от оконных стекол солнцем и блеском позолоченной крыши.

Люди, которые пришли вслед за Лемпситеем, поверив в него, занялись постройкой жилищ, возделыванием крошечных участков плодородной почвы, охотой, а он, уже достаточно сильный маг Серого Квадрата, все свое время посвящал изучению трав, деревьев, камней, почвы, воды, составлял одно за другим разные снадобья, подбирал подходящие заклинания, пытался создать новые. Ему удалось добиться прекрасных результатов, но до конца преодолеть недуги, изучением которых он занимался, Лемпситей пока не мог.

Губы Фароса скривились в некоем подобии улыбки.

Однажды, бродя по лесу в поисках редкой маленькой травки, которая цвела лишь один день в году, маг так увлекся, что едва не наступил на змею. К его счастью, она зашипела и грозно выпрямилась, высунувшись из травы. Лемпситей замер, а изящная разноцветная змейка, успокоившись, поползла своей дорогой. Глядя ей вслед, маг вдруг подумал, что ее грациозные движения удивительно напоминают походку одной из его пациенток, Гондии. И тут его осенило.

– Нет… Мне кажется, что он не столь безразличен ко всему… но… – Тут его напряженное лицо несколько смягчилось. Джоанна поняла, что сейчас принц говорит чистейшую правду. Несмотря на пропитывавшую его ненависть и тоску, в глубине души этого человека сохранились добрые воспоминания детства. Тем более, что сейчас он считал себя в ответе за своего отца.

Это было величайшее открытие. Лемпситей понял, что обычными снадобьями и заклинаниями можно вылечить лишь поверхностные болезни: простуды, переломы, ушибы, зубную боль и прочую мелочь. Для того чтобы победить серьезный недуг, грызущий человека изнутри, надо познать его сущность, скрытую ото всех, и тогда, скорее всего, решение будет найдено.

– А если кто-то из слуг скажет что-то непотребное, – лукаво продолжал Антриг, поднимаясь по чистым ступеням наверх, – тебе ничего не стоит примерно наказать наглеца.

Несколько месяцев маг не выходил из дома, читая и перечитывая старинные свитки и толстые манускрипты, пытаясь отыскать формулу, по которой можно составить зелье, чтобы раскрыть душу человека до конца, увидеть то, о чем он и сам не догадывается. И его труды оказались не напрасными. В конце концов он получил вожделенную формулу и изготовил снадобье.

Принц одарил чародея дьявольской улыбкой.

Едва дождавшись утра, Лемпситей собрал жителей деревни и сообщил им:

– Ты знаешь, как и кому сказать нужный комплимент, – рассмеялся он, идя рядом с Антригом. Джоанна, оглянувшись по сторонам, поспешила за мужчинами.

— Скоро, я думаю, вы избавитесь от терзающих вас недугов. Я создал новое лекарство. Оно вызовет некоторые изменения в вас, но ничего страшного не произойдет. Поверьте мне еще раз, и вы будете здоровы.



Выдав каждому больному строго отмеренную дозу зелья маг приготовился ждать. Долго ждать ему не пришлось. Ночью кто-то осторожно поскребся в его дверь, и Лемпситей вышел на порог. Никого. На черном небе, густо усыпанном яркими звездами, словно огромный светильник, висела полная луна, освещая все вокруг неверным, призрачным светом, создавая большие, постоянно меняющиеся тени. И вдруг одна из теней приблизилась к дому, и маг вздрогнул: из темноты на него пристально смотрели ярко-зеленые глаза. Зверь подошел еще ближе, мягко переставляя длинные, мускулистые лапы, и сел возле крыльца, обвив грациозное тело, покрытое короткой черной шерстью, толстым, слегка подрагивающим хвостом.

Памятуя о том, что сказал ночью Антриг, Джоанна не сомневалась, что он сразу же по приезде бросится обследовать резиденцию императора. Но нет – то ли девушка что-то перепутала, то ли по какой-то причине Виндроуз переменил свое решение.

— Не узнаешь меня, Лемпситей? — заговорила вдруг пантера.— Тогда придется представиться. Я Элмела.

Император Харальд занимал анфиладу комнат в северном крыле дворца, на третьем этаже. На втором этаже находились помещения, в которых монарх занимался обычно государственными делами.

— Элмела? — изумился маг. Так звали женщину, которую много лет терзала боль в желудке. Не может быть...

– Один из наших не слишком уважаемых предшественников меблировал дворец на вкус своей фаворитки, которая и жила здесь, – рассказывал принц, раскрывая золоченую дверь резного дуба, которая вела в комнату для ожидания. По меркам дворца, комната была не слишком большой – примерно в два амбара, в которых за последние две недели путешественникам довольно часто приходилось ночевать. – Кстати, он распорядился выстроить и вот эту лестницу. Поскольку часовой, который всегда стоял и стоит у наружной двери, не видит тех, кто спускается или поднимается по ней. Наш предшественник хотел избавить себя от лишних глаз, которые жадно наблюдали за его личной жизнью. В этих покоях жили всегда и мой отец, и дед. Эти комнаты казались им более уютными, нежели те, что были первоначально задуманы как императорские покои.

— Может,— оскалилась черная хищная кошка.— Утром я выпила твое лекарство, а ночью, едва взошла луна, почувствовала, как вытягивается и наливается силой мое тело, как его покрывает мягкая, шелковистая шерсть, как руки и ноги обращаются в крупные когтистые лапы. Радость овладела мной. Я выбежала из дома и устремилась н лес. О! Не могу передать тебе, какие волнующие запахи нахлынули на меня! Ничего подобного я не испытывала прежде. На расстоянии многих локтей я улавливала следы разных животных, но все они были мне неинтересны. И вдруг мои ноздри затрепетали, а сердце забилось быстро-быстро. Со скоростью молнии метнулась я на безмолвный зов и вскоре увидела совсем молодого оленя, мирно щипавшего траву. Одним прыжком я настигла его и прокусила несчастному шею. Теплая, чуть солоноватая кровь наполнила мой рот, и тут свершилось чудо: боль, хоть и смягченная твоими прежними снадобьями, но все-таки жившая во мне, исчезла. Ты все же излечил меня, хоть я и утратила человеческий облик. Но это нисколько не огорчает меня. Наоборот. Я никогда еще не чувствовала себя такой сильной и молодой.

Антриг принялся внимательно оглядывать выдержанную в темных тонах мебель и такие же гобелены.

 — Кровь молодого оленя? — переспросил Лемпситей.— Спасибо, Я знаю, как вылечить тебя окончательно. Надо приготовить лекарство из этой крови.

– Ну что же, отменно, – одобрил чародей. – Обстановка подобрана со вкусом. Тут даже зимой не чувствуешь себя зябко. Кстати, твой отец всегда жил наверху? То есть я хочу спросить, он и тогда там жил?

— Зачем мне лекарства? — удивилась Элмела.— Я теперь сама смогу позаботиться о себе.

Принц утвердительно кивнул. Видимо, плач пошел ему на пользу – скованность и некоторая отчужденность его исчезли. Несмотря на то, что принц был жестоким, безумным и вдобавок извращенцем, несмотря на то, что следы его плети еще не исчезли с лица Антрига, Джоанна вдруг ощутила, что ей жаль этого человека, что сердце ее смягчилось по отношению к регенту. Направляясь по лестнице за своими спутниками, подобрав подол все того же многострадального платья, Джоанна вдруг на некоторое время даже остановилась на ступеньках. \"Сначала ты втрескалась в Антрига, – вихрем пронеслось в ее голове мысль, – а теперь тебе нравится этот регент. Подумать только, сплошные увлечения. Что-то дома этого не было\".

— Понимаешь, — пояснил маг,— скорее всего, наутро человеческий облик вернется к тебе. Я сейчас не могу ничего объяснить. Мне еще самому надо во многом разобраться.

– За ним постоянно наблюдают, – донесся до нее голос Фароса, когда он повернул золоченую ручку двери на верхней площадке лестницы. Джоанна поразилась дворцовой роскоши – даже дверная ручка представляла собой настоящее произведение искусства: она изображала фавна, поймавшего нимфу. Принц же продолжал:

Продолжить разговор им помешало появление нового гостя. Послышался громкий треск и топот, и в полосу лунного света вошла крупная свинья, поросшая густой, жесткой шерстью. Из ее приоткрытой пасти торчали огромные клыки длиной не менее половины локтя, вымазанные липкой землей.

– Ни один из наблюдателей, никто из сиделок не доложил мне, что что-то произошло.

— А ты кто? — поинтересовался Лемпситей.

– Ну, естественно, – пробормотал Антриг. – Они и не скажут. Где им увидеть?

— Я Хоцеро,— ответила свинья и гулко хрюкнула,— Хорош я стал?

Чародей принялся осматривать комнату. Но осмотр занял не слишком много времени.

— Это, к сожалению, не навсегда,— вздохнув, пояснила Элмела.

Не только эта комната, все помещения, были буквально забиты вещами и вещицами, которые мог позволить себе человек хорошего вкуса, вдобавок не стесненный в средствах. Изящные часы, роскошные ковры, мебель, сделанная из диковинного дерева, потерев которое можно чувствовать приятное благоухание. Единственным недостатком этих помещений был спертый, тяжелый воздух. Комнаты совершенно не проветривались, несмотря на то, что на улице стояла ранняя осень, не слишком отличавшаяся от лета.

— Кому как,— глядя на нее исподлобья, проворчал Хоцеро,— А ты кто?

Сам император, которого под руку вывела из спальни бодрая сиделка, не произвел на Джоанну ужасающего впечатления, как она того ожидала. Возраст его примерно соответствовал возрасту ее отца. Его седые волосы были тщательно расчесаны, одежда опрятная и свежая. Вполне нормальный старик, подумала она, ругая себя за излишнюю впечатлительность. Только рот императора был открыт. Джоанна, которая всегда чувствовала отвращение к калекам или умственно отсталым людям, вдруг поняла, что на сей раз не испытывает такого чувства. Она ощущала только безграничную жалость к этому человеку.

— Элмела,— пояснил маг.— Но ты лучше скажи, как твой недуг? Ведь твои ноги и так плохо носили тебя, а теперь на них давит такая тяжесть...

– Ну что комнаты тоже помечены?

— Тяжесть как тяжесть,— буркнул Хоцеро,— ничего особенного. К тому же я отыскал какие-то странные корешки...

Джоанна словно очнулась от странного сна. Она только сейчас заметила, что они направляются обратно во двор, где их поджидала карета. Оказывается, Антриг уже успел закончить осмотр.

— Покажешь, где и какие,— распорядился Лемпситей,— и скоро забудешь о своих болячках. А сейчас идите. Мне надо подумать. Только не уходите далеко от селения, а то еще заблудитесь, когда вернетесь в свое прежнее обличье.

Виндроуз как-то странно посмотрел на нее и сказал:

Однако уединиться магу в ту ночь не удалось. Его пациенты, обретя новые тела, спешили поделиться нахлынувшими на них новыми, совершенно необычными впечатлениями. Гондия, молодая, ослепительно красивая женщина, которой грозила неумолимо подступавшая слепота, в ночь полнолуния обратилась в изящную змею — кротала — с роговыми кольцами на хвосте. Поигрывая ими, Гондия, досадуя на вдруг возникшую шепелявость, рассказала Лемпситею о том, каким неожиданно предстал для нее мир. В отличие от своих соседей она устремилась не в лес, а в горы и отыскала там кусочки давно окаменевшей смолы, которые очень хотела попробовать на вкус, но не смогла откусить ни крошки. Маг радостно кивал, слушая неторопливую речь Гондии, и в конце концов пообещал и ей изготовить чудодейственное средство против ее болезни.

– Ах, да. Конечно, да.

Вслед за Гондией к магу явился Тротумо. Когда-то он был кузнецом и обладал огромной силой, но внезапно напавший на него недуг заставил несчастного бросить любимое дело. Тротумо страдал сильной одышкой, а иногда и вовсе не мог дышать, словно кто-то невидимой рукой затыкал ему нос и рот одновременно, и тогда Лемпситею приходилось долгими часами не отходить от пациента, поддерживая в нем жизнь.

– И что, – продолжала девушка, – теперь можно сказать, что твоя догадка подтвердилась?

Приняв новое снадобье, он обратился в невысокую обезьяну ростом около трех локтей, но довольно массивную и мощную. Его мускулистое тело поросло густой, клочкастой темно-рыжей шерстью, которую Тротумо, разговаривая с магом, время от времени почесывал длинной лапой с крупными черными когтями. Его речь то и дело прерывалась тяжелыми вздохами, покряхтываниями и стонами, такими громкими, что их, наверное, было слышно на Дороге Королей, лежавшей в нескольких днях пути от спрятанной в густом лесу деревни. Побродив в чаще и облазав почти все деревья, которые смогли выдержать его вес, Тротумо принес Лемпситею горсть маленьких плодов со сладкой мякотью и множеством семян.

Антриг пребывал в нерешительности – он явно решал, сказать ли правду или увильнуть от ответа. Девушка с трудом удержалась от того, чтобы подтолкнуть его.

— Смотри,— сказал он.— Я достал их, едва не сорвавшись с огромной высоты. Но мне почему-то очень хотелось отведать именно их.

Он все еще не доверял ей. Наконец чародей осторожно сказал:

— Ты правильно сделал, что принес эти плоды мне,— улыбнулся Лемпситей.— Думаю, с их помощью мы прогоним твою болезнь.

– Нет, не подтвердилось. Просто я в самом начале предположил, что комнаты обязательно должны быть помечены. На них должно быть наложено соответствующее заклятье, так я поначалу предполагал. Впрочем, оказывается, что дело совсем не в этом.

Тротумо снова тяжело, со всхлипыванием, вздохнул и медленно направился к своему дому, ловко отталкиваясь от земли длинными кривыми передними лапами. И тут же, словно давно поджидал своей очереди, ему на смену явился Витлий. Жившие мирно и дружно, объединенные общей бедой, пациенты Лемпситея недолюбливали Витлия, и даже сам маг, отличавшийся бесстрастностью и ровно относившийся к окру-жавшим его людям, иногда морщился, когда к нему подходил бывший сборщик налогов, сердце которого отказывалось служить ему. Теперь, взглянув на Витлия, врачеватель еще раз убедился в своей правоте: его волшебное зелье действительно выявило сущность этих людей. Сборщик налогов стал гиеной, мерзкой пятнистой тварью с хищно оскаленной мордой.

– Но в чем же тогда?

— А ты где побывал? — переборов неприязнь, поинтересовался Лемпситей.

— Я охотился! — гордо заявил Витлий.— У меня нет слов, чтобы выразить, насколько я благодарен тебе. Я гонялся за своими жертвами, настигал их и с наслаждением рвал в клочья. Никто не ушел от меня!

Вместо ответа Антриг церемонно распахнул дверцу кареты и галантно посадил девушку на бархатное сиденье, а затем устроился рядом с ней. Принц, поддерживаемый слугой, забрался в карету с другой стороны. Карета тронулась.

— Ты должен был прислушаться к своему внутреннему голосу и пойти туда, куда он звал тебя. Многие уже отыскали средство от своих недугов. А ты?

– Я пока что ни в чем не уверен, – наконец отозвался Виндроуз.

— Я не думал об этом,— захохотала гиена.— Я наслаждался своей силой и ловкостью!

– Но послушай, – энергично запротестовала девушка, однако принц не дал ей договорить.

— Как же ты глуп,— вздохнул мат.— Утром ты снова обратишься в человека. Разве ты забыл, что каждый день для тебя может стать последним? Твое изношенное сердце нуждается в обновлении. Ступай. Если ты не поможешь себе сам, я буду бессилен.

— Пусть,— оскалился Витлий.— Пусть оно останавливается, это жалкое человеческое сердечко. Я больше не цепляюсь за жизнь, ибо человек жалок и слаб.

— Твое право — выбирать жизнь или смерть,— вздохнул Лемпситей.— Поступай как знаешь.

Витлий ушел, а маг еще долго сидел на крыльце, но два оставшихся селянина, муж и жена Люмис и Лониса, так и не пришли. Наутро выяснилось, что чудесное зелье обратило невероятно толстого Люмиса, которого душил все возраставший вес, в холеного домашнего кота, а его жену, наоборот, худевшую день ото дня, — в злобную и склочную собаку.

Несчастная пара так и не покинула своего двора, ибо жирный Люмис всю ночь просидел на дереве, а Лониса сторожила его внизу, то ругаясь, то оглушительно гавкая. Пришлось Лемпситею посоветовать им сначала уходить из дома, подальше друг от друга, а уж потом принимать снадобье. Старик надолго замолчал, а Фартан, уставший ждать, осмелился нарушить тишину.

— Так они излечились? — заглядывая магу в глаза, спросил он.

—  Почти все,— не сразу ответил Лемпситей.— Витлий не нашел средства от своей болезни. Да он и не искал. Никто не сожалел о его гибели.

— А почему они не вернулись туда, где жили прежде? — полюбопытствовал Фартан.

— Они долго принимали снадобье,— пояснил маг,— и теперь, как только наступает полнолуние, обращаются в зверей. Куда же они такие пойдут? Их растерзают. Люди боятся оборотней. Никто и слушать не станет, что мои подопечные и не оборотни вовсе,— Он снова замолчал, задумавшись, а потом продолжил: — Нет, никто не уходит. Даже приходят иногда.

— А помощник-то тебе зачем? — вдруг резко переменил тему юноша.

— А... — улыбнулся старик.— Я уже очень давно живу на этом свете. Скоро мне собираться в дальний путь. Должен ведь кто-то занять мое место. Ты неплохой парень. За долгие годы я научился видеть людей насквозь. Жаль только, что по уму тебе можно дать лет пять-десять. Но это не твоя вина. Ум у тебя есть, только никто не развивал его. Хочешь попытаться?

Фартан кивнул, едва скрывая обиду. Сравнить его, такого умного и сообразительного, с пятилетним ребенком! А еще говорил, что видит людей насквозь. Ничего он не видит дальше собственного носа! Ладно. Тут, похоже, есть чему поучиться. А старик пусть себе думает что хочет. Скоро сам убедится, как ошибся в своем новом ученике и помощнике.

— Ты не обижайся,— вдруг, словно прочитав его мысли, сказал Лемпситей.— Мы сейчас нуждаемся друг в друге. Ты — в моих знаниях и умениях, я — в твоей силе и молодости. Мы с тобой таких дел понаделаем!

— А как нас будут уважать и ценить, —  подхватил Фартан,— какие богатства лягут к нашим ногам!

— Богатства? — нахмурился старик.— Зачем они? Разве ты можешь носить две пары штанов сразу? Или есть двумя ложками? Поверь мне, сынок, единственное, что имеет в этом мире ценность, это знание. У последней рубашки нет карманов. Ничего ты не унесешь в иной мир. В дальний путь надо уходить с тем, что сумел обрести внутри себя.

Фартан не стал возражать. Что толку спорить с дряхлым стариком, которому уже давно ничего не надо от жизни и который вплотную подошел к последней черте? Главное — научиться у него исцелять недуги. А потом... Потом его, Фартана, ждут почет и деньги, а маг пусть лелеет свои идеалы.

Юноша надолго остался в доме Лемпситея. Сначала старик доверял ему лишь самую простую работу по дому, затем постепенно начал показывать травы, корешки, камни, объясняя при этом, от какого недуга они могут помочь при умелом обращении с ними. Фартан изо всех сил старался угодить учителю, но лишь великое терпение старого мага и его отстраненность от суетного мира были причиной того, что безалаберный бритуниец не пошел прочь своей дорогой уже через несколько дней. Лемпситей с радостью выгнал бы неудачного ученика, ибо прекрасно понимал, что, сколько ни старайся, мага из него никогда не выйдет. Но прожитые годы все чаще давали о себе знать, а коринфийцу вовсе не хотелось собираться в последний путь, не передав хоть кому-нибудь своих знаний. Он считал, что если сумеет сделать из Фартана врачевателя средней руки, то хотя бы малая толика того, чему он посвятил свою жизнь, не пропадет.

Фартан же, видя, что никогда не сможет подняться до своего учителя, винил в этом только старика. Он думал, что Лемпситей просто не хочет посвящать его в самые сокровенные тайны, и потому однажды, когда маг отправился в лес на поиски очередной редкой травки, нахальный юнец решил забраться в святая святых — в комнату, куда учитель еще ни разу не пускал его.

Убедившись, что старик достаточно удалился от дома, Фартан поспешил к вожделенной цели. К его величайшему удивлению, дверь в тайную комнату открылась от легкого толчка, ибо никаких замков на ней не было. Шагнув через порог, юноша замер, с восторгом озираясь по сторонам. Посреди комнаты стоял большой стол, заставленный всевозможными плошками, мисками, стеклянными сосудами разной высоты.

Все эти емкости были заполнены либо разноцветными морошками, либо различными жидкостями. На стенах висе-ми полки, такие широкие, что на каждой вполне мог бы разместиться взрослый человек. На полке возле окна стояли толстые книги в потрепанных кожаных переплетах и лежала целая гора пожелтевших от времени свитков. На соседней полке были грудой навалены камни, которые старик сопи рал в горах, на других возвышались пучки трав, цветов, веточек, принесенных из леса в строго определенное время. Затаив дыхание, Фартан осторожно взял в руки одну из книг и наугад открыл ее. Полупрозрачные страницы из тончайшей бумаги покрывали сложные черные значки, расположенные столбиками. Лемпситей, обучая своего ученика грамоте, рассказывал ему о кхитайской письменности, И юноша понял, что книга, которую он держит в руках, написана в той далекой загадочной стране. Полистав странички и полюбовавшись на изящные значки, Фартан вернул книгу на место и взял следующую. В ней оказалось полно рисунков с подписями на совершенно неизвестном ему языке, но, сколько юноша ни силился, в рисунках он тоже разобраться не смог.

Он перебрал почти все книги, не переставая изумляться глубине и размерам познаний Лемпситея, но даже ни на миг ему в голову не пришла мысль, что ему, Фартану, это не дано. Он просто все больше и больше сердился на старика за то, что тот плохо его обучает. Наконец Фартан окончательно убедился, что не найдет в книгах ничего для себя интересного, и принялся рассматривать камни и травы. Он нюхал их, растирал в пальцах, пробовал на зуб, лизал, но великое озарение, на которое он надеялся, почему-то не приходило.

Тогда Фартан перешел к столу. Протянув было руку к одному из стеклянных сосудов, наполненному прозрачной жидкостью ярко-зеленого цвета, юноша вдруг испугался, не яды ли готовит тут его учитель. Оглядевшись по сторонам, Фартан быстро отыскал тоненькую палочку, изготовленную не то из стекла, не то из камня, и начал медленно погружать ее в сосуд. К его глубокому разочарованию, ничего не произошло. Тогда этой же палочкой он быстро-быстро размешал жидкость в другом сосуде, с темно-бордовой смесью, и оттуда повалил густой, резко пахнущий дым. Испугавшись, Фартан вынул палочку, и дым тут же исчез.

Юноша долго развлекался, помешивая и потряхивая жидкости и порошки, ниблюдая, как они меняют цвет и запах, пока не наткнулся на темно-зеленый флакон удивительной красоты, вырезанный из огромного драгоценного камня. Во флаконе явно что-то лежало, но он был так плотно закрыт фигурной золотой пробкой, что Фартан трижды вспотел, пытаясь открыть ее, но так ничего и не добился. Другой бы на его месте давно оставил бесплодные попытки, но Фартан был не только любопытен, он еще и непомерно упрям.

Сев на лавку, он принялся вертеть флакон в руках, внимательно рассматривая его со всех сторон. И его старания увенчались успехом. На пробке чем-то очень острым и очень тонким была нацарапана надпись. Буквы показались юноше знакомыми, и он медленно, с большим трудом прочитал фразу, показавшуюся ему бессмысленной. И, едва он произнес последнее слово, пробка выскочила из флакона, словно кто-то вытолкнул ее изнутри. Подставив ладонь, Фартан вытряхнул несколько крупиц нежно-розового порошка. От него шел такой приятный запах, что юноша не удержался и слизнул порошок. И хотя при этом ничего не произошло, он испугался так, что чуть не выронил флакон. Быстро вернув пробку на место, Фартан положил флакон на стол и выбежал из комнаты.

Вечером вернулся Лемпситей. Смерив своего ученика долгим взглядом, старик усмехнулся, но промолчал, а юноши не осмелился рассказать ему о том, что произошло.

— Разбери травы и повесь их сушиться,— приказал маг Фартану.— Через три дня наступит полнолуние, а значит, мои пациенты снова сменят облик. К этому времени я имеюсь изготовить снадобье, которое избавит их от превращений навсегда. Они больше в этом не нуждаются. Оповести всех, чтобы во второй день полной луны они явились но мне.

Три дня старик почти не выходил из своей заветной комнаты, составляя лишь ему ведомое снадобье. Фартан тоже трудился не покладая рук, выполняя поручения учителя: толок коренья и камни, приносил воду из горного ручья, расположенного в трети дня пути от селения, подавал Лемпситею книги, на которые тот указывал, и даже отмерял точные порции разных порошков и жидкостей. Изо всех сил он пытался понять, как из всего этого может получиться чудодейственное зелье, но так и не смог, а Лемпситей хоть и не таился от ученика, но и ничего ему не пояснял.

Вечером накануне полнолуния старый маг позвал Фартаа и сказал ему:

— Ты славно потрудился. Можешь пойти прогуляться, только не уходи далеко от дома.

— А что со мной может случиться? — удивился Фартан.— Я уже настолько хорошо знаю окрестности, что без труда найду дорогу домой. Крупных хищников тут нет, а мелких я нисколько не боюсь.

— Все бывает,— загадочно улыбнулся старик.— Просто будь осторожен.

Юноша принял предостережение учителя за его очередное чудачество и, пожав плечами, смело направился к горам, захватив с собой небольшой железный ломик. Несколько шей назад, когда Фартан ходил за водой, он по пути заглянул в небольшую пещерку, где обнаружил удивительной красоты камни, которые, казалось, росли прямо из земли. Сейчас, пользуясь тем, что у него появилось немного свободного времени, он хотел отколоть хотя бы маленький кусочек и показать его магу. А вдруг эти камни редкие и потом их можно будет продать кому-нибудь за большие деньги. 

Смеркалось, но Фартан безбоязненно шел вперед, ибо, как он и сказал старику, ничего и никого не боялся, а дорогу знал настолько хорошо, что и темнота ему не была помехой. Тем более сегодня ожидалась полная луна, а она обычно светила так ярко, словно кто-то зажигал большие факелы. Быстро добравшись до пещеры, юноша присел возле входа, положив у ног ломик, и замер, любуясь прекрасным ночным светилом, выглянувшим из-за небольшой тучки и заливавшим все вокруг волшебным серебристым светом. Вдруг с Фартаном стало происходить нечто такое, что заставило его забыть и о великолепной луне, и о пещере, и о сверкающих камнях, таившихся под ее сводами.

Тело его стало съеживаться и быстро покрываться густой светло-серой шерстью с ярко-рыжими пятнами. Он попытался вскочить на ноги, но сумел только встать на четвереньки и с изумлением увидел, как его сильные руки с широкими кистями и длинными, немного узловатыми пальцами сжимаются в кулак и с невероятной скоростью превращаются в звериные лапы. Он вскрикнул, но вместо крика из его горла вырвался отрывистый тонкий лай. Превращение закончилось. Там, где несколько мгновений назад сидел Фартан, теперь крутился юлой, то повизгивая, то поскуливая, забавный и симпатичный беспородный пес с висячими лохматыми ушами и пушистым хвостом, круто загибавшимся кверху.

Неожиданно изумление и испуг в душе юноши-пса сменились всепоглощающим восторгом. Он радостно запрыгал, ловя широкими ноздрями черного блестящего носа новые, доселе неведомые ему запахи, потом повалился набок и начал кататься по земле, смешно дрыгая ногами. Затем он вскочил и со всех ног пустился бежать, не разбирая дороги, то останавливаясь, чтобы принюхаться к чьим-то следам, то снова бросаясь вперед. Вот из-за камня выглянул маленький зверек со смешной добродушной мордочкой и, увидев, что прямо на него несется собака, ринулся прочь. Игривая дворняжка, решив, что ее приглашают побегать наперегонки, рванулась за зверьком. Тот запетлял, убегая, и в конце концов скрылся среди камней.

Пса это нисколько не огорчило, потому что его чуткие ноздри вдруг уловили какие-то на редкость заманчивые запахи, и он весело побежал туда. Так, шалея от воли и новых впечатлений, носился он почти до рассвета, пока, устав, не напился воды из маленького ручейка и не повалился спать на его берегу.

Первые лучи еще нежаркого ласкового утреннего солнца пощекотали плотно закрытые веки, и Фартан гут же открыл глаза. От веселой дворняжки не осталось и следа. Но об этом он сейчас совсем не думал. Главным было то, что ночью, полностью отдавшись незнакомым прежде чувствам и ощущениям, он забежал так далеко, что окончательно заблудился и теперь понятия не имел, где находится. Наскоро умывшись холодной водой из ручья, на берегу которого проснулся, Фартан встал и огляделся по сторонам. За ночь он пробежал такое большое расстояние, что миновал перевал, и теперь далеко внизу простиралась долина, на которой крошечными точками выделялись домики небольшого селения, расположенного уже в Заморе.

Даже не пытаясь отыскать дорогу домой, Фартан начал спускаться вниз, совершенно не представляя, что ожидает ого впереди. А ожидали его несколько лет скитаний по Заморе, где он начал практиковать врачевание и даже добился вполне приличных успехов. И все бы ничего, и, может, он поселился бы этой стране, но каждый раз с приходом полнолуния ему приходилось прятаться от людей, чтобы никто не догадался, что веселая и привязчивая дворняга, время от времени прибивавшаяся к запоздалым путникам, и есть спокойный и приветливый молодой врачеватель, так ловко снимавший боль с помощью своих чудесных снадобий.

Однажды, увязавшись за торговым караваном, Фартан ушел из Заморы и попал в Туран. И тут он то лечил страждущих, то скрывался от любопытных глаз, то несся куда-то, помахивая лохматым хвостом и предлагая всем встречным свою честную собачью дружбу. Так добрался он до Шандарата.

Шумный торговый город, в котором царили суета и яркие краски многочисленных базаров, оказался на редкость подходящим местом для Фартана. Услуги врачевателей тут неплохо оплачивались, и вскоре он смог построить для себя крошечный домик на самой окраине, где селились небогатые ремесленники. Он никогда не принимал больных у себя дома, а то, что время от времени веселый и доброжелательный лекарь не показывается на людях, никого не волновало. В таком большом городе соседи плохо знали друг друга и не интересовались тем, что происходит в чужих домах.

Прошла пара лет, и однажды на базаре, где у Фартана было свое постоянное место, к нему подошла немолодая уже женщина.

— Ты врачеватель Фартан? — спросила она.

— Да,— важно кивнул лекарь, радуясь в душе, что молва о нем идет по всему городу.

— Моя госпожа занемогла,— сказала посетительница.— У нее сильный жар, а все тело болит так, словно ее били толстыми плетьми. Не согласишься ли ты пойти со мной и взглянуть на нее?

— А кто твоя госпожа? — на всякий случай поинтересовался Фартан.

— Прекрасная Амарис,— гордо ответила женщина.

— Прекрасная Амарис! — вскочил на ноги врачеватель.— Ты еще спрашиваешь, пойду ли я за тобой! Такой красоты не должны касаться недуги. Я с радостью помогу ей.

Знал бы он, что ждет его впереди, на миг бы почувствовал, как все получится, шагу бы не ступил за пожилой посетительницей. Но, увы, только избранным дано провидеть грядущее. Фартан собрал мешочки с травами и кореньями и с готовностью отправился в роскошный дом заболевшей красавицы.

Он долго ухаживал за Амарис, несколько дней и ночей не отходя от ее ложа и пытаясь вырвать несчастную женщину из объятий недуга, пока наконец на ее нежные щеки не начал возвращаться здоровый румянец. Надо ли говорить, что сердце Фартана наполнилось такой любовью к Амарис, что он с радостью остался бы в ее доме, обратившись в коврик, о который она вытирает ноги. Но судьба оказалась благосклонной или, наоборот, чересчур жестокой к молодому лекарю. Его самоотверженность, неизменная приветливость и добрый нрав тронули сердце этой по-мужски сильной и своенравной красавицы, пробудили в ней нежность и желание заботиться о Фартане. А когда он поведал ей свою историю, Амарис прониклась к нему такой жалостью, что не захотела ни на миг отпускать его от себя.

Не прошло и трех месяцев после выздоровления Амарис, как блистательный Шандарат заговорил о ее новой свадьбе. Уступая просьбам жениха, она согласилась провести обряд по бритунийским обычаям. В назначенный день Амарис облачили в белоснежную рубашку, вышитую синими и красными цветами, и ярко-алый свободный сарафан, а в роскошные волосы, заплетенные в две толстые косы и уложенные вокруг головы высокой короной, вплели множество свежих полевых цветов. В этом наряде она напоминала богиню, спустившуюся в небес, чтобы принять участие в милых девичьих играх.

Фартан, ошалевший от счастья, никого и ничего не замечал вокруг, не сводя глаз со своей ослепительной невесты. Если бы его спросили, как прошла свадьба, он не вспомнил бы ничего: ни подписания брачного договора у судьи, ни разгульного веселья гостей, ни роскошных подарков, сложенных к ногам новобрачных, ни прощания с гостями, когда они наконец-то оставили его и Амарис наедине. В его памяти остались лишь шелковистые волосы, струившиеся по белоснежным округлым плечам, высокая, упругая грудь, вздымавшаяся от прерывистого дыхания, и невыразимый восторг от слияния душ и тел.

Потом они сидели на крыльце и смотрели в бархатное темно-синее небо, на котором загорались крупные веселые звезды. Смотри,— говорила Амарис, заливаясь счастливым смехом,— они улыбаются. Им тоже хорошо вместе. Какая дивная ночь! А луна... Ты только взгляни, какая светлая луна, какая она огромная...

— Конечно, огромная,— улыбаясь, кивал головой Фартан,— ведь сегодня же полнолуние.

Вдруг он замолчал, словно молния поразила его. Амарис тоже замерла. Затем они взглянули друг на друга и в один голос произнесли:

—Полнолуние!

И тут на глазах у молодой жены ее ласковый и влюбленный муж начал превращаться в собаку. Другая женщина уже лежала бы в обмороке, но Амарис обладала железной волей и твердым характером, а нервов, похоже, у нее вообще не было. Положив легкую, изумительной красоты руку на голову пушистой дворняжки, она нежно улыбнулась:

— А ты не говорил, что обращаешься в такого чудного песика. Не печалься. Собак я люблю ничуть не меньше, чем людей, а может, еще и больше. К тому же полнолуние ведь не вечно...

Новобрачный преданно взглянул ей в глаза и изо всех сил завилял хвостом.

— Да ведь я и не простой пес,— сказал он.— Даже в этом обличье я не устану говорить о своей любви к тебе. Никто из твоих питомцев, к которым ты относишься с такой нежностью, на это не способен.