— То, чему я сначала научила тебя, — довольным голосом отозвалась старуха. — Через Марту я дала тебе важнейшие знания, которые тебе когда-нибудь могут очень пригодиться.
«Когда-нибудь!» — повторила про себя Бекка. Сейчас! И вспомнила Адонайю, прижимающего ее к стволу дуба, тут же от всей души пожелав, чтобы они снова оказались там и чтобы она показала ему все, чему научилась со времени праздника Окончания Жатвы.
— Положи свои вещички на пол, Бекка, — сказала бабина девушка. — Будем драться.
Бекка начала было протестовать, говоря, что мама внизу ждет ее возвращения, что она с нетерпением дожидается, когда же Бекка принесет ей белье Бабы Филы для штопки и Хэтти сможет покончить с этим делом. В запасе у Бекки было еще немало весьма весомых причин, по которым она не могла дольше оставаться на чердаке. Как это девушка в поре будет кататься по всему полу с другой девчонкой? Да у всех без исключения жен случится родимчик, если они услышат о такой дикости! Борьба, драка, знание того, как спасти свою шею и сломать чужую, все это чисто мужское дело!
«Мужское дело», — согласился Червь.
Бекка положила на пол узел с бельем.
— А почему бы и нет? — улыбнулась она.
Схватка длилась недолго, зато отличалась свирепостью. Марта начала первой, прыгнув на Бекку как кошка, готовая драться зубами и когтями. (Первый урок, полученный Беккой, заключался в том, что женщины дерутся без соблюдения правил, принятых на турнирах, и не гнушаются ничем для достижения победы.) Прыжок застал Бекку врасплох — дерзкий ложный прием, который эта тощая молчаливая девчонка еще ни разу не применяла. Неожиданность! Любому дураку известно, что зачастую именно этим и выигрывается бой. За то мгновение, которое продолжался прыжок Марты, в голове Бекки успели промелькнуть все случаи, когда она слышала эту фразу. Время растягивалось. Она успела пересчитать все зубы в широко открытом рте девчонки, разглядела каждую полоску грязи под ее ногтями. За считанные мгновения тело Бекки успело перехватить на себя руководство действиями у пораженного неожиданностью мозга.
Неожиданность? Но не для меня!
Теперь время обрело былую скорость. Действуя совершенно автоматически, Бекка сделала шаг в сторону и, ухватив еще в воздухе Марту за талию и ворот рубашки, рывком придала прыжку девушки еще большую высоту и скорость. Рухнувшая на пол Марта проехалась лицом по половицам, а старуха залилась смехом.
Не успел еще старухин смех смолкнуть, как Марта была уже на ногах — готовая к прыжку, глаза узкие, свирепые. Она притворилась, что собирается снова повторить свой прыжок, но тут же изменила намерение, и когда Бекка скользнула вбок, она встретила это движение на полпути. Босая загорелая ступня Марты врезалась в живот Бекки. Сильные руки вцепились в ворот ее платья, и одновременно Марта, свернувшись в тугой комок, опрокинулась на спину, увлекая Бекку за собой. Рот Бекки уже открылся для вопля, но тот же самый инстинкт битвы наглухо заткнул ей глотку.
«Ты только завопи, и тут же весь дом сбежится сюда!»
Теперь в ее голове звучал голос совсем иной Бекки — той вредной жестокой девчонки, которая с таким восторгом приняла предложение подружки подраться. Порядочная девушка уже давным-давно сбежала бы отсюда — туда, вниз, к своему рукоделию. Бекка закусила губу, чтобы ненароком не вскрикнуть, когда с размаху врезалась плечом в пол. Зубы пропороли кожу на губе, и она ощутила соленый вкус крови.
Марта вскочила с пола первой, сразу же став хозяйкой положения. Бекка еще не отдышалась от своего падения, а Марта уже бросилась ей на грудь и попыталась пригвоздить к полу раскинутые, как крылья, руки. Девушка весила немного, но и этого хватало, чтоб не дать Бекке подняться. Слабый ветерок торжествующего смеха Марты всколыхнул прядь волос над ее ухом.
Вот так же злорадствовал и Адонайя!
Бекка сложилась, как перочинный нож. Ее юбки взлетели в воздух, когда она, прижав к животу колени, вдруг с силой бросила их вверх и вперед, как косой смахнув с себя Марту. Удар заставил девчонку Бабы Филы отпустить одну из рук Бекки. Этого оказалось достаточно. Бекка сжала кулак и с силой нанесла Марте удар, прямо между ее маленькими грудями. Воздух со свистом вылетел из легких девушки, и она упала на локти.
Рывок и контррывок, удар и защита от него, отдельные детали безмолвной схватки временами превращались в подобие невиданного девичьего танца со сложным сплетением фигур. Ни одна из девушек не вкладывала в борьбу всю свою силу, зная, что даже одно плохо рассчитанное движение принесет смерть. Но хотя драка и велась не вполне всерьез, она несла в себе грубую, извращенную, кровавую красоту сражения не на жизнь, а на смерть.
Танец захватил танцоров. Странная, чужеродная радость охватила тело Бекки, куда-то оттесняя беспомощную, послушную женщину, которую воспитывала в ней мать. В Бекке бушевал прибой гнева.
«Почему я не была такой с Адонайей? Почему я позволила ему ударить себя? Конечно, тогда я еще не знала этих приемов, но даже тогда мне следовало попытаться, следовало драться беспощадно, следовало…»
Злость на прошлое бессилие взбесила Бекку. Время утонуло в красном тумане и вернулось лишь тогда, когда она оказалась сидящей верхом на Марте, на Марте, почти обезумевшей от унизительного ощущения неминуемого поражения. Бекка чуть не оглохла от тех проклятий, которые обрушила на ее голову прислужница Бабы Филы. Она глядела на эту тощенькую девчонку так, будто чья-то чужая рука, к которой она не имела ни малейшего касательства, заставила их оказаться в этом странном положении.
— Здорово! — Баба Фила с силой хлопнула ладонями по коленям. — Вижу, ты преподала ей урок не хуже, чем те, которые получала от нее. — Старуха вылезла из кресла, двигаясь с неожиданной легкостью. Она стащила Бекку с ее противницы и помогла побежденной встать. — Ну и как мы теперь назовем ее, Марта? Беккой или Юдифью?
[9] — Видеть беззубый оскал старухи было странно и страшно.
Бекка поднялась без посторонней помощи. Отерла грязным рукавом пот с лица. Во рту чувствовался солоноватый привкус. Почему-то болели глаза, а из носа текло нечто клейкое.
— Кто бы мог подумать! — давилась от смеха Марта, уже забыв о своем унижении. — А по виду, Бог свидетель, ведь ничего подобного не скажешь! Впрочем, может быть, это и к лучшему. Дай им только понять, что скрывается за этим да-сэр-простите-сэр личиком, так ни один мужчина во всем Имении тебя по доброй воле в постель не впустит!
— Неплохо, — согласилась Баба Фила. А затем практично добавила: — Иди и умойся, прежде чем встретишься со своей матерью, детка. Спорю, ты лучше управляешься с кулаками, чем с объяснениями.
— Да и переоденься заодно, — сказала Марта, поднимая узелок Бекки. — Это я отнесу твоей ма, да и постараюсь объяснить что да как.
— Но ма ждет, что я…
— Ты сначала переоденься, — стояла на своем Марта. — Тебе это необходимо. Матерь Божия, и почему ты допустила, чтоб Господь Бог повелел женщинам входить в пору…
Бекка приподняла юбки и поняла, что имеет в виду Марта. Кровавое пятно говорило, что время течки кончается, за что она искренне возблагодарила Бога. Дело было хоть и Божие, но стыдное. Она покраснела.
— Все мои юбки — в девичьей спальне. А как раз сейчас мужчины будут возвращаться с полей. Я не посмею идти туда.
— Хочешь, провожу тебя? — предложила Марта.
— А уж я сама отнесу белье для чинки, — прокряхтела старуха, беря узелок у своей помощницы. — И уж если я не сумею сплести какую-нибудь байку, чтоб заговорить твоей маме зубы так, чтобы она и не заметила, как их вырвут, то согласна помереть на этом самом месте. А вы обе идите. Да набрось-ка на себя вон ту накидку, что висит за дверью, Бекка. У нее есть капюшон, который скроет твое лицо. Все на хуторе знают, что это моя одежка. Даже если ты встретишься с одиноким мужчиной, он поглядит на накидку и не поверит своим глазам. Давненько, ох как давненько у меня не было течки. Ну а теперь — брысь!
Бекка схватила с вешалки накидку и набросила ее на свою испачканную одежду. Осторожно, стараясь не шуметь, они спустились по лестнице вниз, сопровождаемые кудахтающим смехом Бабы Филы.
14
Если рая в объятьях твоих не найду,Я войду в него после кончины.Мне в постели одной — все равно что в аду —Вздохи в ней не заменят мужчину.Ты не верь, что я ложную клятву дала —Я ж клялась на мече и на хлебе.Я бы с радостью рай на земле обрела,А придется искать его в небе.
— Мне тут не полагается быть, — говорила Бекка, вытирая лицо полотенцем, принадлежавшим какой-то другой девушке. Она повесила полотенце на другое место, спрятав мокрую ткань поглубже среди остальных и молясь в душе, чтобы настоящая владелица полотенца не заметила подмены.
— А мне еще больше! — Марта улыбнулась потолку спальни, а затем резко села и спустила ноги с постели, на которой развалилась как на собственной. Постель принадлежала Приске, и Бекка знала, что ее родственницу хватил бы удар, если б она увидела девчонку Бабы Филы, вольготно расположившуюся на ее кровати. — Но кто сможет доказать, что мы тут были, а потом ушли? — Ее взгляд лениво обежал комнату с двумя рядами кроватей. В ногах каждой стоял шкафчик для личных вещей, а рядом с постелью — умывальник. — Вот, значит, как вы живете! А я там, на своем чердаке, полном ночных кошмаров, думала, что у вас тут кругом роскошь да богатство… А оказывается — тоже убожество!
Бекка сложила запачканные юбки и засунула их в свой шкафчик для одежды. Самые большие пятна она отмыла. Потом, когда течка кончится, у нее будет время заняться ими более основательно.
— Не надо было так долго возиться с пятнами, — продолжала Бекка. — Надо было просто попросить тебя разыскать мне другую смену одежды.
— Мне нипочем не разыскать твою одежку в таком месте, — равнодушно отозвалась девушка Бабы Филы. — Все кровати на один манер. Можно подумать, что вы — девчонки — тоже все на одно лицо, тасуй вас как хочешь. А насчет времени не волнуйся. Сейчас все твои сестрички заняты приготовлением ужина.
— Все, кроме малышек.
— Ах, эти… — В голосе Марты звучало презрение. — В случае чего я их до полусмерти напугаю, чтоб не смели даже одним глазком…
— Марта! — Бекка с треском захлопнула дверцу своего шкафчика. — Да как ты смеешь угрожать моим маленьким сестренкам!
— Любишь маленьких, а? Даже если придется выбирать между тем, что тебя тут поймают, когда ты в поре — уж не знаю, какое наказание за это положено, — и тем, что какой-нибудь сопливый недоносок повоет маленько, но зато заткнет свою глотку? — Марта скорбно покачала головой.
Бекка взяла таз с грязной водой и вылила ее из окна. Вытерла насухо халатиком таз, затем отлила осторожно понемногу чистой воды из кувшинов своих родственниц, чтоб пополнить свой, совсем опустевший.
— Ну вот, — сказала она, игнорируя провокационный выпад Марты, — вряд ли тут найдется достаточно умная голова, чтоб докопаться до истины. Я кончила, надо поторапливаться. Я отдам тебе накидку Бабы Филы у черного входа, а ты отнесешь ее наверх. Я же отправлюсь сначала помыть руки и лицо, будто готовилась к ужину. Пошли.
— Иду! — Марта вскочила с постели Приски и даже не побеспокоилась подтянуть покрывало, чтоб придать ей хоть видимость прежней аккуратной заправки. И когда Бекка кинулась выравнивать смятые простыни и покрывало, ей показалось, что она слышит презрительный смешок.
Бекка задула единственный тусклый фонарь, который она рискнула зажечь у самого входа в спальню, и тщательно прикрыла за собой дверь. Прежде чем она осмелилась вступить на тропинку, она осторожно поглядела в оба конца дорожки. Уши напряженно ловили шум, который мог означать, что кто-то идет. Воздух был свеж и холоден. Он свободно проникал под колокол капюшона накидки Бабы Филы и ледяной рукой обнимал шею Бекки. Она еще раз кинула взгляд на дорогу.
— Да шевелись же ты, дуреха чертова! — Марта с силой толкнула Бекку в спину, заставив ее выскочить на дорогу. — Я на тебя и без того какой кусок жизни потратила! И будь я проклята, если еще и ужин пропущу! Баба Фила запросто сожрет мою долю в случае чего.
Бекка выпрямилась, стараясь вернуть себе пошатнувшееся достоинство.
— В осторожности нет беды, — сказала она с важностью.
— Если б Дева Мария была столь же осторожна, так Иисус и по сей день сидел бы у нее в чреве, — бросила ей прислуга Бабы Филы. — Давай-ка побежим домой. Наступает вечер, а я терпеть не могу темноты.
Бекка не стала бы говорить этого вслух, но к темноте она тоже симпатии не испытывала. Хотя та и скрывала ее не вполне законные приходы и уходы, но в ней таились вещи и пострашнее. Под скрывавшей Бекку накидкой ее руки сжались в кулаки, когда ей представилось лицо Адонайи, до сих пор преследовавшее ее в воспоминаниях. Вот такие обожают тьму, благословляют ее. Они — отродье этой тьмы. Бекка напрягла зрение, надеясь увидеть слабый свет окон большого дома, и побежала.
Этот свет был так слаб, что Бекка вряд ли увидала бы его, не будь убеждена, что он там должен быть. В глубине души она, конечно, знала, что от дверей девичьей спальни огни дома вообще не видны. Только после ужина девы Праведного Пути получали свои фонари и отправлялись спать, точно светлячки, блуждающие в темноте. А потом цепочка светляков собиралась в тугой узелок света — в том месте, где тропа проходит мимо Поминального холма. Потом ряд желтых пузырьков света снова растягивался цепочкой.
Мимо Поминального холма вообще проходить неприятно. Этот кусок пути было легче преодолеть, если идти в большой компании и при свете, а вот когда вас всего двое, а фонарей и в помине нет, да еще стремительные облака то и дело скрывают луну, ну тогда…
Бекка подумала было, а что сделает или вообразит Марта, если Бекка возьмет ее за руку. Поминальный холм громоздился возле тропы, как чудище из старинных сказок. Бекка никак не могла подыскать название тому чувству, где были смешаны и лед, и жаркий пламень, которое эта темная громада, построенная на костях, вызывала в глубинах ее души. Слишком часто вид холма заставлял ее память возвращаться к тем ночам, когда девы Праведного Пути собирались в своей спальне, чтоб посидеть Допоздна, рассказывая друг другу завораживающе страшные истории.
Тогда еще юная Приска была за главную, и из ее уст потоком, прямо на головы меньших сестренок, жадно впитывающих их, изливались всяческие ужасы… Ведь ужасам так сладко внимать, когда знаешь, что это всего лишь сказка, а не реальность… И так естественно просить еще и еще…
Всем, кроме Бекки. Для нее все злые дела, о которых рассказывалось в этих байках, были вполне реальны. История молодого альфа, который отправился в путь, чтоб отыскать призрак своей любимой, запускала свои страшные когти прямо в самое сердце Бекки.
«И вот он шел, шел и повстречал женщину, понуро сидевшую у дороги. Он приветствовал ее как положено, ибо был вежлив, и спросил, как ее зовут. И тут она повернула к нему свое лицо, и он увидел, что на нем можно различить только глаза да зубы — горящие глаза и огромные окровавленные зубы. И она сказала ему: „Я первая женщина, которая понесла после того, как бесплодие поразило нас всех, а Голодные Годы упали на землю“. И тогда он собрал все свое мужество и произнес: „Ну, матушка, тогда ты — благословение для глаз моих, ибо ты есть начало нового женского плодородия“. А она засмеялась и завопила, клацая своими страшными зубами: „Благословение?“ И от одного звука этого скрипучего, как кости, смеха дивные густые черные волосы альфа сразу поседели. А она села опять на корточки и слегка распахнула накидку, чтобы он увидел ребенка — первого ребенка, рожденного после бесплодия… ребенка, которого она родила… и… СЪЕЛА!»
Обычно в этом месте Приска кидалась на какую-нибудь малышку, заставляя ее визжать от ужаса. Все остальные тоже визжали, исполненные восхитительного щекочущего страха. Все, кроме Бекки, которая только еще сильнее обнимала голову руками, зажмуривалась и умоляла тот жуткий образ, который возникал перед ее внутренним оком, убраться прочь.
Именно так ей иногда и мерещился Поминальный Холм — чудовищной воображаемой колдуньей из той страшной сказки, первой матерью после Голодных Лет. Она скорчилась у дороги, скрылась под накидкой из дерна и травы и гложет начисто вываренные кости своих детей.
— Марта… — Рука Бекки скользнула из-под накидки Бабы Филы.
Пусть это девчонка думает о ней что угодно, но ей просто необходимо дотронуться до живой плоти, чтоб отогнать прочь ночных демонов.
— Ш-ш-ш! — Девушка как вкопанная остановилась на середине дороги. Мгновение она вслушивалась, склонив набок голову, затем ухватила Бекку за плечо, скрытое накидкой, и потащила ее в сторону, подальше от тропы, в тронутую инеем траву, оставленную нескошенной после праздника Окончания Жатвы.
— Ложись! — шепнула она и, бросившись плашмя на землю, потащила Бекку за собой. Бекка послушалась, ощутив холод земли сквозь платье и накидку. Она еще глубже натянула на голову капюшон, хотя ее лицо было и без того хорошо скрыто. Как бы ей хотелось, чтоб тут оказалась какая-нибудь ямка, которая позволила бы полностью спрятаться от чужих глаз.
— Что… что там? — спросила она еле-еле слышно.
Девушка Бабы Филы крепко сжала ее руку.
— Что-то послышалось. Мне кажется, там кто-то есть. — Она кивком указала на холм.
— Там? — Бекка всмотрелась в темноту. Если бы внутри Поминального холма горел фонарь, он бы был виден отсюда. Света не было.
— Не уверена. Тихо! Слушай! — Обе девушки скорчились в придорожной траве, их дыхание образовывало в холодном воздухе тонкую серебристую сеть.
Теперь услыхала и Бекка. Это был голос, голос знакомый и в то же время чем-то измененный, как будто он ей снился. Голос раздавался не изнутри холма, а откуда-то сбоку. Он поднимался и падал, будто музыка ночи, и с каждой нотой в Бекке росла уверенность — она знает, кому принадлежит этот голос.
Сердце превратилось в кусок льда, когда загадка наконец разрешилась и Бекка поняла: это его голос, голос Джеми.
Девушка Бабы Филы что-то ей прошипела, попыталась остановить ее, ухватившись за накидку, но это оказалось пустой тратой сил. Бекка ползла на голос Джеми, ползла изо всех сил, собрав в кулак всю свою волю, всю свою решимость. Что делает он там один в этом священном месте, где ему совершенно незачем быть? Почему он говорит так громко, будто безумный? И в то время, когда все его родичи готовятся к ужину, почему он здесь? Бекка обогнула Поминальный холм, скрываясь в складках юбки этой пожиравшей собственных детей матери. Бекку вел голос, взывавший прямо к ее сердцу.
Но вот во тьме возникли и другие тени, которые заставили Бекку теснее припасть к земле. Мужские фигуры высились на склоне холма, там, где ни один человек не стал бы стоять по собственной воле. Они кольцом окружали кого-то лежащего на земле, кого-то, кто говорил, кто умолял, воздевал к небу руки и молил о пощаде. Бекка бесшумно села на корточки — еще один камень на склоне холма. И не издала ни звука — точно мертвая кость.
Но зато она видела все. Вот он, вот ее Джеми, ее возлюбленный. Но небу бежали облака, в разрывах которых на землю сочился яркий свет луны. Теперь уже спутать его с кем-нибудь другим было невозможно. Никаких сомнений. Не было сомнений и в том, что вон там она видела своего па с одиннадцатью из своих самых пожилых и самых верных людей. Их головы обнажены, несмотря на холод. Она хорошо знала их всех в лицо. Некоторые из них даже обладали привилегией спать с женами па и зачинать детей ради здоровья и силы Праведного Пути. Не было сомнений в том, кто они такие, как не было сомнений и в блеске ножа в руке ее па.
Не было сомнений и в блестящих потеках крови, стекавших по щекам Джеми из порезов над глазами и под ними. Кровь текла у него и из ноздрей, она сочилась из угла рта и из глубоко рассеченной нижней губы. Местами в крови виднелись бороздки, промытые слезами.
И ни молитвы, ни желание ослепнуть не могли заставить ее оторвать глаза от того, что лежало рядом с Джеми — обнаженное и изрезанное тело мужчины, с дырами вместо глаз и черной кровью в колодце открытого рта.
— …За то, что он мне сделал! — кричал Джеми, показывая на труп. — Нет, вы не заставили его страдать и вполовину того, что выпало на мою долю! Вы хотите знать, как это было? Хорошо же, и не надо вырезать это из меня ножами… Я и так все расскажу. Он задумал это давно, но выжидал, пока вы все не уедете на праздник Окончания Жатвы. Вот тогда он и открылся мне. Он велел мне отправиться на поле под паром, сказав, что там стоит оставленная им неисправная жатка. Сказал, у него другие дела, ему некогда, а я должен осмотреть машину и попробовать починить. Что ж, я туда отправился: ведь Джон — мой старший по полевым работам, и я никогда не подвергал сомнению его распоряжения… Но когда я туда пришел, он уже ждал меня в тени жатки. Мы были далеко от дома, далеко от других работников, одни… — В его голосе звучали тоска и боль, прерываемые сухими всхлипами. — Когда я понял, чего он от меня хочет, я попытался бежать. Но он нагнал меня и сшиб с ног. Когда я пришел в себя… было уже поздно.
— А после? — Голос у Пола был как кремень. — После того, как он использовал тебя, будто… — Он плюнул на землю, выплюнув и то, что хотел сказать. — Почему ты ничего не сказал нам потом?
Джеми пробормотал нечто, чего нельзя было разобрать.
— Что?
— Я сказал, что он запугал меня! — Тоскливый вопль Джеми пронзил сердце Бекки, как клинок. — Он пригрозил, что объявит меня лжецом, скажет, что вся вина на мне, скажет, что я сам предложил себя… кому-то другому… В его записях говорилось, что мой брат Саймон плохо работает. Джон пригрозил, что, если я скажу хоть слово, он переложит всю вину на нас — на меня и Саймона. Он заявит, что мы вдвоем согласились оговорить его, скажет, что мы… — Джеми не хватило воздуха.
— Продолжай! — В голосе Пола не было ни следа жалости.
— Он пригрозил, что выдаст нас и заявит, что мы были любовниками… Саймон и я… — Казалось, тело Джеми лишилось костей. Оно обмякло, будто от него уже отлетел последний вздох.
— Любовники… — Услышав, как ее па произносит это слово, Бекка почти физически ощутила отраву на своем языке. — Вот, значит, как он это назвал? — Пол кивком указал на труп.
— Да.
— Но мы знаем настоящее имя этому, не так ли? — Впрочем, это не было вопросом.
— Мерзость перед Господом. — Звук был так тих, что самое слабое дыхание могло легко унести его прочь.
— Как ты сказал, мальчик?
— Мерзость! — На этот раз уже громче.
— Мерзость, — согласился Пол, и утвердительный шепоток пронесся по кругу других мужчин. — Та самая мерзость перед лицом Господа, которая разрушила мир.
— Но это же не было моей…
— Но с ним был ты, Джеми. Никого не было с вами, когда Марк и Иоав нашли вас обоих. — Оба названных мужчины переступили с ноги на ногу. — И никто не может опровергнуть их показания.
— А я? — закричал в отчаянии Джеми. — Неужели мои слова ничего не значат? Я же не хотел того, что случилось со мной!
— В первый раз, надо полагать, нет. Но ведь тот раз не был последним?
— Он сказал… Он сказал, что уж если однажды поимел меня, то назад пути нет. И если я не буду приходить к нему, когда он позовет, то он попросит вас прислать травницу, чтоб она осмотрела меня. И она увидит знаки…
— Значит, ты стал его вещью из страха? — вздохнул Пол.
Бекка ощутила боль в кистях. Она взглянула вниз и увидела, что так крепко сжала руки, что кровь перестала в них поступать. Свежий ветер подул сильнее и нагнал облака, закрывшие лунный лик. Холм погрузился во тьму.
Справа до Бекки доносились голоса мужчин, по очереди высказывающих свое мнение. Все они были единодушны:
— Пол, к чему волынить? Женщины, должно быть, уже переполошились. Ты же знаешь, каково наказание…
— Нам еще почиститься потом надо. А ужин ждет.
— Послушай, мне надо переменить рубашку. Этот подонок полез в драку. Она вся в крови.
— Чего мы ждем? Давай кончать!
Бекка увидела, как поднялась рука ее отца. Та, в которой не было ножа. Его голос, казалось, от края до края заполнил собой ледяной сосуд неба.
— Ты знаешь, Джеми, что я должен сделать?
— То же, что вы сделали… сделали с ним? — Голос Джеми был так тих, так безразличен, что, если бы ужас не заледенил ее, Бекка наверняка бросилась бы защищать его тело своим.
«Тебя сковал страх? — спросил Червь. — Или ты слишком умна, чтоб хотеть умереть?»
Опять заговорил ее отец:
— Нет, он умер так, как того заслужил. Он навлек это на себя теми словами, которые произнес, когда Марк и Иоав застали вас во грехе.
— Но тогда… тогда я не умру? — Было больно слышать надежду, звучавшую в его голосе.
Все, что ответил па, было:
— Уберите это прочь.
Шесть мужчин вышли из круга, чтоб поднять истерзанное тело Джона. Вместе со своей ношей они пошли прочь от холма, направляясь к полям. Пятеро остались с Полом. Он кивнул им, и они, согнувшись, стали что-то искать в траве. Пока они занимались этим, Пол подошел к Джеми и ласково провел ладонью по его волосам.
— Сынок мой. — Тяжелы были эти слова и велик был груз заключенной в них тоски и печали. И тут же Пол схватил его за волосы и без предупреждения оттянул его голову далеко назад. Лезвие ножа скользнуло по горлу юноши быстро, как шепот. У Джеми даже не было возможности вскрикнуть. Кровь все еще сочилась из глубокой раны, когда Пол отпустил тело и оно упало на траву.
Один из пяти — Иоав — выпрямился и сказал:
— Зачем ты это сделал. Пол? Ты же знаешь, что наказание по закону…
— Смерть, — коротко ответил Пол. — Это требование удовлетворено.
— Побивание камнями, — стоял на своем Иоав.
— Стал законником, Иоав? — Бекка хорошо знала эту опасную нотку в голосе отца и ужасно боялась ее. Неужели Иоав не понимает… — Я знаю букву закона не хуже тебя. Он должен быть побит камнями и должен умереть. Но разве так важна очередность этих действий, если они будут выполнены? Что ж, побейте его камнями, если хотите. — Пол нагнулся и поднял камень величиной с кулак. Затем с силой швырнул его в труп Джеми. Раздался мягкий мясистый звук, когда камень попал в человеческую плоть. — Вот. Аппетит закона должен быть удовлетворен. — Не сказав больше ни слова, Пол круто повернулся и пошел туда, куда уже ушли шестеро.
— Удовлетворен аппетит закона? — Иоав поднес ко рту сложенные рупором ладони и крикнул во весь голос: — Скорее уж совершено издевательство над ним! Неужели всему хутору предстоит испытать гнев Господен из-за того, что ты любил этого мальчишку! Да еще не из собственного приплода, а найденыша с холма!
Пол остановился и обернулся. Он даже не повысил голоса, но тот все равно, несмотря на расстояние, долетел до них — быстрый и бьющий без промаха, как стрела.
— Под этой землей лежит много костей, в том числе и кости зачатых мною, если именно они тебя интересуют. Эти кости говорят. А ты знаешь, о чем они говорят, Иоав? Об очень многом, но никогда они не скажут одного: будто, когда дело касается благополучия Праведного Пути, я проявил мягкосердечие и не выполнил того, что должно быть сделано.
Пол сделал шаг к Иоаву, который стоял, безвольно опустив руки.
— Я не виню тебя в невежестве. Могло случиться, что ты просто забыл. Что ж, ступай к костякам и попроси их напомнить тебе то, что ты позабыл.
Иоав медленно покачал головой. Губы его почти не шевелились.
— Нет! — Это было все, что ему удалось прохрипеть. И снова: — Нет, Пол! Пожалуйста, сжалься, не заставляй меня идти…
— Сжалиться… — повторил Пол. — Иди!
Бекка видела — Иоав дрожал, как испуганная девчонка. Она была так поражена новым доказательством того, что костяки могут даже сердце взрослого мужчины обратить в камень, что не сообразила сначала, что кратчайший путь к воротам Поминального холма обязательно приведет Иоава прямо к ней. Если она сейчас побежит, они увидят ее, а если останется на месте, ее тоже обнаружат. Она крепко зажмурилась и вознесла в душе молитву Богоматери, чтобы па даровал бы ей такую же быструю и милосердную смерть, какой он наградил Джеми.
И вдруг снова раздался голос Пола:
— Подожди! — Шаги Иоава смолкли. — Ладно. Можешь не ходить.
Голос Пола звучал глухо и устало. Иоав что-то говорил, он бормотал слова благодарности вперемежку с клятвами впредь не говорить ничего, хорошенько не подумав. Бекка слышала, как скрип его сапог удаляется от нее — Иоав спешил к Полу, превознося его милосердие и клянясь в верности.
До ушей Бекки донесся вздох Пола:
— Не теряй слов, Иоав. Лучше вдохни силу в руки твои, если сердце твое все еще требует побивания камнями. А если ты узнал, что такое жалость, то лучше произнеси молитву о душе этого мальчика.
Бекка не стала дожидаться, чтобы узнать, будут ли Иоав и другие побивать камнями бедное окровавленное тело Джеми. Она еще плотнее завернулась в накидку Бабы Филы и помчалась прочь так быстро и так бесшумно, как это было возможно. Холод заледенил ей ноги, невзирая на туфли, которые она успела надеть, выходя из дому. Но этот холод был ничто в сравнении с тем, который пронизывал всю ее плоть. Она промчалась мимо Марты и ни разу не обернулась. Удивленный вскрик Марты отозвался за спиной Бекки тихим умирающим стоном.
Она пробежала весь путь до дому, на ходу сбросила накидку Бабы Филы у задней лестницы и все еще не могла остановиться. Она стремительно вбежала в комнату матери, где тоже спала во время течки, и бросилась на постель, прижимая к сердцу скомканное одеяло. Тьма за окном обрела еще одного бездомного призрака. А каждый новый фантом тяжким грузом ложился на плечи девушки, пригибая ее к земле. Будет ли у нее хоть шанс крикнуть «хватит!» прежде, чем она переломится пополам?
Эта комната, этот дом, этот хутор сейчас ощущались Беккой как пласты камня, навалившиеся на нее. Скоро ее родичи пойдут ужинать; женщины с тщательно продуманной скромностью будут подавать мужчинам еду, мужчины будут свежевымыты, чтобы никто не мог догадаться, какую работу они только что выполняли. Это будет самая обычная трапеза. И никто ничего не узнает.
«И па поднимет глаза после того, как прочтет благодарственную молитву, и спросит, не видел ли кто-нибудь Джеми и Джона», — думала Бекка. И притворится, что он ни о чем и представления не имеет; точно так же, как это сделала Кэйти, когда речь шла о Томе. Все будут сначала задавать тот же вопрос, но пройдет немножко времени, и правда выйдет наружу. Но никто никогда не проговорится. Особенно женщины. Ибо это неприлично — говорить о таких вещах. «Прости меня, Дева Мария, но я больше не могу быть приличной женщиной. Господи, помоги мне, ибо я не могу больше жить во лжи».
Бекка уткнула лицо в подушку и разрыдалась. Это были слезы, о которых Джеми было не дано узнать. Она оплакивала сейчас того безымянного ребенка, которым он был когда-то, когда его взяли со склона холма и спасли от верной смерти.
(Спасли? Какая разница — тот холм или этот? Смерть ведь никогда не торопится).
Бекка рыдала. Она оплакивала и Джеми, и всех будущих детей, избранных Царем Иродом, и девочку мисс Линн, и Сьюзен Тали, и Дассу, танцующую в огненном облаке, и па, который так любил своего сына и все же даровал ему смерть. И всех детей, получивших приют в Поминальном холме.
И Джеми, и несбывшиеся сны.
15
…И если будет сын, то умерщвляйте его. (Книга Исхода, 1:16)
После того, как Джеми исчез, Бекке показалось, что холода наступили куда более сильные, чем были в это же время в прошлые годы. Когда ей приходилось бывать во дворе, она никак не могла решить: это ощущение — всего лишь еще один призрак, порожденный ее собственным мозгом, или и в самом деле климат изменился? Она бегала туда-сюда по разным хозяйственным делам, но чувство, будто нечто мрачное опускается на весь Праведный Путь, как если бы Баба Фила набросила на него свой разросшийся благодаря ее сверхъестественным силам до невероятной величины плащ, непрерывно усиливалось.
— Что с тобой, девочка? — Этот вопрос мать задавала ей все чаще и чаще, пока дни складывались в недели, а недели свивались в пучки месяцев. Какая-то часть души Бекки требовала, чтобы она бросилась к ногам матери и выплакала свое горе, а другая часть, отрастившая на себе прочную скорлупу, шептала ей, что в задаваемых матерью вопросах недостает настоящей материнской заботы.
«То бледное вытянутое лицо, с которым ты ежедневно появляешься на людях, не кажется ей пристойным у юной девушки, — издевался над ней Червь. — Теперь, когда уборка окончилась, а посевные работы еще далеко, груз забот стал куда легче. Все радуются, и эта радость находит отражение на лицах. На всех, кроме твоего. В твоих глазах — скелеты. Такой взгляд если и не превращает тебя в живой труп, то во всяком случае свидетельствует, что ты плохо воспитана. А это обстоятельство может дать другим женам преимущество по сравнению с Хэтти. Ведь для всякой матери ее дети — либо ожерелье из золотых бусин, либо тяжелая связка грязных галек. Все, что ее сейчас заботит, — это то, как твое поведение отразится на ее положении».
Нет, думала Бекка, сжимая кулаки. Она доставала свежее белье для маленькой Шифры из запаса подаренных или одолженных вещей и выкладывала его на кровать Хэтти. Ребенок рос очень быстро, и другим женам пришлось рыться среди собственных детских вещичек, чтобы подыскать то, что могло пригодиться малышке. «Нет, моя ма заботится обо мне гораздо больше, чем я о ней. Моя мама любит меня!»
«А тогда почему, когда у тебя началось это, ты побежала к Селене, а не к ней?»
«Потому что… потому что это доставило бы ей ненужное беспокойство. Когда я… Когда это началось так скоро после последнего раза, я пошла поговорить с Селеной. Сначала мне показалось, что все это плод моего воображения, но то, как мужчины глазели на меня… Значит, это было на самом деле. Я сама ощущала свой запах задолго до того, как пошла кровь. Селена просто засмеялась и сказала, что такое случается. Сказала, что так было и с ней, после первых родов, когда у нее все сроки спутались и кровь появилась гораздо раньше, чем ожидалось. Так случается с большинством женщин, и в этом ничего такого нет. Другое дело, если б это произошло до того, как миновало первое Полугодие, сказала она. Тогда это было бы неестественно».
«А они лихо разбираются в том, что естественно, а что — нет, эти твои родственнички, — гнусавил Червь. — Будто сам Господь Бог шепчет им на ухо — апелляцию-то уже подавать некуда. Значит, ты в безопасности… Насколько это возможно для женщины, находящейся в поре…»
«Молчи!» Бекка сложила последнюю распашонку и сбежала вниз.
Когда Бекка вошла в гостиную, там среди жен уже находился па. Она скромно склонила голову и покорно прошла на свое место возле колыбели Шифры. Страстное желание подержать на руках своего собственного ребенка после смерти Джеми потеряло былую остроту. Она, как и раньше, любила сестренку, но нелегкая работа по уходу за ней быстро надоедала. Когда наступили холода, а она снова оказалась в поре, Бекке пришлось заниматься с ребенком все больше и больше. Пока течка не кончилась, ей приходилось делить ложе с матерью, но теперь это уже не доставляло прежней радости.
Боль в сердце была слишком остра, чтобы наслаждаться этими безмятежными ночами, и Бекка чувствовала, что Хэтти излишне внимательно приглядывается к ней. Теперь Бекке не хватало того чувства одиночества, которое она ощущала в переполненной девичьей спальне, но мать сказала, что о возвращении туда сейчас и речи быть не может.
— Твой па слишком хорошо разбирается в чувствах молодых людей и в том мощном отклике, который рождает в них запах женщины, находящейся в поре. Тебя воспитывали в понимании того, что мужчине отказать нельзя. И это правильное воспитание! При этом ты недостаточно сильна, чтоб оказать мужчине сопротивление, если он настаивает на своем. В обычное время страх Господень и понимание требований цивилизации удерживают мужчин от грехопадения, но когда женщина в поре… — Хэтти даже не сочла нужным закончить фразу.
— К счастью, течка долго не продолжается, — шепнула Бекка спящей сестренке. — Дева Мария свидетельница, я бы очень хотела, чтобы у меня все выправилось и вошло в норму. Дважды в год — более чем достаточно для меня. А сейчас я была бы благодарна и за то, чтобы пошла кровь и первая стадия этого дела осталась позади. — Она погладила бархатистую щечку сестрички и улыбнулась.
Ее внимание привлекла какая-то суета возле входных дверей. Там стоял сын Селены — Вилли. Это могло означать лишь одно — новости. Хотя подростки росли смелыми и дерзкими, но ни один из ее сводных братьев не набрался бы нахальства вломиться в дом, где сейчас находился его родитель со своими женами, вот так — незваным, непрошеным. Значит, новости были важные и неотложные.
Вилли прошел в глубь комнаты, прямо к Полу. Однако, проходя мимо Бекки, он слегка притормозил. Вилли был маленький тощенький мальчуган, но он сразу же ощутил в гостиной присутствие чего-то особенного. Этим особенным была Бекка. Нос мальчика задергался, а рот раскрылся, давая дополнительный выход затрудненному дыханию. Все это выглядело довольно комично, но в то же время по спине Бекки поползли мурашки страха. Она сжалась, будто стараясь превратиться в маленький комочек теней, притулившийся за высоким деревянным изголовьем колыбели Шифры.
— Ну так в чем же дело, Вилли? — благосклонно спросил Пол. — Может, барсук затрещал сухим жнивьем и напугал тебя?
Жены позволили себе тихонько рассмеяться в ответ на эту шутку. Все знали, что Вилли и другие его родственники-одногодки наслаждаются своим первым ответственным поручением — несут ночные караулы на сжатых полях. И множество ложных тревог, которые выпали на долю хуторян из-за этих ночных стражей, давали повод для всевозможных шуток. В стремлении доказать свою бдительность мальчишки мчались бегом в хутор из-за каждого шороха, показавшегося им странным.
Вилли открыл рот еще шире, потом закрыл и попытался что-то сказать. Группа самых старых жен — уже давно бесплодных, но по каким-то причинам не подвергнутых Чистке, — чуть не лопалась от непристойно-сладостного любопытства. Они-то прекрасно знали, что сковало язык парню. Они родили и воспитали достаточно сыновей для пажитей Праведного Пути, чтоб знать, как ведут себя дурачки-мужчины, когда их кровь почует зов Евы. А у этого еще не хватало сообразительности.
Селена была единственной из присутствующих, кому нелегкая ситуация, в которую попал Вилли, не казалась смешной. Бекке стало даже интересно, когда же она встанет на его защиту. Ждать пришлось недолго.
— Вилли! Ответь же своему па, а иначе ты завтра же вернешься на кухню и шагу оттуда не сделаешь!
Вилли сделал судорожное глотательное движение пересохшей глоткой и покорно отозвался:
— Да, ма. — Его неуклюжие руки сами собой выделывали какие-то сложнейшие выкрутасы, пока наконец ему удалось выдавить из себя: — Там снаружи стоит какой-то, чтоб повидаться с тобой, па. — Вилли опять сглотнул вязкий комок. — Он сказал, что пришел за твоей кровью.
Смех оборвался. Тишина смерти легла толстым и мягким саваном, будто недавно выпавший снег. Кэши еле слышно простонала и привстала со стула. Одна из старших жен поднялась и силой посадила ее обратно.
— Дети… — начала та.
— Они спят. — Голос старухи — тусклый серый металл. — Сон, может, спасет им жизнь. А ты должна быть свидетельницей происходящего и принять его таким, каким оно будет по воле и милосердию Господина нашего Царя. А пока не смей даже шелохнуться, чтоб не опозорить своего мужчину.
Сидя на своем месте, Хэтти так тяжело дышала, что, казалось, вот-вот задохнется. В ее глазах пылало отчаяние, и она повернула к Бекке лицо, полное невысказанных слов. В них не было необходимости — Бекка поняла все. Спрятать. Руки Бекки скользнули под теплое маленькое тельце Шифры и попытались бесшумно поднять спящую сестренку.
Малышка зашевелилась и заплакала. Громкий плач разорвал мертвую тишину.
Пол вскочил на ноги. Бекка про себя отметила взгляд, которым он обвел своих жен — старых и молодых, избранных им самим или добытых вместе с Праведным Путем. В этом взгляде трудно было прочесть что-то человеческое, кроме одного — знания, что перед ним стоит задача, которую придется решать в одиночку.
— Кто это, Вилли, сынок? — спросил Пол. Голос совершенно спокоен. Будто о погоде спросил. — Ты его знаешь?
— Нет, сэр. — Мальчик выглядел совсем несчастным. — Я был в карауле с Левием, когда мы увидели, что он идет по дороге мимо… мимо холма. — Говорить, какой это был холм, не было нужды. — Мы его окликнули, он тут же отозвался и сказал, в чем дело. Но еще он сказал, что имя свое назовет только, когда ты к нему выйдешь. Поэтому Левий подкинул сучьев в огонь, чтоб вызвать гонцов с других постов и разнести эту весть. А он — этот человек — послал меня сюда — предупредить тебя. — Стремление уйти отсюда как можно быстрее охватило мальчугана. Его босые ноги как будто танцевали на горящих углях. — Ты не хочешь, чтоб я разбудил своих родичей, па?
Пол спокойно положил руку на плечо Вилли.
— Мы подумаем насчет этого, мальчик. Вот прямо сейчас и подумаем. — Пол пошел к дверям. На пороге он остановился и обратился к самой старой из своих жен. — Мишель, ты отвечаешь за порядок тут. Место буду выбирать я, и оно будет прямо перед крыльцом моего собственного дома. Я пошлю Вилли позвать тебя и всех остальных, как свидетелей, когда настанет время. До этого пусть никто с места не трогается. Это ясно?
Мишель склонила тщательно причесанную голову.
— Господь да укрепит твою десницу, мой муж. Господин наш Царь позволит этому человеку пойти той же дорогой, которой до него ушли другие.
Пол улыбнулся.
— Господин наш Царь так и поступит. — Он поднял ее лицо за подбородок и поцеловал сухие губы, уже многие годы не знавшие такой ласки.
Бекка попыталась воспользоваться этой минутой, когда, казалось, внимание всех было отвлечено, чтоб схватить Шифру и вынести ее из комнаты через задние двери. Для нее не составило бы труда выпрыгнуть потом из окошка и добраться до какого-нибудь заброшенного хранилища. Ко всеобщему удивлению, па приказал разрушить после праздника Окончания Жатвы не все времянки годичной давности. Парочка осталась целой — была задумка укрепить их камнями и таким образом увеличить число постоянных хранилищ. Только Бекка знала, что значительная часть оптимизма па была связана с тем маленьким мешочком опытных семян, который ему подарили городские купцы. Никто и слова не сказал, чтоб не накликать беду, но все на хуторе считали, что более обильного урожая, чем урожай этого года, в прошлом еще не бывало. Поэтому план Пола увеличить емкость хранилищ на будущий год казался вполне практичным.
Но для Бекки следующий год скрывался где-то в конце ночи длиной чуть ли не в сто лет. Сейчас значение имело лишь одно — склад мог послужить хорошим убежищем для Шифры на случай, если…
— Куда это ты изволила собраться? — Вопрос Мишель обрушился на плечи Бекки, как удар плети.
— Я хотела поискать чистую пеленку для малышки. Она запачкалась, поэтому и плачет. — Бекка сама удивилась тому, с какой легкостью соскальзывает ложь с ее языка.
Бесполезно. Мишель пересекла гостиную и отобрала у Бекки девочку.
— А почему бы не принести пеленку сюда, вместо того чтобы носить девчонку к пеленке? — Опытная рука порылась в свивальниках Шифры. — Сухая, — объявила Мишель. И передала девочку Хэтти. — Чтоб это было в последний раз.
С потупленным взглядом Хэтти расстегнула блузку и дала Шифре грудь. Если она и заплакала, то никто этого не увидел.
— Пол хороший человек, — сказала Селена.
— И к тому же сильный, — добавила Кэйти, стараясь вложить в свои слова как можно больше уверенности. — Сильнее не бывает.
Тали подняла одну бровь.
— Ты же столько лет безвылазно просидела на хуторе, так откуда тебе знать? — Ее глаза обежали всю комнату. — Откуда вы знаете, насколько он соответствует тому, что ждет его этой ночью? Наш мир ограничен этими четырьмя стенами. Что лежит за ними — нам неизвестно. Насколько мы знаем…
Мишель не стала размениваться на оплеухи, она сразу же прибегла к кулакам. Тали упала со своего стула чуть ли не прямо на янтарные угли камина. Рэй подбежала к ней в ту же минуту.
— Сумасшедшая старуха! — крикнула она на Мишель, прижимая плачущую Тали к своей груди. — Да есть ли у тебя вообще мозги? И где твои уши?! Ты что — единственная в Праведном Пути, кто не знает, что она беременна?
Мишель побледнела.
— Я не… Она не смеет говорить такое… О милосердный Господь, вы же не скажете…
— Так ведь у нее все на лице написано! — Рэй сплюнула на пол.
— Нет! — Тали приложила ладонь к покрасневшей щеке и высвободилась из рук Рэй. Сидя со скрещенными ногами на полу, она сказала: — Я наступила на подол юбки и упала. И если у меня будут какие-нибудь неприятности вот с этим, — она указала на живот, — то пусть будет, что будет. Да исполнится воля Господина нашего Царя… — Ее смех звучал безрадостно. — Я быстренько снова забеременею. Может, это и будет истинным милосердием Господа.
— Милосердием? — Голос Хэтти рвался наружу из каких-то темных глубин ее души. И в этом слове, прозвучавшем как эхо слов Тали, было столько огня и силы, что, казалось, оно способно содрать плоть с костей не хуже, чем то делает котел из обихода мужских обрядов. Хэтти поднялась со своего кресла и сунула ребенка в руки Бекке, ни на секунду не отрывая глаз от лица Тали.
— Ну а теперь запомни, женщина, что я скажу тебе перед свидетелями, которые подтвердят каждое мое слово. Когда случится то, что должно случиться этой ночью, и если милосердие, как ты его понимаешь, постигнет тебя, я дам тебе урок, что такое настоящее милосердие. Я буду поджидать тебя в каждом укромном уголке этого хутора. Я буду терпелива, и когда следующая беременность покажется тебе благословением, я, клянусь всемогущим Господом Богом, выйду из темноты и вот этими самыми руками вырву у тебя из матки это кровавое благословение!
Малюсенькие золотистые волоски на руках Бекки становились дыбом при каждой фразе, произнесенной ее матерью в ответ на богохульство Тали. Рэй отшатнулась от Тали, как будто боясь заразиться от нее. Другие жены молчали, и только расширенные зрачки их глаз говорили, что они внимательно вслушиваются в каждое слово. Одна Тали была непоколебима как гранит.
— Раньше или позже, — глухо сказала молодая женщина, — ты или кто-то другой вырвет у меня ребенка то ли из матки, то ли из рук — какая разница? Это всего лишь ребенок. Я принимаю твое проклятие, Хэтти, — не такая уж это тяжелая ноша. Давным-давно Господин наш Царь возложил на нас всех гораздо более тяжелую.
Дверь открылась. Это вернулся Вилли.
— Па говорит, чтоб вы… — Он сделал долгую паузу. Он явно чувствовал в атмосфере комнаты нечто большее, чем просто зов готовности Бекки. Его невольно передернуло. — Па велел, чтоб вы все сейчас же вышли и становились перед домом, — закончил он и тут же убежал.
Женщины прошлепали босыми ногами, выдерживая строгий порядок, по половицам Большого дома Праведного Пути. Бекка вышла вместе со всеми, держась рядом с матерью, как будто она снова всего лишь малышка с вечно измазанной мордашкой, которую все еще водят на матерчатых помочах. Ужас, поднимающийся откуда-то из живота, заложил ей уши и застилал глаза. И внезапно на нее нахлынуло море запахов: мускусный запах пропитанного потом платья матери; острая вонь опаленных волос Тали; запах горящих камышовых свечей, бросающих свой колеблющийся свет на весь бесконечный путь от гостиной до парадной двери дома; хлесткий удар свежего холодного воздуха, когда эта дверь отворилась и женщины вышли в ночь; влажный, прохладный, сочный запах вспаханной земли. Запах земли, ожидающей семени, а совсем близко от Бекки — молочный сладковатый аромат ребенка, тепло прижавшегося к ее плечу.
Здесь же была и Баба Фила, сидевшая на стуле с прямой спинкой рядом с притулившейся у ее ног прислужницей. Бекка тщетно пыталась поймать взгляд этой девушки. Пальцы ног поджаты, пальцы рук накрепко вцепились в колени, каждая мышца, каждая жилочка тела безымянной напряжены так, что могут сорваться как пружины при малейшем прикосновении. А глаза горят. Это было единственное лицо, которое улыбалось. Голодной улыбкой.
Женщины выстроились как по линейке за спиной у хуторской вещуньи. Большой дом прикрывал тыл этой шеренги. Все они смотрели вперед с деланным спокойствием и безразличием. За открытым пространством, прямо напротив них стояла шеренга мужчин — родичи-Пола, сыновья Пола. При свете наскоро изготовленных факелов все они готовились стать свидетелями, как то и положено по обычаю.
Не было лишь самых маленьких мальчиков, тех, что слишком молоды, чтобы работать в поле, а потому никакой пользы Праведному Пути принести еще не могут. Она сейчас спали в своей общей спальне, устав после целого дня игр. Спал там и сын Кэйти, и сын глупой Тамар, и Саймон — сын Метрии — результат ее последней течки, после чего у нее наступила вторая Перемена в жизни женщины. Бекка представила себе их всех, хотя ей ни разу не пришлось побывать в спальне мальчиков. Она увидела их взлохмаченные головки, раскрасневшиеся во сне лица, их ночные рубашки, путающиеся в ногах, которые еще только-только стали удлиняться, готовясь к тому, чтобы совершить прыжок из детства в юность.
Особняком от мужской и женской шеренг стояли две фигуры. Эти двое мужчин, освещенных колеблющимся светом факелов, находились в квадрате, чьи границы кто-то прокопал в твердой, утоптанной земле. Бекка узнала их обоих. Одним был ее отец, другим — Адонайя. Странно, но сейчас, когда Бекка узнала их, чувства удивления и ужаса нисколько не ослабли в ее душе.
Был такой случай, когда Бекка — тогда еще совсем маленькая — залезла слишком высоко на ветви мертвого дерева и свалилась вниз. И хотя она прекрасно знала, что удар, когда она стукнется о землю, будет страшно болезненный, каким он и оказался, но в те секунды, пока она летела вниз, ей казалось, что она покинула свое тело и ее душа парит рядом, чтобы оказаться среди ангелов. С высоты и как бы извне она видела, как какая-то незнакомая девчонка пролетает сквозь ветви мертвого дерева и вот-вот сломает ключицу. Она не ощутила страха даже тогда, когда земля вздыбилась ей навстречу… Не ощутила она и боли, когда врезалась в нее.
И вот теперь — все та же бесчувственная изоляция. Что-то происходит. В голове она не ощущает присутствия Червя, но нет там и собственных мыслей. Все расползается, как выношенная ткань, и ничем этому не поможешь, и ничего не изменишь. Эти два человека и то, что они собрались делать, были где-то далеко-далеко. Ее это все не касалось. Адонайя пришел убить ее отца, если получится, и забрать под себя Праведный Путь. Бекка была слишком ошеломлена, чтобы молиться о предотвращении немыслимого. Просто таков порядок вещей.
«И холм тоже в порядке вещей? — Сатанинский Червь, а если точнее, то истинная сущность Бекки, взвыл от возмущения. — И котел в порядке вещей, и вранье во имя спокойствия, и то, что станет с Шифрой, если Пол проиграет, и все эти мерзости, все это в порядке вещей? И неужели это повсюду так? И в городах — тоже? Неужели в мире, который куда больше, чем учит Кэйти, неужели же там все устроено так, как здесь?»
«Ну и что? — ответил закаменевший дух Бекки. — Я-то живу не там, а здесь!» Она почти поверила этому выводу.
На ринге достаточно громко, чтоб все могли слышать, Пол обратился к сопернику:
— Адонайя, привет тебе. Будь здрав, Адонайя из Миролюбия, сегодня на земле Праведного Пути.
Эти слова были специально разработаны вот для таких случаев. Их спокойная, несколько церемонная интонация должна была подсказать слушателям, каким древним и почтенным обычаем является соревнование, которое произойдет немного позже.
Адонайя ответил соответственно:
— Привет тебе. Пол, и да пойдешь ты по пути Адама, Пол из Праведного Пути.
— Из земли вышел, в землю ушел.
— От кости — к праху.
— Господь да поддержит и укрепит меня.
— Господь сокрушает могучих.
В обмене репликами произошла пауза. Затем Пол сказал своим обычным голосом, сказал почти мягко:
— Адонайя, то, что произошло между нами на празднике Окончания Жатвы, кончено и забыто. Стоит ли терять жизнь из-за своей гордыни?
Адонайя оскалился:
— Испугался, старичок?
Люди Пола как бы окутались паром дыхания, разом сорвавшегося с их уст при обмене возмущенными репликами. Насмешка Адонайи стерла даже тень мягкости с лица Пола.
— Ладно же. — Челюсти Пола сжаты крепко. — Тебе угодно валять дурака, но за это придется платить полновесной монетой, как то и положено мужчинам. Ты привел кого-нибудь, кто стоял бы рядом с тобой, чтоб потом рассказать о том, что здесь произошло? Я не желаю, чтобы сюда являлся Захария и божился, что я просто убил его сыночка.
— Нет, — верхняя губа Адонайи приподнялась, — ничего подобного не случится. — Он, как и раньше, пристально вглядывался в Пола, храня на губах все ту же шакалью усмешку. Однако он тут же подал знак кому-то, стоявшему за его спиной, чтобы тот вышел вперед. В шести юношах, вступивших в круг света, Бекка узнала каждого. Это была половина охотничьей своры Адонайи. По затылку Бекки пробежал холодок, подсказывая, что и вторая половина где-то близко.
— Так много? — Пол с сомнением поглядел на них. — По обычаю нужен только один.
— По меньшей мере один. — Зубы Адонайи сверкнули. — И больше, если мне заблагорассудится. — Люди Пола зашептались, факелы в их руках дрогнули. — Ты и их тоже боишься? Но ведь ты будешь бороться со мной одним, а после должно пройти не меньше месяца, прежде чем кто-то из них сможет вызвать тебя. Или меня.
— Я не боюсь ни их, ни тебя, — сказал Пол и тут же повернулся спиной к Адонайе.
Перед тем, как начнется бой, нужно было решить несколько второстепенных вопросов. Самых сильных и легконогих сыновей Пола надо было послать в соседние хутора и в Имение с известием, что Полу брошен вызов. Стоявшая рядом с Беккой Кэйти находилась в крайнем напряжении. Чтобы не думать о невинных ребятишках, спящих в своих постельках в общей спальне, она нашла убежище в привычной роли учительницы.
— Видишь, Бек, — она указала туда, где несколько мужчин и подростков катили пару черных бочек, взятых из какого-то склада, — эти бочки металлические. Металлические! Я слыхала, что они сохранились еще с Голодных Лет, когда мужчины занимались разборкой развалин. Господин наш Царь свидетель, что выглядят они достаточно старыми, но мы их очень бережем и обращаемся осторожно. В них мы сжигаем всякий мусор из Праведного Пути. Сейчас в них положат кое-какие вещества, которые при сжигании дают дым разных цветов. Это, понимаешь ли, достижения мужского знания. Вполне возможно, что дым на дальних хуторах увидят раньше, чем туда доберутся гонцы, но их дозорные заметят цвет дыма и вспомнят об этом, когда наши люди прибудут к ним, чтоб сообщить имя победителя.
— Имение далеко. — Бекка попыталась вложить в свои слова все, о чем она сейчас думала. — А это значит, что они о начале боя узнают только тогда, когда у нас уже все кончится. Так что никто не сможет предотвратить того, что произойдет у нас.
— Предотвратить? — Кэйти нахмурилась. — Бекка, да кто же посмел бы?
Бекка подумала о Бараке, который был так добр к ней. Конечно, у альфа Имения достаточно власти, чтоб предотвратить несчастье целого хутора. Разве ему не все равно, что такой скверный человек, как Адонайя, пытается убить ее отца? Пол богобоязненный человек, тогда как отродье Заха стерло крест у нее со лба. Неужели же этому богохульнику разрешат бороться за власть над Праведным Путем?
Только дым разносится ветром. Слова летят куда медленнее. Мысли Бекки становились все мрачнее. К тому времени, когда Варак узнает, что здесь произошло, все уже давно кончится. И никакой альф Добродетели не станет заниматься делами, которые кончены и забыты.
Пол вынул из кармана штанов носовой платок и вытер им ладони. Потом отшвырнул его прочь и произнес слова, которые Писание Господина нашего Царя вкладывает в уста Пилата, снявшего с себя всякую ответственность за то, что может произойти в дальнейшем. Он снял рубашку, и Том подбежал, чтобы принять одежду отца. Двое младших сыновей Пола встали на колени прямо в пыль, чтобы снять с него обувь и носки, в то время как один из стариков опустился на четвереньки, подставив Полу спину, чтобы тот мог присесть, пока подростки выполняют свой долг. Если Пол переживет этот бой, об оказанных услугах вспомнят с благодарностью. Бекка была достаточно взрослой, чтоб знать, какой монетой альф расплачивается по своим долгам.
Ее отец тут единственный муж, но иногда — в определенных ситуациях — ему приходится делиться.
Что касается Адонайи, то он небрежно стряхнул с ног ботинки, а носки снял сам, не прибегая ни к чьей помощи. В отличие от Пола он оставил на себе рубашку. Бекка услышала шепот одного из своих родичей-мужчин, что Адонайя, должно быть, закрутил интрижку со смертью, если он дает па такое преимущество. Ведь ухватить человека за одежду куда проще, чем за его кожу. Одежда облегчает и захват приемом, ломающим ребра, и достижение такой позиции, когда шея противника оказывается в вашей власти. Тогда один поворот, и…
Бекка молилась, чтоб бой кончился вот так быстро и просто, вкладывая в это всю душу и сердце.
Затем один из пожилых мужчин вышел на площадку, где стояли Адонайя и Пол. Он поднял правую руку к ночному небу:
— Во имя Господа! — произнес он, резко опустил руку и отпрыгнул назад — в ту же неизвестность, где пребывал до того.
Бекка была поражена, так же как и ее отец, первым броском Адонайи. Ей он показался очень похожим на прямолинейную тактику девчонки Бабы Филы. Ее отец явно ожидал привычного борцовского кружения вокруг друг друга, позволяющего оценить противника, прежде чем войти в клинч. Однако, несмотря на неожиданность, рефлексы Пола оказались слишком хорошими для лихого наскока Адонайи, который, таким образом, извлек из него мало пользы. Пол встретил бросок Адонайи и его цепкие руки грудью и с силой ударил по ним молотом обеих сцепленных рук, тут же разорвав кольцо рук его противника. Еще один мощный удар обрушился на подбородок Адонайи, отбросив нападающего назад. Борьба началась.
Бекка просто физически ощущала напряжение в окружающей атмосфере, когда бой между мужчиной и юношей перешел в стадию чередования коротких схваток. Видно, Адонайя быстро израсходовал все новинки, загодя подготовленные для боя. Слева и справа от себя Бекка видела, как лица жен Пола проясняются, как в их позах исчезает напряженность. Теперь им казалось, что перед ними разыгрывается спектакль по мотивам старой знакомой сказки. Другие люди приходили сюда раньше, чтоб принять участие в игре, которую сейчас вел Адонайя, но конец был всегда один и тот же.
Кэйти откровенно улыбалась. Даже Хэтти разрешила себе сбросить маску неподкупного свидетеля; прямая линия крепко сжатого рта, казалось, дала трещину по углам. Бекка смотрела на это, не веря своим глазам. Для ее ма улыбка в такой момент… Для этой гордой Хэтти, хранительницы хуторских обычаев, любившей эти обычаи больше, чем она любила собственных детей… Если уж она вела себя таким образом, то у другой женщины могла бы просто вырваться благодарственная песнь!
— Молод еще… — пробормотала Рэй. Селена кивнула, подтверждая это заключение. Хотя Адонайе и удалось несколько раз удачно зажать Пола, но альф выворачивался из захвата, как будто это было для него самым привычным делом. Он даже не вспотел. Ему тоже хорошо было известно, чем этот бой должен окончиться. Время не подпирало.
— Очень юный; кто-то подложил ему большую свинью, уговорив его пойти на такое дело. — Эти слова, сказанные Рэй, передавались из уст в уста. Жены Пола — молодые и старые — чувствовали такое облегчение, что могли пожертвовать обреченному мальчику немножко жалости.
Все, кроме Тали. Бекка видела, как сжимаются ее кулаки, когда Адонайе удавалось ловко ухватить противника. Глаза молодой жены Пола светились, как угли, и вспыхивали, как пламя, ее губы раскрылись, а изо рта со свистом вырывалось дыхание, будто усилием воли она хотела перелить свои слабые силы в тело Адонайи. Бекка отвела глаза и спрятала лицо в теплую шейку Шифры.
В это время на ринге Пол схватил Адонайю за перед его рубашки и подтянул к себе. Тот резко и мощно нанес Полу удар головой в лицо, размозжив ему нос. Пол взвыл от боли. А хитроумный сын Заха легко отскочил назад и хищно осклабился, глядя, как альф вытирает поток крови, окрасивший его руку в ярко-красный цвет.
— Не ожидал, старичок? — крикнул Адонайя. — Лучше держись от меня подальше. А то как бы я тебя ненароком не зашиб. — А потом, широко раскрыв объятия, будто встречал любимую, позвал: — Вот он я!
Глаза Пола вспыхнули. Оскорбления Адонайи имели целью вывести Пола из себя, чтобы тот кинулся в бой очертя голову. Но Пол был слишком опытен, чтоб позволить кому-нибудь, кроме себя, контролировать свои действия. Он не шел на сближение.
Визгливый смех Адонайи разорвал ночь:
— Вот это дело, старичок! Держись за жизнь, пока можешь. Но не успеет еще рассвести, как ты превратишься в кусок мяса, который плугом закопают в землю, а заодно с тобой и все, что выросло из твоего семени. Твои сыновья станут моими слугами, твои дочери — моей забавой, а твои жены… — Его насмешки вызывали у Бекки ощущение мурашек, бегающих по всему ее телу. — Они же и так говорят между собой, что все, что у тебя ниже пупка, давно принадлежит могиле. Доставь удовольствие этим бедняжкам. Пол, отдай земле и все остальное.
Пол набрал в легкие воздуха.
— Я отдам земле кое-что побольше, — ответил он, и его голос был так тих, что Баба Фила громко спросила, что он оказал. Но прежде чем кто-нибудь успел ей ответить, Пол прыгнул вперед; на плечах его сидела смерть. Адонайя сделал неудачную попытку уклониться. Мощный толчок свалил его с ног, и он плашмя упал на землю. Пол попытался схватить его за горло, но бешенство, застилавшее ему глаза, оказалось плохим советчиком. Даже ребятишки, еще находящиеся под присмотром своих матерей, знали, как надо избавляться от такого захвата: выбросить с силой руки вперед — иначе их родичи наверняка не дали бы им времени дожить до второго урока. Адонайя выдвинул вперед свои напряженные руки, но желаемого результата не получил. Пол придавил его всем весом своего грузного тела. Барахтающийся и трепыхающийся юноша еще слабо сопротивлялся, но теперь все свелось к вопросу — кто тяжелее, у кого сильнее мускулы и крепче кость.
— Дерется, как баба, невзирая на свою хвастливость, — пробормотала Мишель. Бекка ясно различала множество оттенков презрения, вложенного в эти слова.
«Нет, я бы так драться не стала, — с удивлением поймала Бекка собственные мысли. — Если б я дралась с кем-то, кто гораздо крупнее меня, я бы всячески избегала клинча, пока мой противник не выдохся бы. Почему Адонайя старается приблизить конец поединка? Он быстр, он вполне мог бы уклониться от броска па и тянуть время. И все-таки он этого не сделал. Неужели он такой дурак, что стремится к смерти?»
Но в глубине сердца она знала, что это не так. Нет, Адонайя не дурак, он хитер, как лисица. Знание этого факта давало Бекке то, чего не могло бы ей дать наблюдение за боем, хотя бы оно и длилось целую ночь. И от этого знания пахло страхом.
В квадрате света Адонайя изо всех сил молотил кулаками в грудь его отца, а остальные мужчины с любопытством смотрели на это. Видимо, окончательное суждение уже было вынесено; уверенность в близкой победе Пола придавала атмосфере какую-то особую легкость, тем более радостную, что еще недавно эта атмосфера была полна сомнениями и дурными предчувствиями. Только приспешники Адонайи молчали, не обнаруживая ни особой печали, ни особого стыда за падение своего вожака и за его слабую и бессмысленную оборону. Пол уже просунул согнутую ногу под своего противника, готовясь перевернуть его, а потом сделать последний могучий рывок, чтобы переломить ему неподатливый позвоночник.
— Ради Бога, Пол, пощади его! — Все головы повернулись. Крикнул кто-то из членов стаи Адонайи — худенький парень со спутанными волосами и еле пробивающейся бородой. Даже Пол, все еще продолжая прижимать к земле Адонайю, взглянул туда же. И как будто в благодарность за отсрочку, а может, и в последней бесцельной попытке защитить себя руки Адонайи прикрыли его горло.
Только на мгновение. Ладони тут же отпустили ворот рубашки и снова сжались в кулаки. Левый ударил так слабо, что заставил Пола лишь бросить взгляд в том направлении, будто кто-то хлопнул его, отвлекая внимание. Правый кулак ударил сильнее — странный удар, нацеленный куда-то под мышку. Бекка нахмурилась, продолжая внимательно вглядываться в происходящее. Неужели Адонайя думает таким образом столкнуть с себя ее отца? Но почему, если удар такой пустяковый, как кажется, почему па издал такой страшный крик?
Почему он схватился правой рукой за левый бок — там, где находятся верхние ребра грудной клетки? Бекка постаралась припомнить уроки девушки Бабы Филы насчет того, как можно причинить противнику острую боль. Может, Адонайя случайно наткнулся на такое место? Но в этой части корпуса она такого места припомнить не могла. Правда, тот слабый удар не выглядел случайным — Адонайя не из тех, кто надеется на случай, особенно если на кон поставлена его собственная жизнь. У Бекки не было сомнения, что он хотел нанести именно такой удар и именно в то место, куда он попал.
Нет, о случайности следует забыть. Борьба возобновилась, но для наблюдательного взгляда Бекки было ясно — в ней присутствует какой-то элемент фальши, нечто, подозрительно напоминающее детскую игру. Адонайя снова принялся наносить Полу прежние слабые и бессмысленные удары. У встревоженных женщин Праведного Пути было слишком много поводов желать победы Полу, чтобы не задаваться вопросом: почему такой крепкий юноша, как Адонайя, показывает столь очевидную неподготовленность к борьбе? Бекке казалось, что она слышит, как они мысленно опровергают свидетельство собственных глаз: он молод, у него нет опыта, он плохо знает приемы, он действует под влиянием прихоти, молодые люди часто погибают под влиянием прихотей…
Но и хуторские мужчины были не лучше. Старшие боялись любых перемен в их жизни, а молодые? Они считали победу своего отца желанной лишь потому, что каждый из них считал именно себя тем человеком, который когда-нибудь убьет Пола. И никакой аутсайдер не имеет права красть у них из-под носа эту славу.
Все смотрели, но никто не видел.
Дождь слабых, скользящих ударов Адонайи должен был служить лишь для отвлечения внимания. Их раздражающая барабанная дробь очень быстро заставила Пола забыть о том невероятно болезненном толчке, который враг нанес ему куда-то под мышку. Он еще сильнее навалился на Адонайю и все свое искусство направил на то, чтоб перевернуть противника, как черепаху. Ему оставалось только убить, а уж тогда можно будет выслушать восторженные крики жен.
Но мир вдруг рухнул и покатился под наводящим ужас небом куда-то, где течение времени страшно замедлилось, а привычные движения лишились смысла.
Неужели Бекка одна заметила ту судорогу, которая прошла по рукам ее отца? Его челюсть отвисла, рот безвольно приоткрылся. Огромные лапищи, вцепившиеся в плечи Адонайи, побелели от напряжения — сила вытекала из пальцев Пола. Бекка прижала сестренку к груди еще крепче, увидев, как левое колено Пола вдруг подогнулось и он упал.
А может, это был результат действий Адонайи — того точно продуманного, молниеносного движения, с которым его колено с силой взлетело вверх, нанеся удар меж раздвинутых ног Пола и отбросив его влево?
Адонайя откатился в другую сторону — свободный от клинча — и уже успел вскочить на ноги, пока Пол все еще извивался в пыли. Сильный удар босой ногой попал в уже окровавленное лицо Пола в тот самый момент, когда он пробовал встать. Однако Бекка видела, что Пол рухнул еще до того, как получил этот удар.
Все было неправильно. Все казалось чем-то нереальным. Неужели это видела только она одна или же все произошло так быстро, что остальные не успели осмыслить происходящее? Да и как вообще эти люди, зашоренные собственными интересами, всецело зависящими от того, чем кончится бой, могли вообще что-то заметить? Никогда еще Бекка не чувствовала себя такой одинокой. Независимо от того, насколько был силен удар ноги Адонайи, Бекка знала — ее па обладал такой силой, которая позволила бы ему легко перенести и гораздо более сильный удар. И если Адонайя сейчас показал столь высокое понимание искусства боя, то почему ничего подобного он не проявил на празднике Окончания Жатвы?