В ванной комнате он разделся и встал под горячий душ. Обжигающие струи воды помогли ему постепенно прийти в себя. Вытираясь, он посмотрел вниз и впервые задумался о том, каким удивительным творением природы было человеческое тело: мужское и женское — такие разные, но идеально сочетающиеся.

Он оделся и побрился, механически заканчивая приводить себя в порядок, вспомнил, что собирался вчера делать, но для чего — так и не смог восстановить в памяти. Казалось, будто его сознание умерло.

На дне бутылки плескалось еще немного виски. Он вылил остатки и через силу выпил. Обжигающая жидкость скользнула вниз, а его передернуло, будто от холода. В голове промелькнула мысль: «Как в первый день в новой школе».

Он зажег сигарету. И вдруг его рот наполнился горькой слюной. Мэнверинг поспешил в ванную, где его тут же вырвало раз-другой — до тех пор, пока желудок не был пуст.

Грудь нестерпимо болела. Он прополоскал рот и еще раз умылся, вернулся в спальню, откинулся в кресле и несколько минут сидел так — недвижно и с закрытыми глазами. Через какое-то время внутренняя дрожь и тошнота прошли, но он продолжал бездумно сидеть, прислушиваясь к тиканью часов. И лишь один раз его губы дернулись, когда он пробормотал в полузабытьи: «Они ничем не лучше нас».

Ровно в девять он вышел из комнаты и спустился в столовую. Он чувствовал, что не сможет полноценно позавтракать, поэтому ограничился одним тостом и выпил немного кофе, взял пачку сигарет и вернулся к себе в комнату. В десять часов он должен был встречаться с министром.

Мэнверинг еще раз проверил портфель и, поддавшись необъяснимому порыву, положил туда пару специальных автомобильных перчаток. Он вновь расположился в кресле, неотрывно глядя на груду пепла в камине, где накануне сжег книгу Гесслера. Какая-то часть его сознания отчаянно желала, чтобы стрелки часов замерли и не двигались. Без пяти десять он поднялся, взял портфель и вышел в коридор. На мгновение задержался у дверей комнаты, оглядываясь вокруг, и подумал: «Пока ничего еще не произошло. Я до сих пор жив». В городе по-прежнему находилась его квартира, куда можно было вернуться, — его офис: огромные окна, телефоны, служебный стол цвета хаки.

Он быстро шел по залитым солнцем коридорам к кабинету министра.

Комната, в которой его ждал министр, была широкая и просторная. В камине потрескивал огонь; рядом на низком столике возвышались стаканы и графин. Над камином, как положено, висел портрет фюрера. На противоположной стене — портрет Эдуарда VIII. Большие окна, обрамляя сказочные виды заснеженных бескрайних просторов, будто превращали их в удивительные картины. Далеко на горизонте, где небо сливается с землей, чернел лес.

— Доброе утро, Ричард, — начал министр. — Присаживайся, прошу тебя. Думаю, я не задержу тебя надолго.

Мэнверинг сел, положив портфель на колени.

Этим утром ему все казалось каким-то странным. Он внимательно рассматривал министра, как будто видел его впервые. У него был тот самый типаж, увидев который люди сразу считают человека истинным англичанином: тонкий, небольшой нос; высокие, четко очерченные скулы; светлые и коротко постриженные волосы придавали его внешности что-то мальчишеское; искренний открытый взгляд красивых глаз, окаймленных бахромой густых черных ресниц. Мэнверинг подумал, что министр похож на арийца не больше, чем какой-нибудь игрушечный мишка — беспощадный плюшевый медвежонок.

Министр пролистывал бумаги.

— Произошло несколько важных событий, — заговорил он. — Наиболее трудная ситуация сложилась в Глазго. Пятьдесят первая бронетанковая дивизия стоит наготове. Пока эти новости не были афишированы.

Голова Мэнверинга была неимоверно тяжелой и гудела, словно пустой котел, отчего каждое произнесенное слово отдавалось гулким эхом и причиняло нестерпимую боль.

— Где мисс Хантер? — спросил он.

Министр молчал. Бесцветные глаза пристально изучали собеседника. Наконец он продолжил говорить:

— Боюсь, мне придется просить тебя сократить время твоего пребывания здесь. В Лондоне состоится важная встреча. Я улетаю завтра, возможно, послезавтра. И конечно, хотел бы, чтобы ты меня сопровождал.

— Где мисс Хантер?

Министр положил руки на гладкую поверхность стола и начал их пристально изучать.

— Ричард, — наконец вновь заговорил он, — существуют особые аспекты становления и развития Двух Империй, которые нигде не упоминаются, но и не обсуждаются. Ты, как никто другой, должен об этом знать. Я на многое закрывал глаза в отношении тебя, но всему существует предел.

«Он редко трудился, чем гневил Цереру, что доставляло бедным трудолюбивым людям радость…»

Мэнверинг откинул верхнюю часть портфеля и поднялся со стула. Он передвинул рычажок вперед, снимая пистолет с предохранителя, и нацелил оружие на министра.

В комнате повисла гнетущая тишина. В камине потрескивал огонь, отбрасывая искры. Министр улыбнулся:

— Какое интересное оружие, Ричард! Откуда оно у тебя?

Мэнверинг молчал.

Министр медленно положил руки на подлокотники кресла и слегка откинулся назад.

— Конечно, это военно-морская модель, — продолжил он. — И она довольно старая. На ней, случайно, нет Эрфуртской печати? Тогда ее ценность возросла бы в несколько раз. — И он снова улыбнулся. — Если ствол пистолета в хорошем состоянии, — сказал министр, — я куплю его. Для своей коллекции.

Рука Мэнверинга начала непроизвольно трястись, но он перехватил запястье левой рукой, пытаясь унять дрожь.

Министр тяжело вздохнул:

— Ричард, ты можешь быть настойчивым и решительным. Это очень хорошие качества. Но самое главное — не переборщить! — Он покачал головой. — Неужели ты думал, что я не узнаю о твоем намерении прийти и убить меня? Мой дорогой друг, ты через многое прошел. Ты устал! Поверь мне, я прекрасно понимаю, что тебе пришлось испытать и как ты себя сейчас чувствуешь.

— Вы убили ее, — произнес Мэнверинг.

Министр раскинул руки в стороны:

— Чем? Пистолетом? Или ножом? Неужели я действительно похож на человека, способного так поступить?

От этих слов стало нестерпимо тяжело в груди, тело пронзила леденящая боль. Но их необходимо было сказать.

Брови министра удивленно взметнулись вверх, и он разразился неудержимым смехом. Насмеявшись, он произнес:

— Наконец-то я все понял, но не могу в это поверить. Итак, ты запугивал нашего бедного главного охотника, который, конечно, не заслужил такого к себе отношения. И серьезно рассердил капитана, что очень недальновидно с твоей стороны. И все из-за какой-то фантазии, которую ты вбил себе в голову. Ричард, неужели ты действительно веришь в это? Может, ты веришь и в Штруввельпетера? — Он наклонился немного вперед и продолжил: — Прошла Охота. И был убит… олень. У нас была прекрасная возможность поохотиться. Что касается твоей маленькой Охотницы… Ричард, ее больше нет. И никогда не было! Она всего лишь плод твоего воображения. Лучше о ней забыть.

— Мы любили друг друга, — ответил Мэнверинг.

Министр покачал головой:

— Ричард, ты начинаешь меня утомлять своими разговорами. Мы оба — взрослые люди и прекрасно знаем цену этим словам. Любовь… подобна соломе, вспыхнувшей на ветру; она словно пламя свечи, трепещущее в ненастную ночь. Все эти слова бессмысленны. Просто смешны. — Он соединил руки в замок, потирая ладони, и продолжил: — Когда все закончится, мне бы хотелось, чтобы ты уехал. На месяц, может, на шесть недель. На новом автомобиле. Когда ты вернешься, тогда и посмотрим. Ты можешь позволить себе купить любую спутницу, если тебе так необходима женская компания. Любое сокровище. Я никогда не задумывался, что ты так далек от нас. Тебе следует больше рассказывать о себе. Ричард, я все понимаю. Но все не настолько ужасно, как кажется.

Мэнверинг не отрываясь смотрел на него.

— Давай сделаем вот что, — продолжил министр. — Мы предоставим тебе очень хорошую квартиру, и твоя избранница всегда будет рядом с тобой. А если вдруг ты от нее устанешь, сможешь купить себе другую. Зачастую они плохо выполняют свою работу, но цена вполне доступна. А сейчас присаживайся, успокойся и убери свой пистолет. Ты так глупо выглядишь, стоя там, нахмурившись и бросая на меня сердитые взгляды.

В тот момент Мэнверингу показалось, что вся его жизнь и опыт непомерным грузом обрушились ему на плечи. Он медленно опустил пистолет. «В конце концов, — подумал он, — они оказались не правы. Они выбрали не того человека». А вслух произнес:

— Полагаю, сейчас у меня только один выход — застрелиться?

— Нет-нет, — возразил министр. — Ты так ничего и не понял. — Он усмехнулся. — Ричард, капитан мог бы арестовать тебя вчера вечером. Но я не позволил ему так поступить. Все это только между нами. Я даю слово!

Мэнверинг почувствовал, как силы покидают его. Сгорбившись, он сидел на стуле, едва удерживая в руке пистолет, ставший внезапно невероятно тяжелым.

— Ричард, почему ты так мрачен? — продолжил министр. — Ведь это невероятно! Ты нашел в себе силы и мужество прийти сюда! Я восхищен! — Он понизил голос и добавил: — Неужели ты не хочешь узнать, почему я позволил тебе войти в мой кабинет с такой опасной игрушкой в руках? Тебе даже неинтересно?

Мэнверинг молчал.

— Оглянись вокруг, Ричард. Посмотри, что происходит в мире. Мне нужны люди, готовые служить мне. Нужны сейчас более, чем когда-либо. Настоящие мужчины, которые не боятся умереть. Дайте мне дюжину таких людей… остальное ты знаешь. Я смог бы править миром. Но сначала я должен получить власть над ними. Над моими людьми. Теперь ты видишь? Ты понимаешь меня?

Мэнверинг подумал: «Он вновь хочет контролировать меня. Но он всегда держал меня под контролем. Моя жизнь полностью принадлежит ему».

Казалось, что кабинет начал вращаться перед глазами.

Министр продолжил говорить, голос его звучал спокойно и ровно:

— Что касается этого забавного небольшого заговора, так называемого Фронта Свободы… Даже в этом деле ты показал себя с лучшей стороны. Тебе было очень трудно, я знаю, потому что наблюдал за тобой. Поверь, мое сердце переполняли сочувствие и симпатия к тебе. Я видел, как ты сжег книгу. Сам, по доброй воле. Я восхищен!

Мэнверинг вскинул голову, устремляя на него взгляд, полный холодной ярости.

Министр покачал головой и добавил:

— Настоящее записывающее устройство оказалось лучше любого скрытого. Ты слишком быстро успокоился, обнаружив спрятанный в стене диктофон. Ведь в комнате был еще и телевизор. Мне очень жаль, что пришлось пойти на такое. Я приношу свои искренние извинения. Но это было необходимо.

В голове у Мэнверинга тихо зазвучали слова протяжной рождественской песни.

Министр вновь вздохнул и продолжил:

— Я все еще не убедил тебя, Ричард? У меня есть кое-что, и я думаю, ты должен это увидеть. Могу ли я открыть ящик стола?

Мэнверинг молчал. Министр медленно выдвинул один из ящиков своего стола и что-то из него достал. Мгновением позже на гладкую поверхность стола легла телеграмма.

— «Адресат: мисс Д. Дж. Хантер», — прочитал министр. — Сообщение состоит из одного слова: «АКТИВИРОВАТЬ».

По силе и звучности пение достигло своего апогея.

— И вот это, — добавил министр, поднимая со стола медальон на тонкой золотой цепочке. На небольшом круглом диске витиевато переплетались символы Фронта Свободы. «Всего лишь несдержанность в проявлении чувств или желание умереть. В любом случае опасная и самая нежелательная особенность характера».

Он швырнул медальон на стол и произнес:

— Она находилась здесь, несомненно, под наблюдением. В течение нескольких лет мы не упускали ее из виду и знали о ней все. Для них ты был «кротом». Понимаешь всю нелепость сложившейся ситуации? Они действительно думали, что ты настолько ревнив, что решишься на убийство своего министра. Вот о чем они писали в своей маленькой глупой книжонке, говоря об искусной хитрости и коварстве. Ричард, если бы я захотел, у меня могло быть пятьдесят белокурых красавиц. Даже сотня. Неужели мне так нужна была бы именно твоя спутница? — Он закрыл ящик стола и поднялся с кресла. — А теперь отдай мне оружие. Тебе оно больше не понадобится.

Министр протянул руку вперед, как вдруг словно невидимая сила отбросила его назад. Очки упали и разбились, покрыв поверхность стола каскадом мелких стеклянных брызг. Графин раскололся, а его содержимое темным пятном растеклось по гладкой деревянной столешнице.

В воздухе застыло неясное голубоватое облачко. Мэнверинг подошел к столу и посмотрел вниз. Его взгляд выхватил темные пятна крови на ставшем бесформенном теле министра; глаза «плюшевого медвежонка» по-прежнему были открыты и устремлены на него. Хриплое дыхание вырвалось из груди, сотрясая тело в последний раз, и сердце министра остановилось. Последней мыслью, мелькнувшей в затуманенном болью сознании, стало: «Я так и не выслушал отчет».

Дверь в кабинет распахнулась. Мэнверинг обернулся и увидел застывшего на пороге секретаря, который мгновенно скрылся, едва взглянув на устрашающего вида мужчину. Дверь с грохотом закрылась.

Подхватив одной рукой портфель, Мэнверинг стремительно покинул бывший кабинет министра. В коридоре послышался звук удаляющихся шагов. Он осторожно приоткрыл дверь и выглянул. На первом этаже огромного дома раздавались неясные крики.

Мэнверинг аккуратно переступил через красный шнур, преграждающий ему путь, и устремился к лестнице, находившейся в противоположной от основной части дома стороне. Миновав два лестничных пролета, он в замешательстве остановился перед возвышающейся массивной решетчатой дверью. Снизу раздался грохот. Мэнверинг оглянулся. Кто-то закрыл аварийные выходы; теперь покинуть дом незамеченным стало просто невозможно.

На стене около двери была прикреплена металлическая лестница. Задыхаясь, он взобрался по ней на самый верх. Сделанный в потолке запасной люк оказался заперт на висячий замок. Из последних сил цепляясь за лестницу и при этом стараясь удержать портфель, он вскинул над головой руку, в которой до сих пор сжимал пистолет.

Поток дневного света устремился через расколотую деревянную крышку люка. Мэнверинг навалился всем телом, пытаясь откинуть ее. Наконец петли заскрипели и люк с грохотом открылся. Мэнверинг поднялся на несколько ступенек, просовывая голову и плечи в образовавшееся отверстие в потолке. Резкий порыв ветра бросил ему в лицо пригоршню крупных белых хлопьев снега.

Его рубашка насквозь пропиталась потом и липла к спине. Он лег лицом вниз, все его тело сотрясала крупная дрожь. «Это не было случайностью, — подумал он. — Все, что произошло, было тщательно спланировано». Он недооценил их. Они поняли, что он находится в глубоком отчаянии.

Мэнверинг поднялся на ноги и оглянулся. Он был на крыше замка Уилтон. Рядом возвышались огромные дымоходные трубы. Неподалеку виднелась решетчатая радиомачта; ветер гудел, скользя между металлическими трубками и натяжными проводами. Справа от него вилась балюстрада, венчавшая фасад дома. За ней находилась забитая снегом сточная канава.

Он осторожно начал пробираться по наклонной поверхности крыши, посыпанной щебнем, временами вставая на колени. Снизу доносились яростные крики. В какой-то момент ему пришлось растянуться во весь рост и сокращать оставшееся расстояние, перекатываясь по крыше. В воздухе раздался стрекот автоматной очереди. Он двигался вперед, не забывая тащить за собой портфель. Впереди на фоне ясного неба черным столпом возвышалась одна из угловых башен. Он подполз туда и присел, скрываясь от пронизывающего ветра. Открыл портфель, достал и надел перчатки. Крепко сжимая рукоять пистолета, перезарядил его, а рядом положил запасную обойму и коробку с патронами.

Вновь послышались крики. Он вглядывался вниз, скрытый резными балясинами. Бегущие фигурки людей стремительно рассеивались по поляне. Вжавшись в ограждение, он остановил взгляд на самой ближайшей. Волнение отступило. Пули просвистели в воздухе; каменная крошка посыпалась вниз, подхваченная порывом ветра. Раздался чей-то голос: «Осторожнее, не подвергай себя напрасному риску». Другой ответил: «Скоро прилетит вертолет».

Он оглянулся назад, пристально всматриваясь в желто-серый горизонт. Он совершенно забыл про вертолет!

Резкие порывы ветра швыряли снег прямо ему в лицо. Он вздрогнул и съежился от страха. Ему показалось, что ветер донес слабый шум гудящего мотора.

С того места, где он спрятался, ему были прекрасно видны деревья в парке, за ними стена и пропускные посты. А дальше раскинулись поля, окаймленные на горизонте чернеющей полосой леса.

И вновь послышался гул мотора, на этот раз громче прежнего. Он сощурил глаза и смог различить едва заметное темное пятно, скользящее над кромкой деревьев. Мэнверинг покачал головой.

— Мы совершили ошибку, — произнес он. — Все мы совершили непростительную ошибку.

Он еще крепче сжал в руках люгер и замер в ожидании.


перевод П. Скорняковой


Ким Стэнли Робинсон

«ЛАКИ СТРАЙК»

Война рождает странные развлечения. В июле 1945 года капитан Фрэнк Дженьюэри, проходивший службу на острове Тиниан в северной части Тихого океана, начал ежедневно подниматься на вершину горы Лассо и собирать там пирамидки из гальки — по одному камню на каждый взлет Б-29 и по одной пирамиде на боевую операцию. Это было бессмысленное занятие, но таковым является даже покер. Парни из 509-й авиационной группы играли в покер до умопомрачения. Они сидели в тени пальм вокруг перевернутых ящиков, потея в нижнем белье, ругаясь и ставя на кон деньги и сигареты, сменяя друг друга в игре, пока карты не становились настолько мятыми и мягкими, что их можно было использовать вместо туалетной бумаги. Дженьюэри уже тошнило от этой рутины. После того как он несколько раз поднялся на вершину горы, за ним начали волочиться некоторые парни из его экипажа. Когда к их группе присоединился пилот Джим Фитч, прогулки на Лассо стали считаться официальным хобби, таким же как запуск сигнальных ракет на территории базы или охота на рыбацкие японские сейнеры. Капитан Дженьюэри никак не комментировал подобное развитие событий. Тем более что его экипаж обычно группировался вокруг пилота. Вот и сейчас Фитч передал по кругу свою помятую флягу.

— Эй, Дженьюэри, — позвал он, — не хочешь сделать глоток?

Фрэнк подошел и взял флягу. Увидев камень в его руке, Фитч засмеялся:

— Практикуешься в бомбометании, профессор?

— Да, — мрачно ответил Дженьюэри.

Для Фитча любой человек, читавший что-то помимо анекдотов, был «умником» или «профессором». Изнывавший от жажды Фрэнк хлебнул немного рома и передал флягу лейтенанту Мэтьюсу — их штурману.

— Вот почему он лучший, — пошутил Мэтьюс. — Всегда тренируется.

Фитч захохотал:

— Это я делаю его лучшим. Верно, профессор?

Дженьюэри нахмурился. Пилот был рослым молодым мужчиной крепкого телосложения. Свинячьи глазки как у головорезов из комиксов. Остальной экипаж состоял из таких же двадцатипятилетних парней, как и Фитч, поэтому им нравился командно-наглый стиль капитана. Тридцатисемилетний Фрэнк не вписывался в их компанию. Пожав плечами, он направился обратно к пирамиде камней. С горы Лассо открывался вид на весь остров, начиная от гавани с ее грунтовой Уолл-стрит и кончая северным аэродромом в районе Гарлема. В последние дни Дженьюэри наблюдал за сотнями Б-29, с ревом взлетавших с четырех параллельных полос северного поля. Их целью была Япония. Последний квартет с жужжанием пронесся над островом, и Фрэнк добавил к куче еще четыре камня, заполняя выемки на пирамиде. Один из булыжников идеально вошел в небольшую щель.

— А вот и наши герои! — произнес Мэтьюс. — Их уже тащат на буксире.

Взглянув на рулежную дорожку, Дженьюэри увидел самолет 509-й группы. Сегодня, 1 августа, намечалось кое-что поинтереснее обычного парада «летающих крепостей». Ходили слухи, что генерал Ле Мэй хотел забрать у них секретную миссию. Но полковник Тиббетс отправился в штаб и поцапался с Ле Мэем, после чего тот оставил миссию в его руках, хотя и выдвинул особое условие: один из генеральских парней должен был провести проверочный полет с ведущим экипажем 509-й группы. Он хотел убедиться, что ребята Тиббетса годятся для решающего удара по Японии. Человек Ле Мэя уже прибыл на базу. Сейчас он вместе с Тиббетсом находился в самолете. Решив посмотреть на их взлет, Фрэнк присоединился к своим товарищам.

— Почему их борт не имеет названия? — спросил Хэддок.

— Льюис боится давать ему имя, — ответил Фитч. — Все вопросы там решает полковник, а не он. И бедняга знает это.

Остальные засмеялись. Будучи любимчиками Тиббетса, парни Льюиса не пользовались большой популярностью в авиагруппе.

— И что, по-твоему, полковник сделает с человеком Ле Мэя? — спросил Мэтьюс.

При этих словах все снова засмеялись.

— Могу поспорить, что при взлете он вырубит один мотор, — ответил Фитч.

Пилот указал рукой на остовы разбившихся Б-29, отмечавшие границы каждой полосы.

— Затем Тиббетс скажет, что полет нельзя продолжать, и пойдет на посадку.

— Действительно! — согласился Мэтьюс. — Какой полет на трех моторах!

— Размечтались, — тихо прошептал Дженьюэри.

— А мне новые «райты» вообще не нравятся, — серьезным тоном произнес Хэддок. — Их выпускают с конвейеров без всякой проверки, и они ломаются уже при стартовых нагрузках.

— Для старого быка это не важно, — сказал Мэтьюс.

Затем парни начали говорить о летных навыках Тиббетса. Они считали полковника лучшим пилотом на острове. Однако Дженьюэри относился к нему еще хуже, чем к Фитчу. Виной тому был случай, приключившийся с ним в начале его назначения в 509-ю авиагруппу. Ему сказали, что он зачислен в секретное подразделение, задачи которого могли повлиять на ход всей войны. Затем Фрэнку дали отпуск. В Виксбурге двое летчиков, только что вернувшихся из Англии, угостили его виски, а так как Дженьюэри несколько месяцев базировался близ Лондона, у них завязался долгий разговор, и они незаметно накачались допьяна. Эти двое расспрашивали его о новом назначении, но Фрэнк, пропуская такие вопросы, постоянно возвращался к блицу на Германию. Он рассказывал им об одной симпатичной английской медсестре, квартиру которой разбомбили немцы. Вся ее семья погибла… Но они хотели знать, куда его направят после отпуска. Он ответил, что приписан к особому авиаотряду, на который возложена секретная миссия. И тогда «летчики», вытащив бляхи, представились офицерами армейской разведки. Они предупредили, что, если он еще раз разболтает военную тайну, его отошлют на Аляску. Какой грязный трюк! Вернувшись в Вендовер, Фрэнк сказал эти слова в лицо полковнику. Тиббетс покраснел и принялся угрожать ему трибуналом. Дженьюэри презирал его за подлую подставу. В тот год во время тренировочных полетов он заслужил себе славу лучшего бомбардира — и только для того, чтобы показать старому козлу, как тот был не прав. Каждый раз, когда их взгляды встречались, полковник отводил глаза. Но он никогда не хвалил Дженьюэри за точное бомбометание. Воспоминание об этой несправедливости заставило Фрэнка метнуть камень в муравья, который полз по тропинке.

— За что ты его так? — с усмешкой спросил Фитч.

Дженьюэри указал рукой:

— Они уже взлетают.

Самолет Тиббетса отбуксировали на полосу «Бейкер». Фитч снова пустил фляжку по кругу. Тропическое солнце палило их своими лучами. Океан вокруг острова казался белым маревом. Дженьюэри поднес ладонь к козырьку бейсбольной кепки.

Четыре двигателя заработали на всю мощь. Блестящая «летающая крепость» тронулась с места и быстро помчалась по «Бейкер». На отметке в три четверти полосы у нее вдруг заклинило крайний правый винт.

— Вот! — крикнул Фитч. — Я же говорил! Он сделал это!

Самолет взлетел и, задрав нос, накренился вправо. Затем под веселые крики четырех парней, стоявших рядом с Дженьюэри, он вышел на заданный курс. Фрэнк с тревогой показал на него:

— Смотрите! Третий двигатель тоже заглох.

Внутренний правый пропеллер перестал вращаться. Самолет поднимался только на левом крыле, в то время как два правых винта оставались совершенно бесполезными.

— Святой дымок! — закричал Хэддок. — Ну разве наш полковник не чудо?

Они радостно улюлюкали, прославляя силу самолета и смелую дерзость Тиббетса.

— Клянусь Богом, человек Ле Мэя запомнит этот полет навсегда! — со смехом прокричал пилот Фитч. — Вы только посмотрите! Он делает вираж!

Очевидно, Тиббетсу было мало отключения двух двигателей. Он накренил самолет вправо, пока тот не встал на «мертвое» крыло. Б-29 повернул назад к Тиниану. Еще через секунду задымил его внутренний левый двигатель.

Война выпустила на волю буйные фантазии Фрэнка. Три года он держал их в запертой клетке, не позволяя тревожить его мозг. Ему угрожали сотни опасностей: осколки бомб, разрывы снарядов, печальная участь многих фронтовых товарищей. Но он отказывался от игр воображения. Война пыталась подточить его контроль. Он видел развалины дома той английской медсестры. А полеты над Руром? Бомбардировщик, летевший прямо под ним, разорвало на куски огнем зенитной артиллерии. Затем был год учебы в Юте. Жесткий запрет на фантазии утратил силу. Вот почему, когда он увидел задымившийся двигатель, его сердце ударилось о грудную кость и он оказался рядом с Фереби, бомбардиром ведущего экипажа. Он мог видеть, что творилось за креслами пилотов…

— У них остался только один мотор? — не веря глазам, вскричал Фитч.

— Это все по-настоящему, — хрипло произнес Дженьюэри.

Вопреки своим запретам, он видел панику в кабине пилотов — неистовую спешку в попытках запустить два правых двигателя. Самолет быстро терял высоту. Тиббетс выровнял его и повел обратно к острову. Два правых винта завращались. Их обороты дошли до стадии полупрозрачного сияния. Фрэнк затаил дыхание. Им нужно было приподняться. Тогда полковник дотянул бы до острова. Судя по всему, он направлялся к укороченной полосе на его южной половине.

К сожалению, Тиниан имел высокие прибрежные скалы, а самолет был слишком тяжелым. Б-29 с ревом устремился в джунгли за полосой песка, где 42-я улица встречалась с Ист-Ривер. «Летающая крепость» взорвалась в облаке огня. К тому времени, когда звук достиг горы Лассо, они уже знали, что уцелевших не будет. Черный дым поднимался в белое небо. В оглушительной тишине на вершине горы они слышали только жужжание насекомых.

Воздух вышел из легких Дженьюэри. Он все еще находился там, рядом с Фереби. Его мозг разрывали крики отчаяния. Он видел промельк зелени за стеклами. Боль от удара пронзила нервы шоком, словно сверло неловкого дантиста.

— Господи! — повторял Фитч. — Господи! Господи!

Мэтьюс присел на корточки. Фрэнк поднял флягу и бросил ее в Фитча:

— Пе-пе-перестань!

Дженьюэри не заикался с шестнадцати лет.

Они стремглав побежали с холма. На Бродвее с ними поравнялся джип. Его немного занесло при остановке. За рулем сидел полковник Скоулз, заместитель старого Тиббетса.

— Что случилось? — спросил его Фитч.

— Чертовы «райты», — ответил Скоулз, пока вокруг него собиралась толпа.

Похоже, один из двигателей отказал в неподходящий момент. Возможно, какой-нибудь сварщик в Штатах поработал с металлом на секунду меньше, чем того требовалось. Или произошло нечто столь же незначительное и тривиальное, повлиявшее на весь ход событий.

Оставив джип на пересечении 42-й и Бродвея, они побежали по узкой тропе, ведущей к песчаному берегу. В джунглях выгорел большой круг деревьев. Там уже работали пожарные машины. Скоулз, с мрачным лицом, остановился рядом с Дженьюэри.

— Это был ведущий экипаж, — сказал он.

— Я знаю, — тихо ответил Фрэнк.

Хотя его фантазии уже улеглись и превратились в пепел, он все еще пребывал в состоянии шока. Однажды в детстве Дженьюэри, привязав к рукам и поясу простыню, спрыгнул с крыши и упал прямо на грудь. Сейчас он чувствовал себя примерно так же. Он не знал, что вызвало это «падение», но верил, что действительно ударился о твердую поверхность.

Скоулз покачал головой. Прошло полчаса, и огонь почти потушили. Четверо товарищей Фрэнка болтали с бойцами из строительной роты.

— Он собирался назвать самолет в честь своей матери, — ни к кому не обращаясь, произнес полковник. — Мы говорили с Тиббетсом сегодня утром, и он сам сообщил мне об этом. Он хотел назвать его «Энола Гэй».



По вечерам джунгли начинали дышать. Их горячее влажное дыхание омывало лагерь 509-й авиационной группы. Тоскуя о порывах настоящего ветра, Дженьюэри стоял у дверей барака, собранного из листов гофрированного железа. В этот день на базе не играли в покер. Все разговаривали приглушенным шепотом и с торжественно-мрачными лицами. Несколько парней собирали в ящики вещи погибших товарищей. Остальные готовились ко сну. Потеряв надежду на бриз, Фрэнк вернулся в барак. Он забрался на верхнюю койку и уставился в потолок. Его взгляд лениво блуждал по гофрированной арке. Из-за стены доносилась песня сверчка. Внизу шла оживленная беседа. Он прислушался к печальным и немного виноватым голосам. Инициатором собрания, естественно, был Фитч.

— Дженьюэри — лучший из оставшихся бомбардиров, — говорил он друзьям. — А я ничем не хуже покойного Льюиса.

— Но Свини тоже хорош, — возразил ему Мэтьюс. — И он в экипаже у Скоулза.

Они гадали, кому теперь поручат нанесение удара. Фрэнк нахмурился. Не прошло и двенадцати часов после гибели Тиббетса и его ребят, а парни уже ссорились по поводу их замены. Дженьюэри надел рубашку и спрыгнул с верхней койки.

— Эй, профессор, ты куда собрался? — спросил Фитч.

— На свежий воздух.

Время близилось к полуночи, но было по-прежнему душно. Сверчки умолкали при его приближении и снова начинали стрекотать, когда он удалялся на пару шагов. Фрэнк закурил. Мимо прошел патруль морпехов. В темноте казалось, что в воздухе проплыли две нарукавные повязки. Стараясь отделаться от накатившей злости, Дженьюэри выдохнул клуб дыма. Почему он сердился на своих товарищей? «Они хорошие парни, — убеждал себя Фрэнк. — Их умы сформировались во время войны — самой войной и для военных целей. Их научили не скорбеть о мертвых долго. Если брать на сердце такой груз, оно не выдержит и сломается. Я не должен сердиться на них. И потом, Тиббетс сам создал такое отношение к себе. Фактически он заслужил его на сто процентов. Ради миссии полковник пошел бы на все, даже на полное забвение своей фамилии. Ему так хотелось сбросить на япошек эту штуку, что он полностью отгородился от мира — от людей, жены, семьи и прочих забот».

Почему недостаток чувств товарищей вдруг опечалил Дженьюэри? Желание парней произвести бомбометание, к которому их готовили почти целый год, было вполне объяснимо. Любой человек, воспитанный такими фанатиками, как Тиббетс, привык бы выполнять приказы и не думать о последствиях. Но Дженьюэри не желал превращаться в послушную марионетку. Он никогда бы не позволил людям вроде Тиббетса формировать его ум. Да и «штука» была необычной. Наверное, какая-то химическая бомба. Вопреки Женевской конвенции. Он загасил сигарету и бросил окурок через забор. Тропическая ночь дышала ему в лицо. У Фрэнка заболела голова.

Он месяцами успокаивал себя, что бомбу сбросит кто-нибудь другой. Различия во взглядах с Тиббетсом (а Дженьюэри остро осознавал их конфликт) казались непреодолимыми. Тиббетс понимал, что точность бомбометания, показанная Фрэнком в полетах над Солтоном, являлась лишь способом выразить презрение. Записи о метких попаданиях заставляли его держать Дженьюэри в одном из четырех запасных экипажей. Но, учитывая подобострастную суету, которая окружала секретную миссию, Фрэнк чувствовал, что в списке претендентов он располагался в самом низу. И верил, что его оставят в покое. Теперь он сомневался в этом. Тиббетс погиб. Дженьюэри прикурил еще одну сигарету и заметил, как сильно дрожала его рука.

Вкус «Кэмел» показался тошнотворно-горьким. Он бросил окурок через ограду, едва не попав в возвращавшиеся «нарукавные повязки». Фрэнк тут же пожалел о никчемной трате сигарет. Он вернулся в барак и, прежде чем направиться к койке, вытащил из тумбочки книгу в мягком переплете.

— Эй, профессор, что читаешь? — с усмешкой спросил Фитч.

Дженьюэри показал ему обложку. Это были «Сказки зимы» Исак Динесен[50] — небольшое издание военного времени. Фитч искоса взглянул на книгу:

— Что-то пикантное?

— А ты как думал! — ответил Фрэнк. — У этого парня секс на каждой странице.

Он вскарабкался на верхнюю койку и открыл книгу. Рассказы были странными и трудными для восприятия. Голоса внизу выбивали его из канвы сюжета. Он сосредоточил внимание на тексте. В детстве Фрэнк жил на ферме в Арканзасе. Он читал все, что попадало ему в руки. Субботними вечерами они с отцом устраивали состязания и бежали по гаревой дорожке к почтовому ящику (его отец тоже был завзятым читателем). Фрэнк всегда оставался победителем. Схватив «Сатэдей ивнинг пост», он запирался в своей комнате, где наслаждался каждым словом. Он знал, что всю следующую неделю ему нечего будет читать. Но Дженьюэри ничего не мог с собой поделать. Да и теперь, став взрослым человеком, он по-прежнему оставался любителем книг и буквально погружался в их истории, втиснутые между тонкими обложками. Обычно так и было, но не в этот вечер.

На следующий день капеллан провел поминальную службу, а сразу после мессы в их барак заглянул полковник Скоулз.

— В одиннадцать часов состоится совещание, — объявил он. — Прошу не опаздывать!

Его лицо было серым от измождения. Взглянув на Фитча красными глазами, он поманил его изогнутым пальцем:

— Фитч, Дженьюэри и Мэтьюс — за мной.

Фрэнк быстро всунул ноги в ботинки. Парни из других экипажей сидели на койках и молча наблюдали за ними. Остановившись у двери, Дженьюэри пропустил вперед Фитча и Мэтьюса.

— Я почти всю ночь провел на рации, — сообщил Скоулз. — Консультировался с генералом Jle Мэем. — Он посмотрел в глаза каждому из трех офицеров. — Мы решили, что вы будете ведущим экипажем. Теми парнями, которые нанесут решающий удар.

Фитч кивнул, словно давно предвидел это.

— Надеюсь, вы справитесь? — спросил Скоулз.

— Конечно, — подтвердил пилот.

Взглянув на него, Фрэнк понял, почему они выбрали Фитча для замены Тиббетса: он походил на быка и обладал такой же безжалостностью. Молодой и сильный бычара.

— Так точно, сэр, — добавил Мэтьюс.

Скоулз повернулся к Дженьюэри.

— Я уверен в этом, — недолго думая, сказал Фрэнк. — Мы справимся!

Его сердце колотилось в груди. Фитч и Мэтьюс напоминали мрачных сов, поэтому он решил не привлекать к себе внимание. Наверное, он выглядел несколько странно, но такая новость застигла бы врасплох любого человека. На всякий случай Дженьюэри кивнул.

— Хорошо, — произнес Скоулз. — Вторым пилотом с вами полетит Макдональд.

Фитч нахмурился.

— Сейчас я должен встретиться с британскими офицерами, — продолжил полковник. — Ле Мэй решил не посылать их на задание. Увидимся на совещании.

— Да, сэр.

Как только Скоулз завернул за угол барака, Фитч вскинул вверх сжатый кулак.

— Иоу! — прокричал Мэтьюс.

Они с Фитчем пожали друг другу руки.

— Мы добились этого!

Мэтьюс подскочил к Фрэнку и шутливо выкрутил ему запястье. На его лице сияла глупая улыбка.

— Бомба наша!

— Кто-то сбросил бы ее и без нас, — ответил Дженьюэри.

— Фрэнк, дружище, — упрекнул его Мэтьюс, — изобрази хоть какую-то радость. Ты всегда такой бесстрастный, что смотреть противно.

— Профессор Каменное Лицо, — сказал Фитч, одарив Дженьюэри презрительной усмешкой. — Ладно, парни, идем получать инструкции.

Зал совещаний размещался в самом большом ангаре на территории базы. Здание со всех сторон охраняли морпехи с карабинами в руках. Увидев такое необычное зрелище, Мэтьюс тихо присвистнул:

— Вот это да, черт меня побери!

Внутри было накурено. На стенах висели карты Японии. Перед рядами скамеек стояли две школьных доски, накрытые белыми простынями. Капитан Шепард — флотский офицер, работавший в команде ученых, — беседовал о чем-то со своим помощником, лейтенантом Стоуном. Тот, склонившись над проектором, устанавливал катушку с фильмом. На передней скамье у самой стены сидел доктор Нельсон, групповой психиатр. Тиббетс привлек доктора к работе недавно. То была еще одна из его великих идей, как и те шпионы в баре. Вопросы, которые Нельсон задавал парням, казались Дженьюэри глупыми. Он даже не понимал, что Истерли был жутким обманщиком, хотя это знали все, кто с ним летал или играл в покер. Дженьюэри сел на скамью рядом со своими товарищами.

В зал вошли двое британцев. Судя по их поджатым губам, они были взбешены разговором со Скоулзом. Парни молча сели на лавку за спиной Фрэнка. Затем в ангар ввалились экипажи Свини и Истерли. За ними потянулся остальной народ, и вскоре все ряды заполнились. Фитч и его команда вытащили «Лаки Страйк». Они предпочитали только эту марку, даже самолет назвали в ее честь, однако Дженьюэри оставался верным своему «верблюду».[51]

В сопровождении нескольких незнакомцев в зал вошел Скоулз и сразу направился к трибуне. Болтовня затихла, и столбики дыма над головами людей неподвижно замерли в воздухе. Полковник кивнул. Двое офицеров разведки убрали простыни со школьных досок, открыв фотографии воздушной рекогносцировки.

— Итак, господа, — сказал Скоулз, — перед вами наши цели.

Кто-то прочистил горло.

— Назову их в приоритетном порядке: Хиросима, Кокура и Нагасаки. На первом этапе операции туда вылетят три разведчика погоды: «Стрит Флеш» — к Хиросиме, «Странный груз» — к Кокуре и «Фул Хаус» — к Нагасаки. «Великий танцор» и «Номер 91» отвечают за снимки после выполнения миссии. С бомбой полетит «Лаки Страйк».

Раздался шорох и тихий кашель. Люди поворачивались, чтобы взглянуть на Дженьюэри и его товарищей. Те сидели гордо, выпрямив спины. Свини изогнулся, чтобы пожать руку Фитча. Кто-то приглушенно рассмеялся. На губах Фитча застыла усмешка.

— Прошу внимания, — продолжил Скоулз. — Две недели назад новое оружие, которое мы собираемся использовать, было успешно испытано в Штатах. Теперь нам поручено сбросить эту бомбу на врага. — Он помолчал, дав словам погрузиться в умы подчиненных. — Сейчас капитан Шепард даст вам более подробную информацию.

Шепард, смакуя свой выход, медленно направился к доске. Его лоб блестел от пота. Дженьюэри понял, что причиной тому были нервозность и возбуждение. «Интересно, — подумал он, — как на это отреагирует психиатр?»

— Я сразу перейду к главному, — сказал капитан. — Бомба, которую вам предстоит сбросить, — нечто новое в истории войн. По нашим расчетам, она имеет зону поражения диаметром четыре мили.

В зале воцарилась тишина. Дженьюэри заметил, что ему видна большая часть его носа, бровей и щек. Казалось, что центр его внимания переместился в тело, как лиса в нору. Игнорируя это чувство, он не сводил глаз с Шепарда. Тот снова набросил на доску простыню и попросил кого-то выключить свет.

— Эти кинокадры иллюстрируют единственный эксперимент, который мы успели провести, — продолжил капитан.

Фильм начался, но пленка застряла. Ее запустили снова. Дрожащий конус подсвеченного сигаретного дыма растянулся на всю длину помещения. На простыне, заменявшей экран, появился серый ландшафт — много неба, гладкая поверхность пустыни и округлые холмы вдалеке. Проектор пощелкивал: клик-кликлик-клик, клик-клик, клик-клик.

— Бомба размещена на вершине башни, — сказал Шепард.

Дженьюэри присмотрелся к объекту, похожему на шпильку. Башня возвышалась над поверхностью пустыни как раз напротив холмов. Вероятно, она находилась в восьми-девяти милях от камеры — Фрэнк хорошо оценивал расстояния. Его по-прежнему отвлекали очертания собственного носа.

Клик-клик-клик, клик-клик, затем на секунду экран стал белым, озарив своим светом темное помещение. Когда изображение вернулось, поверхность пустыни пылала огнем. Огромный шар, сформировавшийся из пламени, вдруг оторвался от земли и прыгнул в стратосферу. О боже! Словно трассирующая пуля, выпущенная из автомата! Шар тащил за собой бледный столб дыма. Он поднялся и начал разрастаться в стороны. Дженьюэри попытался оценить размеры облака, но, видимо, ошибся в расчетах. Внезапно все остановилось. Картинка замигала, и экран побелел. Наверное, кинокамера расплавилась или какой-то кусок реальности отвалился от мира. Но щелчки проектора подсказали ему, что это был конец фильма. Дженьюэри сосредоточил внимание на воздухе, который входил и выходил из его открытого рта.

В задымленном зале включили свет. Фрэнк на секунду запаниковал. Он постарался выстроить черты лица в приемлемый образ. Ведь психиатр будет их осматривать… Но, обернувшись, Дженьюэри понял, что ему не следует тревожиться, — не он один был такой. Побледневшие лица; глаза, мигавшие и выпученные от шока; открытые рты или крепко сжатые челюсти. Потребовалось несколько секунд, чтобы люди пришли в себя. Фрэнк с трудом удержался от глупого вопроса: «А нельзя ли показать это снова?» Фитч смахнул со лба кудрявые волосы. Сидевший за ним англичанин уже понял, каким придурком он был, желая присоединиться к их полету. Теперь он испуганно покачивал головой. Кто-то выкрикнул изумленное: «Ух ты!» Кто-то громко присвистнул. Дженьюэри быстро посмотрел на доктора Нельсона, который внимательно наблюдал за их лицами.

— Это действительно мощная бомба, — сказал Шепард. — Никто не знает, что случится, когда ее сбросят с самолета. Грибовидное облако, которое вы видели, поднялось на тридцать тысяч футов. Возможно, на все шестьдесят. А вспышка, показанная в самом начале, была горячее, чем солнце.

Горячее солнца! Парни облизывали губы, глотали комки, застрявшие в горле, и поправляли бейсбольные кепки. Один из офицеров разведки передал по рядам тонированные очки, немного похожие на маску сварщика. Дженьюэри взял их и повертел регулятор затемнения.

Скоулз подошел к трибуне:

— Теперь вам известен главный секрет вооруженных сил Америки. Не говорите о нем. Даже друг с другом. — Он печально вздохнул. — Давайте сделаем все так, как этого хотел бы Тиббетс. Он выбрал каждого из вас, потому что вы были лучшими среди многих. И сейчас вы должны доказать, что он не ошибался. Пусть старик нами гордится!

Совещание закончилось. Люди выходили в яркий солнечный свет — в жару и ослепительное сияние. Капитан Шепард подошел к Фитчу:

— Мы со Стоуном полетим с вами. Бомбу нужно будет активировать.

Фитч кивнул и тихо спросил:

— Сколько ударов предстоит нанести?

— Столько, сколько потребуется, чтобы заставить желтокожих сдаться. — Шепард строго посмотрел на офицеров ведущего экипажа. — Я верю, что для этого хватит и одной бомбы.

Война порождает странные сны. Той жаркой и влажной тропической ночью Дженьюэри корчился на простынях и все глубже уходил в пугающий полусон, где он осознавал себя спящим, но не мог прервать нараставший кошмар. Ему снилось, что он…



…переходил через улицу, когда солнце вдруг спикировало и коснулось земли. Все вокруг стало дымом, тьмой и безмолвием в центре оглушающего рева. Стена огня взметнулась к небу. Его голова разрывалась от боли. Где-то в средней части видения располагалось бело-голубое пятно. Как будто Бог направил на его лицо свою кинокамеру. «Беда, — подумал он, — солнце упало!» Его рука была обожжена. Он почти не мог мигать от сильной боли. Мимо него ковыляли люди с открытыми ртами и ужасными ожогами…

Он был священником. Он чувствовал на шее жесткий клерикальный воротник, и раненые люди просили его о помощи. Он указывал им на свои уши. Он пытался понять их слова, но не мог. Завеса черного дыма накрыла весь город — все площади и улицы. Это был конец света. Он отправился в парк, надеясь найти тень и чистую землю. Люди прятались там под кустами, как животные. На краю парка, где начиналась река, почерневшие и красные фигуры толпились в воде, от которой шли клубы белого пара. Из зарослей бамбука его поманил к себе мужчина. Он приблизился к нему и увидел на прогалине пятерых или шестерых безликих солдат. Их глаза расплавились, рты стали дырами. Глухота щадила его от их слов. Зрячий солдат показывал жестами, что они хотят пить. Солдаты испытывали жажду. Он кивнул и пошел к реке, разыскивая по пути какую-нибудь емкость. Вниз по течению плыли тела.

На поиски ведра ушли часы. Ему пришлось вытаскивать людей из-под завалов рухнувших домов. Наконец, услышав пронзительный крик птицы, он понял, что его глухота была ревом горевшего города — ревом, похожим на шум крови в ушах. Он не оглох. Он только так думал, потому что не слышал человеческих воплей. Люди страдали и умирали в молчании. Когда сумерки превратились в темную ночь, он направился обратно к реке. Боль грохотала в его голове. На картофельном поле несколько уцелевших горожан вытаскивали из земли зеленые клубни. Им больше нечего было есть. Кто-то дал ему одну картофелину. Берег реки устилали мертвые…



…Усилием воли он вырвался из кошмара. Во рту остался вкус сажи и грязи. Тело было мокрым от пота. Казалось, что от ужаса его кишки скрутились в узел. Он сел и потянул за собой мокрую простыню, которая прилипла к коже. Его сердце, сдавленное легкими, отчаянно молило о воздухе. Гнилостно-цветочный запах джунглей наполнял мозг обрывками кошмарного сна. В тусклом освещении барака он не видел ничего, кроме страшных образов. Дженьюэри схватил пачку «Кэмел», спрыгнул с койки и торопливо вышел наружу. Прикурив сигарету дрожащей рукой, он начал ходить по кругу перед дверью казармы. На миг он испугался, что его увидит чертов психиатр. Но затем Фрэнк отбросил эту мысль. Нельсон спал. Они все спокойно спали в своих постелях.

Он покачал головой и, взглянув на правую руку, едва не выронил сигарету. Там белел его старый ожог, точнее, шрам, оставшийся от ожога. Сколько лет прошло с того дня, когда, снимая с печи сковороду, он пролил на руку кипящее масло? Фрэнк все еще помнил, как округлился от страха рот его матери, когда она вбежала на кухню. «Просто старый шрам», — подумал он, не позволяя себе скатиться в истерику. Дженьюэри оттянул рукав вниз. Остаток ночи, выкуривая сигарету за сигаретой, он пытался выйти из этого состояния. Купол неба посветлел, и за оградой базы проступили контуры джунглей. На рассвете он вернулся в барак и улегся в постель, будто ничего не случилось.

Через два дня Скоулз приказал им взять одного из людей Ле Мэя и выполнить тестовый полет до Роты[52] и обратно. Перед взлетом штабной подполковник строго велел Фитчу не баловаться с двигателями. Они совершили идеальный разбег, набрали высоту и вышли к цели, после чего Дженьюэри уложил муляж бомбы точно в заданную цель.

Фитч провел крутой вираж, развернул машину на сто пятьдесят градусов и уверенно завершил полет плавной посадкой. Уже на Тиниане подполковник поздравил их с успехом и пожал каждому руку. Дженьюэри улыбался вместе с остальными. Прохладные ладони, ровное сердцебиение. Казалось, что его тело было раковиной и он управлял им извне, как бомбоприцелом. Фрэнк хорошо питался, охотно общался с друзьями и, когда психиатр усадил его перед собой для своих хитрых вопросов, выглядел открытым дружелюбным парнем.

— Здравствуйте, док.

— Как вы чувствуете себя, Фрэнк, после нового назначения?

— Все как обычно, сэр. Прекрасно.

— Как аппетит?

— Лучше прежнего.

— Бессонница не беспокоит?

— Влажность воздуха немного мешает, а так хорошо. Наверное, я привык к климату Юты.

Доктор Нельсон засмеялся. На самом деле после страшного кошмара Фрэнк почти не спал. Он боялся засыпать. Разве может нормальный человек видеть такие ужасы?!

— Ваш экипаж избрали для нанесения первого удара. Что вы чувствуете в связи с этим?

— На мой взгляд, полковник сделал правильный выбор. Мы лучшая команда… Точнее, лучший из оставшихся экипажей.

— Вам жаль, что экипаж Тиббетса погиб в нелепом инциденте?

— Конечно, сэр. Мне очень жаль.

«Вот этим словам ты можешь верить стопроцентно», — подумал Фрэнк, глядя на доктора.

После пары шуток, завершивших интервью, он вышел в сияние тропического дня и прикурил сигарету. Помахав рукой Нельсону, Дженьюэри тихо вздохнул. Как он презирал тупого психиатра и его слепую профессию! Мозгов на унцию. Почему он ничего не заметил? Если что-нибудь случится, это будет его вина… Выпустив изо рта струю горького дыма, Фрэнк еще раз удивился тому, как легко обманывать людей, — было бы желание. Любое действие превращалось в акт маскировки, если ты мог управлять событиями откуда-то извне. Таким «откуда-то извне» для Дженьюэри был безмолвный сон, клик-клик катушки с фильмом и безликие образы, от которых он не мог отделаться. Жар тропического солнца (сиявшего за девяносто три миллиона миль от него!) болезненно отдавался в затылке пульсирующей болью.

Пока он размышлял о легкости обмана, доктор Нельсон поманил к себе бортстрелка Коченски. Внезапно Дженьюэри захотелось подбежать к психиатру и сказать: «Я выхожу из игры. Я не желаю иметь дело с вашей бомбой!» Но в своем воображении он увидел взгляд, который появился бы в глазах доктора. Фрэнк увидел глаза Фитча и Тиббетса. И тогда он отказался от намеченной исповеди — такое презрение было бы невыносимо. Фрэнк боялся прослыть трусом и не хотел давать повод для унизительного отношения к себе. Поэтому решил изгнать подобные мысли из головы. Казалось, что легче с ними смириться.

Вот почему через пару бредовых дней, с наступлением первых минут 9 августа, Дженьюэри был вынужден готовиться к полету для нанесения удара по Японии. В двух шагах от него Фитч, Мэтьюс и Хэддок делали то же самое. Как странно было одеваться и совершать повседневные действия, когда тебе предстояло уничтожить целый город! В глаза бросались несущественные мелочи: линии на руках, швы ботинок, трещины на линолеуме. Он взял в руки спасательный жилет и машинально проверил карманы на наличие рыболовных крючков, бутылки с водой, аптечки и аварийного пайка. Затем настала очередь для осмотра парашюта. На завязывание шнурков ушло несколько минут. Он не мог координировать движения, пока так пристально смотрел на пальцы.

— Пошли, профессор! — сдавленным голосом сказал Фитч. — У нас впереди большой день.

Следуя за ним, Дженьюэри вышел в темноту тропической ночи. Прохладный ветер бил в лицо. Капеллан произнес молитву, и они помчались на джипах по Бродвею к взлетно-посадочной полосе «Эйбл». «Лаки Страйк» стоял в широком круге прожекторов и людей, одна половина которых держала в руках кинокамеры, другая — блокноты журналистов. Они окружили членов экипажа. Это напомнило Фрэнку рекламные премьеры фильмов в Голливуде. После нескольких интервью он поднялся в самолет. Остальные потянулись за ним. Еще через полчаса к ним присоединился Фитч. Он улыбался, как кинозвезда.

Моторы взревели, и Дженьюэри с благодарностью принял их мощный, подавлявший все мысли вибрирующий гул. Буксир потащил самолет на рулежную дорожку — подальше от «голливудской сцены». На какое-то мгновение Фрэнк почувствовал облегчение, но затем вспомнил, куда они собирались лететь. На полосе «Эйбл» четыре двигателя перешли на надрывный вой — две тысячи триста оборотов в минуту. Посмотрев в иллюминатор, он увидел, как знаки, нарисованные на полосе, замелькали перед ним с нарастающей скоростью. Когда почти весь Тиниан пронесся мимо них, Фитч оторвал самолет от земли. Они начали полет к Хиросиме.

Подождав набора высоты, Дженьюэри протиснулся между пилотами, сел в кресло бомбардира и закрепил на спинке кресла парашют. Он принял удобную позу и попытался расслабиться. Рев двигателей, приходивший с каждой стороны, окутывал его, словно мягкий ватин. Б-29 направлялся к Японии. Фрэнк уже не мог повлиять на ситуацию. Вибрация моторов создавала приятное чувство комфорта. Дженьюэри нравилось ощущать ее в носу самолета. Она наполнила его дремотной печалью и полным принятием всего, что происходило.

Внезапно на фоне закрытых век промелькнуло черное безглазое лицо. Фрэнк, вздрогнув, проснулся. Сердце помчалось галопом. Он летел на задание, и пути назад нет. Теперь он понимал, как легко мог отказаться от участия в операции. Ему нужно было сказать правду — что он не желал бомбить японский город. Простота этого решения ужаснула его. И что означало бы порицание каких-то сморчков, друзей Тиббетса и прочих идиотов в сравнении с бременем, которое он взвалил на свои плечи? Однако прошлого не вернуть. Эта мысль несла с собой примирение.

Теперь он мог успокоиться и не думать об упущенной возможности.

Фрэнк обхватил ногами бомбоприцел и снова задремал. В полусне ему пригрезился оригинальный выход из ситуации. Он мог бы подняться в кабину пилотов и заявить, что штабное начальство, тайно повысив его до майорского звания, передало ему новый план операции. Им следовало изменить курс на Токио. Бомбу нужно было сбросить в залив. Японцев уже предупредили о показательной демонстрации новейшего оружия. Когда их военное правительство увидит, как огненный шар, вскипятив морскую воду, поднимется к небесам, все камикадзе тут же побегут подписывать бумаги о капитуляции. Они ведь не сумасшедшие. И для их убеждения не нужно было уничтожать целый город. Какой хороший план! Наверняка генералы уже пришли к такому решению. Возможно, в эту самую минуту они связались по рации с Тинианом и узнали, что инструкции пришли слишком поздно… Поэтому, когда их экипаж вернется на остров, Дженьюэри объявят героем за то, что он догадался об истинных желаниях генералов и рискнул изменить план миссии. Это будет не хуже тех хорнблауэровских историй, которые он читал в «Сатэдей ивнинг пост».

Дженьюэри вздрогнул и снова проснулся. Сонное удовольствие от фантазий сменилось отчаянием и презрением. Да будь на его стороне все черти в аду, он не сможет убедить пилотов в своей выдумке с секретным приказом. А если подняться в кабину и, вытащив пистолет, приказать им сбросить бомбу в Токийскую бухту? Но ведь это он должен сбрасывать бомбу. А как он сможет размахивать пистолетом в кабине пилотов и одновременно нажимать на тумблер бомбоприцела? Нет, ничего не получится. Несбыточные мечты!

Время тянулось со скоростью секундной стрелки, но мысли Дженьюэри вращались как лопасти пропеллеров. Они отчаянно крутились в черепной коробке, напоминая зверя, попавшего в капкан. Экипаж хранил молчание. Облака внизу выглядели как щебень, разбросанный на черной поверхности океана. Колени Фрэнка вибрировали от контакта с бомбоприцелом. Это ему предстояло сбросить бомбу на город. В каком бы направлении ни скакали его мысли, они натыкались на один и тот же аргумент. Он был посланником смерти — не Фитч, не члены экипажа, не Ле Мэй, не генералы и ученые на родине и не Трумэн и его советники.

Трумэн! Дженьюэри его ненавидел. Рузвельт поступил бы по-другому, если бы был жив! Когда Фрэнк узнал о смерти Рузвельта, его охватила горькая печаль. И теперь она пронзала с новой силой. Какая несправедливость! Так упорно работать — и не увидеть окончания войны! А Франклин Рузвельт закончил бы ее иначе. Еще в начале войны он всегда заявлял, что американская армия не будет бомбить города и поселки. И если бы он не умер… если бы, если бы. Но его больше не было. Вот почему улыбчивый ублюдок, этот чертов Гарри Трумэн, приказал ему, капитану Дженьюэри, сбросить адское солнце на двести тысяч женщин и детей. Однажды отец взял Фрэнка посмотреть игру «Коричневых», на которую пришло двадцать тысяч зрителей. Гигантская толпа…

— Я не голосовал за тебя, — со злостью прошептал Дженьюэри.

Он испуганно дернулся, осознав, что произнес эту фразу вслух. К счастью, микрофон был отключен. Да, Рузвельт поступил бы иначе. Такой президент не стал бы уничтожать целый город.

Перед ним, пронзая черное небо и закрывая множество крестообразных звезд, возвышалась стойка бомбоприцела. «Лаки Страйк» приближался к Иводзиме, поминутно сокращая расстояние на четыре мили. Фрэнк склонился вперед и приложил лицо к холодному налобнику, надеясь, что это прикосновение замедлит бег мыслей. К его удивлению, уловка удалась.

Наушники шлемофона затрещали, и Фрэнк выпрямился в кресле.

— Капитан Дженьюэри, — произнес голос Шепарда, — мы собираемся активировать бомбу. Хотите посмотреть?

— Конечно.

Он встряхнул головой, удивляясь собственной двуличности. Протиснувшись между Фитчем и Макдональдом, Фрэнк направился в просторный отсек, расположенный за кабиной пилотов. Мэтьюс, сидя за столом, принимал по рации навигационные данные, поступавшие с Иводзимы и Окинавы. Хэддок помогал ему с записями. В задней части помещения находился маленький люк. Открыв его и спрыгнув вниз, Дженьюэри оказался в длинном проходе, который вел к хвосту самолета. Бомбовый отсек не обогревался. Холодный воздух действовал освежающе. Фрэнк остановился перед бомбой. Стоун сидел на полу, а Шепард, забравшись под крепежную раму, отвинчивал кожух взрывателя. На резиновом коврике рядом со Стоуном лежали инструменты, какие-то металлические пластины и несколько цилиндрических блоков. Шепард выполз из-под рамы и сел на корточки, посасывая оцарапанные костяшки кулака. Он огорченно покачал головой:

— Когда я работаю с этой штукой, мне страшновато надевать перчатки.

— Я буду безмерно рад, если вы не вызовете преждевременной детонации, — пошутил Дженьюэри.

Оба парня засмеялись.

— Пока мы не отключим пару-тройку проводов, она не взорвется, — заверил его Стоун.

— Дай мне гаечный ключ, — попросил Шепард.

Взяв инструмент, он снова полез под бомбу. После нескольких стесненных движений Шепард вытащил из коробки взрывателя небольшой цилиндрический предмет. Бросив его на резиновый коврик, он хрипло произнес:

— Задняя втулка. Осталось совсем чуть-чуть.

Дженьюэри поежился. От холодного воздуха его кожа покрылась мурашками. Стоун передал Шепарду какое-то устройство. Тот закрепил его в коробке взрывателя и снова выбрался из-под бомбы. Фрэнк подумал, что он чем-то походил на автомеханика, работавшего под машиной на цементном полу гаража. После переезда в Виксбург — такой же речной город, как и Хиросима, — Дженьюэри несколько лет занимался ремонтом автомобилей. Однажды в детстве он стал свидетелем аварии. Грузовик без бортов перевозил мешки с цементом. На спуске Фоуз-стрит он «потерял тормоза» и, несмотря на все усилия водителя, выехал на перекресток, где по Ривер-роуд проезжала легковая машина. Фрэнк, играя во дворе, услышал грохот и увидел, как в воздух поднялась цементная пыль. Он одним из первых прибежал на место происшествия. Молодая девушка и ребенок, сидевшие на пассажирском сиденье «модели Т», погибли. Женщина за рулем отделалась легким ранением. Люди позже говорили, что они приехали из Чикаго. Водитель грузовика имел глубокую ссадину на голове. Покрытый белой пылью, он изо всех сил пытался помочь пассажирам легковой машины. Но бдительные граждане Виксбурга задержали его и передали в руки полиции.

— Ладно, теперь уплотним задний вентиль.

Стоун вновь подал Шепарду гаечный ключ.

— Ровно шестнадцать оборотов.

Несмотря на холод в отсеке, лицо Шепарда блестело от пота. Он вытер лоб и тихо произнес: